Федерико Гарсиа Лорка
Стихотворения. Проза. Театр
В. Алейсандре. Федерико
Перевод Н. Малиновской
Федерико сравнивали с ребенком, а можно – и с ангелом, с водой («сердце мое – капля чистой воды», как написал он в письме), со скалою; но случались минуты – и они потрясали, – когда он был буйным, гулким и сказочным, как дикий лес. Каждый узнавал в нем свое. А для нас, тех, кто близко знал его и любил, Федерико оставался собой – единственным на свете, тем же самым и всякий раз иным – изменчивым, как сама Природа. Утром его смех был свежим и переливчатым, точно ручей, в который хочется окунуть лицо. Днем он казался зеленым лугом, жаркой пустошью, шелестом серых олив над охристой землею – и менялся, как меняется на свету испанская даль. Глаза его сияли или гасли, смотря по тому, что было у него на душе, а может, и от того, кто оказывался перед ним в ту минуту. Случалось мне видеть Федерико и ночами, когда он поднимался вдруг к тем таинственным сомнамбулическим перилам, когда луна светила ему одному и серебрила его лицо, когда ветер вздымал к небу его руки, а ноги его корнями врастали в глуби – в глубь времен, в глубь нашей земли, отыскивая в безднах зерна мудрости, которая опаляла его лоб, жгла ему губы, горела в его зачарованных глазах. Нет, тогда он не походил на ребенка. То было не детство, а старость, да, старость, и более того – древность, миф, сказка. И, не сочтите сравнение неуместным, только старик кантаор или старая цыганка-плясунья, застывшая каменным изваянием, могли бы встать с ним рядом. Только андалусские скалы в ночном сумраке, вросшие в эту землю еще с незапамятных времен, могли бы назвать его братом.
Никто не сумел разгадать Федерико. Подобно смерчу, он заставал врасплох и увлекал за собой – всегда невольно сравниваешь его с чем-то первозданным. Он бывал нежен, как морская раковина. Распахнут в удивительной смуглой улыбке, как дерево на ветру. Пылок и неудержим, как всякое существо, рожденное свободным. А что до творчества, то здесь его вел первобытный материнский инстинкт – сродни тому, что властвовал над другим гением – Гёте. Правда, самообладание, с которым сей небожитель обуздывал свои порывы и страсти, принуждая их служить разуму и призванию, осталось недоступным Федерико. Он светился вдохновением, и его жизнь, созвучная его поэзии, была торжеством свободы. В его жизни и его стихах трепещет один дух и бурлит – с той же страстью – одна кровь, они изначально и навеки неразделимы. Это и еще очень многое роднит Федерико с Лопе.
Казалось, Федерико шел по жизни чудотворя, не касаясь земли; он являлся нам, как крылатый гений, осеняя благодатью, дарил счастье и исчезал, точно солнечный луч, – ведь он сам был светом. Он волхвовал для нас – развеивал печаль, заклинал беду, привораживал радость и, повелитель теней, разгонял их. Но иногда, наедине с собой, я вспоминаю другого Федерико – неведомого многим: одинокий (чего никак нельзя было заподозрить, зная стремительный водоворот его торжествующей жизни), одинокий и страстный человек, рыцарь печали. Я уже говорил о том, каким становился Федерико ночами, когда лицо его заливал стылый лунный свет и, впитывая желтизну, оно каменело, как застарелая боль. «Что с тобой, сын?» – казалось, говорила луна. «Земля во мне болит, земля и люди, плоть и душа, моя и всех, кто един со мною».
Поздно ночью, покидая таверну или просто бродя по городу среди людских теней, Федерико возвращался из радости, словно из дальних стран на суровую землю, где боль непреложна и зрима, будто сама земля. Поэт, думается мне, устроен так, что границ между его плотью и миром не существует. Внезапное и долгое молчание Федерико походило на молчание реки; тогда, ночью, я слышал, как сквозь него, сквозь его тело и душу, темной рекой текут чужая кровь, боль и память, биясь его сердцем; он и все люди на свете сливались тогда в одно существо – так воды сливаются в реку и становятся ею. Тот верховный час немоты был часом поэта, часом одиночества, щедрого одиночества, когда поэт ощущает себя голосом всех людей, сколько ни есть их на земле.
Все же не радость была сутью его сердца. Он мог вместить всю радость мирозданья, но не радость озаряла глуби его души – на то он и великий поэт. Те, кому Федерико запомнился беззаботной птахой в ярком оперении, не знали его. У Федерико было страстное сердце – таких немного; он умел любить – страдание отметило его благородный лоб своей печатью. Он любил, о чем многие и не подозревали. И страдал, о чем, думаю, не знает никто. Я вечно буду помнить тот день, когда Федерико, незадолго до отъезда в Гранаду, прочел мне свои последние стихи из книги, которую ему не суждено было дописать. То были «Сонеты темной любви» – воплощенный порыв, страсть, смятение и счастье, чистейший памятник любви, изваянный из стихий: души, тела и растерзанного сердца поэта. Я взглянул на него и не мог отвести глаз: «Господи, какая душа! Как же ты любил, сколько же ты выстрадал, Федерико!» Он посмотрел на меня и улыбнулся своей детской улыбкой – при чем тут я?.. Если эта книга не пропала, если отыщется когда-нибудь эта рукопись, к славе испанской словесности и к радости грядущих поколений, то все они, сколько ни будет их до скончания нашего языка, поразятся и узнают наконец цену и неповторимому дару поэта, и неповторимой глубине его сердца.
Висенте Алейсандре
Ранние строки
Перевод А. Гелескула
Первая страница
Есть горы – под небосводомони завидуют водами как отраженье небапридумали звезды снега.И есть иные горы,но та же у них тоска,и горы в тоске по крыльямпридумали облака.Из неоконченной поэмы
I
Первое утробыло бездонным оком,когда из-под век непроглядныхвыглянул жаркий зрачок.В потемках лесные листьяукрыли гнездовье мысли.Родник выведывал тайны,а звездочки-непоседысбегались послушать сказкуи важно вели беседы.И Бог был еще бездетным,а мир наш – еще в зачатке.Все было простым и ясными не играло в прятки.Вино предвкушали гроздья,колосья хлеб предвкушали.Родник предчувствовал жажду,а ветер – флаги и шали.Но всё – и малая птаха,и горный кряж – содрогалосьи не скрывало страха.А бедные розы,предвидя трескучие рифмы,роняли свои лепесткина прибрежные рифы.И жаждали мифы,во тьме вырастая громоздко,вклубиться туманомв извилины первого мозга.Каштановый проливень медазаигрывал с ядом.Ягненок и левжили рядом,голубка летала к орлице.Ростки философийГосподь еще прятал в теплице.И все было дивным, посколькуеще не нашло примененья.Ни омуты смерти,ни времени ржавые звенья.II
Господь шестидневьяеще не оброс бородою,и детской улыбкойсветилось лицо молодое.Два огненных рогана лбу красовались высоком,и на спину гриваспадала курчавым потоком.Свой смех обращал он в созвездья,а слезы в каменья,был первым арфистоми страстным любителем пенья.Неистовый нравом,свои обуздал он желанья,поглядывал на ангелиц,но уже с расстоянья.Он был молодым и красивым,творец безбородый,великий ваятель,гончар человечьего рода.III
Был первый рассвет,и на первом рассветемужчина и женщинаспали, как дети.Но солнце взошло,и проснулась от жарау древа познаньяприлегшая пара.Играя листвой,они подняли гам,и яблоко сердцемупало к ногам.Оно обещалодар слова бесценный,свободу душии наказ беспременныйберечь от ярма эту душу живую,и вкус непокорностии поцелуя.Адам был чернющим,а Ева – светлее,но оба страшны.Не волосья, а змеи.Тигриное тело бугрилось от мощи.Баюкали их предрассветные рощи.Но стало светать,и на самом-то делеони родились,когда яблоко съели.И только тогдаоткрыли имдушу вино и вода.Песнь о котах
Домашний Мефистофельна солнце спозаранкушлифует элегантность и львиную осанку.Мой кот весьма воспитан —проказлив, но приветлив.К тому же музыкален и крайне привередлив:Бетховен не по вкусу,а Дебюсси – шарман.И по ночам, бывает, мой пылкий меломанвозьмет да и пройдется по всей клавиатуре.И рад! Парижский гений сродни его натуре.Наверно, в прежней жизниконкистадор гармонийловил мышей в подвалах одной из филармоний.Он понял и упрочил, отстаивая твердо,новаторскую прелесть кошачьего аккорда —из нот дождя и ветра ночная мешанинаменя с котом чарует и бесит мещанина.Спасибо и на том.Кота французы любят. Верлен был сам котом.Как дивно он мурлыкал капризнице-луне,терпел от насекомых, топил себя в вине,угрюмый кот бездомный, задира и притвора,среди котов церковных как белая ворона…Кота французы любят, как мы – тореадора,как любит ночь Россия или Китай – дракона.Коты потусторонни. Былые божества,они не растеряли секрета волшебства.Не учит ли нас жизни котовий взгляд сонливый?«Любовные приливы, любовные отливы.Ритм жизни. И не только бесплотные глаголы,но все – и свет, и розы, и звезды не бесполы».Он щурится – и светомдуши его зеленой пропитанная мгламаячит силуэтом бесовского козла.Котовьи души древни, их души – андрогины,В них женская истома и мужеская ярость.И странны эти души, беспутны и невинны,любовно сочетают и молодость, и старость.Мой кот, Филипп Испанский, с презреньем сюзеренасобак корит за верность, а крыс – за лизоблюдство,приемлет подношенья спокойно и надменнои свысока взирает на наши безрассудства.В котах я чту великих наставников печали,ведь кот любой эпохи – знаток ее болезней.Игрушками прогресса разнеженный в началенаш век траншей и танков чем дальше, тем железней.Мы горести лелеем, растим и умножаем,без истины дичаем и стелемся бурьяном.Посеянные зерна вернутся урожаем —котам это известно не хуже, чем крестьянам.Коты на сов похожи. Согласно планам Богабыла первоначально порода их крылатаи с полчищем исчадий, которых от порогагонял святой Антоний, была запанибрата.Во гневе кот ужасен и сущий Шопенгауэр —раздувший баки демон с чертами шарлатана.Обычно же коты степенны, даже чванныи все в одном согласны – что человек ничтожен,что смерти не минуешь, а раньше или позже —неважно. Так возляжем на солнечное ложе!Улегся под часами красавец мой глазастыйи спит под колыбельный, заупокойный звон.И что ему стенанья сыча Экклезиастаи вся твоя премудрость, о дряхлый Соломон!Спи, воплощенье лени, блаженно и невинно,пока свожу я счеты с ушедшим навсегдаи над моей печалью смеется пианино,показывая зубы – оскал угля и льда.И помни, сытый соня, что век кошачий краток,что бродит твой сородич, голодный и ничей,что корчатся бродяги от меткости рогатоки гибнут, как Сократы,прощая палачей…Ничем не дорожите, чурайтесь суетыи грейтесь на припеке, блаженные коты!* * *
Случается, слезами горло сдавит,а сердце вдруг возьмет и улыбнется.Случается, надежда налукавит,а наяву химерой обернется.Мы свечи, неразборчивой рукоюзажженные в холодном запустеньи.Огня и света силой колдовскоюразбуженные, спугнутые тени.И сердце плачет…И втайне мы противимся мгновеньям,когда нас теплый свет переполняетнадеждой и весенним дуновеньем.А сердце плачет…* * *
Вечерний ветер в деревьяхиграет их голосами.Колосья смотрят на звездыи тускло светятся сами.Уходит закат в потемки,в курящийся росный ладан.Рассыпав янтарные четки,уходит, никем не разгадан.* * *
Ночь новолунья —полог равнинный.День вырастаетснежной вершиной.Ночи – равнины,дни – это кручи.Ночи все слезней,дни все певучей.Черная луна
У песни ночнойесть непроглядные далии небо с черной луной.И есть у песни земля,где ждут луну наковальни,кровавый отсвет суля.Сборы
Краски в мешке заплечном —скрашивать мысливстречным.Пару платков в карманы —стягивать наши раны.И пара глотков во фляге —жаждущему бродяге.Miserere
Песня крушит года.(Этим она горда.)Ранит навек сердца.(Это ее беда.)И бередит гроба.(Это ее мольба.)
Книга стихов
Весеннняя песня
Перевод И. Тыняновой
I
Выходят веселые детииз шумной школы,вплетают в апрельский ветерсвой смех веселый.Какою свежестью дышитпокой душистый!Улица дремлет и слышитсмех серебристый.II
Иду по садам вечерним,в цветы одетым,а грусть я свою, наверно,оставил где-то.На кладбище, над черепамизабывших время,трепещет земля цветами,взросло их семя.И кипарисы, покрытыпыльцою нежной,вперили пустые орбитыв простор безбрежный,качая своей утомленнойглавой зеленой.Апрель, ты несешь нам звезды,вешние воды,зажги золотые гнездав глазах природы!Как улитка отправилась путешествовать и кого она встретила в пути
Перевод И. Тыняновой
Воздух тихого утракак-то по-детски нежен,протягивают деревьяруки свои к земле.Колеблющимся туманомпокрылись поля и посевы,и в воздухе ткут шелковинкипауки для своих сетей —сверкающие дорожкина голубом стекле.А рядом, под тополями,ручей, напевая песню,по зеленой траве бежити мирная улитка,мещаночка с тропинки,смиренная простушка,глядит на широкий мир.Вокруг тишинабезмятежна.Улитка вздохнула украдкойи, бросив дом и хозяйство,тронулась в путь-дорогу,чтоб край тропинки увидеть.Ползет себе странница нашаи вот набрела на место,где плющ по земле разросся,вплетаясь в крапиву. Чинносидели там две лягушки,на утреннем солнце греясвои старушечьи кости.– Все эти новые песни, —ворчала одна лягушка, —поверь, ни гроша не стоят!– Подруга, – ей отвечаладругая лягушка, слепаяи сильно помятая с виду, —когда я была девчонкой,я верила: Бог услышиткогда-нибудь нашу песнюи сжалится он над нами.С тех пор прожила я долгои уж ни во что не верюи петь совсем перестала…Так жаловались лягушкии милостыню просилиу резвого лягушонка,который с нахальной минойпрыгал рядом по травке.И вот перед темным лесомулитка остановилась.Хочет кричать. Не может.Лягушки к ней подскочили.– Бабочка это, что ли? —спросила слепая лягушка.– Ты разве не видишь рожки? —подруга ей отвечала. —Это улитка. Скажи нам,улитка, ты издалёка?– Живу я не очень близкои хочу домой поскорее.– Улитки очень трусливы, —сказала слепая лягушка.– Умеешь ты петь? – Не умею, —улитка в ответ. – А молиться?– Меня не учили, нет.– А в вечную жизнь ты веришь?– А что это?– Это значитжить вечно в реке прозрачнойс цветущими берегами,где много прекрасной пищи.– Да что вы? А мне говорилапокойная бабушка в детстве,что я после смерти будуползать по нежным листьямсамых высоких деревьев.– Еретичка была твоя бабка!Мы говорим тебе правду,а не веришь – заставим верить! —разбушевались лягушки.– Зачем я ушла из дому? —плачет улитка. – Я верюв вечную жизнь, конечно,вы правы… —Тогда лягушкизадумчиво удалились,а наша улитка в страхепоспешила в лес углубиться.Две нищенки, две лягушкизастыли подобно сфинксам.Одна из подруг спросила:– Ну, в вечную жизнь ты веришь?– Не верю, – ответила грустнослепая больная лягушка.– Зачем мы тогда улиткесказали, что надо верить?– Затем, что… Сама не знаю, —вздохнула слепая лягушка, —я не могу без волненьяслышать, как наши детиквакают, сидя в канаве,и призывают Бога…А бедная улиткавернулась назад. Тропинкапустынна. Горячий ветерзастыл в тополях высоких.И тут повстречалась улиткас красными муравьями,они, суетясь и толкаясь,тащили полуживогомуравья, у которого сильнопереломаны усики были.Воскликнула наша улитка:– Мурашеньки, остановитесь!За что наказать хотитевашего бедного братца?Расскажите мне, что он сделал?Я вас рассужу справедливо.Ты сам расскажи, не бойся.Тогда муравей полумертвыйсказал тихонько и грустно:– Я, знаете, видел звезды.– Звезды? Что это значит? —кричат муравьи возмущенно.Да и улитка тожеспросила задумчиво: – Звезды?– Да, – муравей отвечает, —я видел звезды, поверьте.Я поднялся высоко,на самый высокий тополь,и тысячи глаз лучистыхмою темноту пронзили. —Тогда спросила улитка:– Но что же такое звезды?– А это огни, что сияютнад нашею головою.– Но мы их совсем не видим! —сердясь, муравьи возражают.А улитка: – Слаба я зреньем,вижу не выше травки.Тогда муравьи вскричали,усиками вращая:– Тебя мы убьем. Ленив тыи развращен. Ты должентрудиться, не глядя в небо.– Звезды я видел, звезды, —раненый им отвечает.Тогда изрекла улитка:– Оставьте его, идитесвоею дорогой, братья.Наверно, ему недолгожить на земле осталось.Пчела пролетела, разрезавмедовыми крыльями воздух.Муравей, умирая, дышитсвежей вечерней прохладойи шепчет: – Пришла ты за мною,унеси меня к звездам, пчелка.Видя, что он уже умер,муравьи разбегаются в страхе.Улитка, вздохнув украдкой,прочь поползла в смущенье,словно пред ней раскрыласьвечность на краткий миг.– Нет у тропинки края,верно, ведет она к звездам, —восклицает она печально. —Только мне до них не дойти.Уж больно я неуклюжа,мне лучше о звездах забыть.Туман висит над полями,и солнце лучом дрожащимпо колокольням дальнимпод вечерний звон скользит.А мирная улитка,мещаночка с тропинки,в смущенье с тоскою страннойглядит на широкий мир.Прерванный концерт
Перевод Б. Слуцкого
Гармония ночи глубокойразрушена груболуной ледяной и сонной,взошедшей угрюмо.О жабах – ночей муэдзинах —ни слуху ни духу.Ручей, в камыши облаченный,ворчит что-то глухо.В таверне молчат музыканты.Не слышно ни звука.Играет звезда под сурдинкунад зеленью луга.Уселся рассерженный ветергоре́ на уступы,и Пифагор, здешний тополь,столетнюю рукузанес над виновной луною,чтоб дать оплеуху.Малая песня
Перевод М. Самаева
У соловья на крылахвлага вечерних рос,капельки пьют луну,свет ее сонных грез.Мрамор фонтана впиталтысячи мокрых звезди поцелуи струй.Девушки в скверах «прощай»вслед мне, потупя взгляд,шепчут. «Прощай» мне вследколокола говорят.Стоя в обнимку, деревьяв сумраке тают. А я,плача, слоняюсь по улице,нелеп, безутешен, пьянпечалью де Бержеракаи Дон-Кихота,избавитель, спешащий на зовбесконечного-невозможного —маятника часов.Ирисы вянут, едвакоснется их голос мой,обрызганный кровью заката.У песни моей смешнойи пыльный наряд паяца.Куда ты исчезла вдруг,любовь? Ты в гнезде паучьем.И солнце, точно паук,лапами золотымитащит меня во тьму.Ни в чем мне не знать удачи:я как Амур-мальчуган,и слезы мои что стрелы,и сердце – тугой колчан.Мне ничего не надо,лишь боль с собой унесу,как мальчик из сказки забытой,покинутый в темном лесу.Старый ящер
Перевод И. Тыняновой
На узенькой тропинкемаленький старый ящер(родственник крокодила!)сидел и думал.В своем сюртуке зеленом,похожий одновременнона дьявола и на аббата,подтянут, весьма корректен,в воротничке крахмальном,глядел он солидно и важно,словно старый профессор.Эти глаза артистас неудавшеюся карьерой,как печально они провожалиумирающий вечер!Вы только в сумерки, друг мой,совершаете ваши прогулки?Вы ходите разве без трости,дон Ящер? Ведь вы стары,и дети в деревне могутнапугать вас или обидеть.Что ищете вы на тропинке,близорукий философ?Взгляните, разорвано небопризрачными тенямиавгустовской вечерней прохлады!Вы просите подаяньяУ тускнеющего небосвода?Осколок звезды иль каплюлазури?Вы, может, читалистихи Ламартина, хотитенасладиться серебряной трельюпевчих птичек?(Ты смотришь на пламя заката,и глаза твои заблестели —о грозный дракон лягушек! —человеческими огоньками.И плавают челны-мыслибез руля и ветрил, качаясьв подернутых тенью водахтвоих зрачков потемневших.)Пришли вы, быть может, в надеждекрасавицу ящерку встретить,зеленую, словно колосв мае,гибкую, словно былинканад тихой заводью сонной?Она вас отвергла, я знаю,и покинула ваше поле…О, где ты, счастливая младость,любовь в камышах душистых?!Но к черту! Не унывайте!Вы мне симпатичны, право.Девиз: «Я противопоставляюсебя змее», – недаромначертан на вашем солидномепископском подбородке.Уже растворилось солнцев тумане между холмами,по дороге, пыль подымая,двинулось стадо.Пора на покой, дружище,сойдите с тесной тропинки,ступайте домой, и хватитдумать!Успеете налюбоватьсяна звезды и на небо,когда не спеша вас будутесть черви…Вернитесь в свой дом скореепод поселком сверчков болтливых!Спокойной вам ночи, друг мой,дон Ящер!Поле уже безлюдно,холмы погрузились в сумрак,и дорога пустынна;лишь время от времени тихокукует кукушка где-тов тополях темных.Колосья
Перевод О. Савича
Пшеница отдалась на милость смерти,уже серпы колосья режут.Склоняет тополь голову в беседес душою ветра, легкой, свежей.Пшеница хочет одного: молчанья.На солнце отвердев, она вздыхаетпо той стихийной широте, в котороймечты разбуженные обитают.А день,от света и звучанья спелый,на голубые горы отступает.Какой таинственною мысльюколосья заняты до боли?И что за ритм мечтательной печаливолнует поле?..На старых птиц похожие колосьявзлететь не могут.В их головках стройныхиз золота литого мозг,черты лица спокойны.Все думают о том же,размышляянад тайною, глубокой и тяжелой.Живое золото берут из почвы,и жар лучей, как солнечные пчелы,сосут и одеваются лучами,чтоб стать душой муки́ веселой.Вы наполняете меня, колосья,веселою печалью!Придя из дальней глубины веков,вы в Библии звучали;согласным хором лир звените вы,когда вас тишиной коснутся дали.Растете вы, чтоб накормить людей.А ирисы и маргаритки в полерождаются всему наперекор.Вы – золотые мумии в неволе.Лесной цветок рождается для сна,для жизни умереть – вот ваша доля.Если б мог по луне гадать я
Перевод Я. Серпина
Я твое повторяю имяпо ночам во тьме молчаливой,когда собираются звездык лунному водопоюи смутные листья дремлют,свесившись над тропою.И кажусь я себе в эту порупустотою из звуков и боли,обезумевшими часами,что о прошлом поют поневоле.Я твое повторяю имяэтой ночью во тьме молчаливой,и звучит оно так отдаленно,как еще никогда не звучало.Это имя дальше, чем звезды,и печальней, чем дождь усталый.Полюблю ли тебя я снова,как любить я умел когда-то?Разве сердце мое виновато?И какою любовь моя станет,когда белый туман растает?Будет тихой и светлой?Не знаю.Если б мог по луне гадать я,как ромашку, ее обрывая!Дождь
Перевод В. Парнаха
Есть в дожде откровенье – потаенная нежность,и старинная сладость примиренной дремоты,пробуждается с ним безыскусная песня,и трепещет душа усыпленной природы.Это землю лобзают поцелуем лазурным,первобытное снова оживает поверье.Сочетаются Небо и Земля, как впервые,и великая кротость разлита в предвечерье.Дождь – заря для плодов.Он приносит цветы нам,овевая священным дуновением моря,вызывает внезапно бытие на погостах,а в душе – сожаленье о немыслимых зорях,роковое томленье по загубленной жизни,неотступную думу: «Все напрасно, все поздно!»Или призрак тревожный невозможного утраи страдание плоти, где таится угроза.В этом сером звучанье пробуждается нежность,небо нашего сердца просияет глубоко,но надежды невольно обращаются в скорби,созерцая погибель этих капель на стеклах.Эти капли – глаза бесконечности – смотрятв бесконечность родную, в материнское око.И за каплею капля на стекле замутненном,трепеща, остается, как алмазная рана.Но, поэты воды, эти капли провидятто, что толпы потоков не узнают в туманах.О мой дождь молчаливый, без ветров,без ненастья,дождь спокойный и кроткий, колокольчик убогий,дождь хороший и мирный, только ты – настоящий,ты с любовью и скорбью окропляешь дороги!О мой дождь францисканский, ты хранишьв своих капляхдуши светлых ручьев, незаметные росы.Нисходя на равнины, ты медлительным звономоткрываешь в груди сокровенные розы.Тишине ты лепечешь первобытную песнюи листве повторяешь золотое преданье,а пустынное сердце постигает их горьков безысходной и черной пентаграмме страданья.В сердце те же печали, что в дожде просветленном,примиренная скорбь о несбыточном часе.Для меня в небесах возникает созвездье,но мешает мне сердце созерцать это счастье.О мой дождь молчаливый,ты – любимец растений,ты на клавишах звучных – утешение в боли,и душе человека ты даришь тот же отзвук,ту же мглу, что душе усыпленного поля!Есть души, где скрыты…
Перевод М. Кудинова
Есть души, где скрытыувядшие зори,и синие звезды,и времени листья;есть души, где прячутсядревние тени,гул прошлых страданийи сновидений.Есть души другие:в них призраки страстиживут. И червивыплоды. И в ненастьетам слышится эхосожженного крика,который пролился,как темные струи,не помня о стонахи поцелуях.Души моей зрелостьдавно уже знает,что смутная тайнамой дух разрушает.И юности камни,изъедены снами,на дно размышленияпадают сами.«Далек ты от Бога», —твердит каждый камень.На мотив ночи
Перевод Б. Дубина
Страшно мне туманомзатканного лугаи сырых обочинс палою листвою.Если задремлю я,разбуди, подруга,отогрей дыханьемсердце неживое.Что за эхо дошлои откуда?Это ветер в стекло,мое чудо!Нес тебе мониста,где горели зори.Что же на дорогеброшен, обделенный?Без тебя и птицавысохнет от горя,и не брызнет сокомвиноград зеленый.Что за эхо дошлои откуда?Это ветер в стекло,мое чудо!И никто не скажет,сказка снеговая,как тебя любил яна рассвете мглистом,когда моросилоне переставаяи сползали гнездапо ветвям безлистым.Что за эхо дошлои откуда?Это ветер в стекло,мое чудо!Деревья
Перевод М. Самаева
Деревья,на землю из сини небеспали вы стрелами грозными.Кем же были пославшие вас исполины?Может быть, звездами?Ваша музыка – музыка птичьей души,божьего взораи страсти горней.Деревья,сердце мое в землеузнают ли ваши суровые корни?Солнце село
(Август 1920)
Перевод Н. Ванханен
Солнце село. Деревьямолчат задумчивей статуй.Печаль жерновов застывших,нивы,дочиста сжатой!Пес лишился покоя,Венеру в небе почуя —яблоко налитое,не знавшее поцелуя.Пегасы росного лета,звенят комары в зените.Пенелопа лунного светапрядет вечерние нити.«Уснешь – спасешься от волка!» —толкуют овцы ягнятам.«Осени ждать недолго?» —шепчет цветок примятый.Скоро, порой вечерней,сойдут пастухи с отрога,дети возле харчевниначнут играть у порогаи песен любовных грустьприпомнят старые стены,что знают их наизусть.Алмаз
Перевод В. Парнаха
Острая звезда-алмаз,глубину небес пронзая,вылетела птицей светаиз неволи мирозданья.Из огромного гнезда,где она томилась пленной,устремляется, не зная,что прикована к вселенной.Охотники неземныеохотятся на планеты —на лебедей серебристыхв водах молчанья и света.Вслух малыши-тополькичитают букварь, а ветхийтополь-учитель качаетв лад им иссохшею веткой.Теперь на горе далекой,наверно, играют в костипокойники: им так скучновесь век лежать на погосте!Лягушка, пой свою песню!Сверчок, вылезай из щели!Пусть в тишине зазвучаттонкие ваши свирели!Я возвращаюсь домой.Во мне трепещут со стономголубки – мои тревоги.А на краю небосклонаспускается день-бадьяв колодезь ночей бездонный!Баллада морской воды
Перевод А. Гелескула
Море смеетсяу края лагуны.Пенные зубы,лазурные губы…– Девушка с бронзовой грудью,что ты глядишь с тоскою?– Торгую водой, сеньор мой,водой морскою.– Юноша с темной кровью,что в ней шумит не смолкая?– Это вода, сеньор мой,вода морская.– Мать, отчего твои слезыльются соленой рекою?– Плачу водой, сеньор мой,водой морскою.– Сердце, скажи мне, сердце, —откуда горечь такая?– Слишком горька, сеньор мой,вода морская…Море смеетсяу края лагуны.Пенные зубы,лазурные губы…
Сюиты
Ночь
(Сюита для трепетного голоса и фортепьяно)
Перевод Н. Ванханен
Пассажи
Со всех сторонбезлюдье.Со всех сторон.Сиротский звонсверчка.Сиротский звон.Сон бубенцаво мраке.Сон…Прелюдия
Волне спешаопускает ресницы.В стойле жара…Это прелюдия ночидлится.Уголок неба
Старыезвезды —глаза их слезятся от света.Юныезвезды —подсинены сумеркилета.(На взгорье, где сосны в ряд,огни светляков горят.)Все вокруг
Ладони ветра живыенебесные гладят щеки —за разом раз,за разом раз.У звезд глаза голубыестянулись в узкие щелки —за глазом глаз,за глазом глаз.Звезда
Эта звезда не сморгнет никогда —без век, без ресниц звезда.– Где же она?– Эта звездав сонной водепруда.Перелесок
Дорога в город Сантьяго.(Я ехал туда влюбленным,и пела в ночь полнолуньяптица-сестрица,птица-певуньяна ветке в цвету лимонном.)Одинокая
Это звезда романтических грез(для магнолийи роз).Она себе светила сама,пока не сошла с ума.Та-ра-ри,та-ра-ра.(В хижине мрака,в болоте,славно, лягушки, поете.)Мать
Большая Медведицакверху брюшкомкормит созвездья своим молоком.Ворчит,урчит:дети-звезды, ешьте, пейте,светите и грейте!Воспоминание
Донья Луна к нам не пришла:обруч гоняет она.Вечно смешлива и веселалунная донья Луна.В час ухода
Погаснувшие звездыплывут в последний путь…Вот горе,вот беда!Куда они, куда?…чтоб рано или позднов лазури затонуть.Вот горе,вот беда!Куда они, куда?Комета
Приклеен хвост к комете:на Сириусе – дети.
