Помоги проекту - поделись книгой:
У некоторых комаров животы и впрямь раздуты от гемоглобина. Я показал на кишащую личинками лужу и, почесывая голову, спросил:
– Вы говорите, кража насекомых из лаборатории исключена. А вырастить собственную колонию анофелесов возможно?
Моя собеседница посмотрела на монитор, где мерцали сотни цифр, и выключила компьютер.
– Сырость, тепло, кровь – дьявольская троица. Для размножения личинок, обитающих в водной среде, необходима стоячая вода. За теплом этим летом далеко ходить не надо: такая жара… А что касается крови… Мышь, кошка, собака, обезьяна – любое животное подойдет. Остальное сделается само собой: самка анофелеса каждые три дня в течение всей свой жизни, то есть около месяца, будет откладывать по две сотни яиц и…
Я судорожно сглотнул.
– Вы… вы хотите сказать… что за несколько недель от одного самца и одной самки можно получить армию в несколько тысяч насекомых-убийц?
Она сдержанно улыбнулась:
– Ну, это вы хватили! Нет-нет! Плазмодии по наследству не передаются, все личинки всегда здоровы – и слава богу! Не то человеческий род давно был бы истреблен!
Я нахмурился:
– Однако профессор Дьямон упоминал о сорока процентах зараженных анофелесов…
– Да, и это странно, потому что единственная возможность для особи сделаться переносчиком болезни – высосать кровь у носителя малярии.
Мне стало трудно дышать, и я спросил дрогнувшим голосом:
– Вам известно, что мы нашли женщину, умершую от этой болезни?
– Конечно. В церкви – вы о ней?
В голове моей уже складывались сценарии один другого чудовищнее, и тело в ответ покрылось гусиной кожей.
– Вам нехорошо, мсье Шарко?
Я прислонился к стене:
– Извините… Я почти не спал. И потом… не каждый день узнаешь, что можешь умереть от малярии.
Калипсо сняла шапочку, тряхнула своей невероятной смоляной гривой и снова упрятала волосы под белую ткань.
– Не стоит нервничать, пока вам ничего не угрожает. Даже если вы в самом деле заразились, у паразитов сейчас инкубационный период, и весьма эффективный препарат, который вам назначен, должен очень быстро помочь.
– Ага, должен! При условии, что мои анофелесы не окажутся резистентными и что сам я не попаду в процент неизлечимых! Так ведь?
– Так, если вы предпочитаете видеть все в черном цвете.
Мне с трудом удалось вернуться к делу:
– По словам судмедэксперта, жертва проглотила большое количество меда. Считается, что это привлекло сфинксов, а можно ли сказать то же самое о комарах?
Она кивнула:
– Цветочный мед, необработанный, в естественном состоянии содержит молочную кислоту, органическое соединение, которое возбуждает и привлекает комаров. При этом съеденный мед – благодаря высокому содержанию в нем сахара – очень быстро усваивается организмом, молочная кислота, так же как минеральные соли, витамин С или аммиак, попадает через поры кожи в пот – и укус гарантирован. – (Никогда не думал, что человек с темной кожей может так побледнеть…) – Понимаю, к чему вы ведете… Вы думаете, эта женщина послужила… резервуаром для плазмодия?
– Вы выращиваете здоровых анофелесов, похищаете человека, зная, что он болен малярией, спускаете на него тучу комаров, а для того, чтобы укусов было больше, пичкаете жертву медом и… бреете ее с ног до головы: череп, брови, волосы на лобке… Затем, когда, по вашим расчетам, до смерти жертвы остается четыре или пять дней, вы, располагая к этому времени неограниченным запасом переносчиков болезни, ее изолируете. Следы от комариных укусов исчезают, не оставив на теле никакого следа, а следствие заходит в тупик… Логика безупречная…
Я не осмеливался даже вообразить, что пришлось вытерпеть этой женщине. Комары истязали ее целыми днями: налетали со всех сторон гудящими тучами, облепляли голову, лицо, половые органы, высасывали отовсюду кровь, ползали по веревкам, которыми были стянуты руки и ноги… Сколько дней она промучилась? Сколько?
Брас стиснула губы, было заметно, что ей очень не по себе. В конце концов она проговорила, не сводя взгляда с двух капуцинов, искавших блох у третьего:
– Если у жертвы была выявлена малярия, это непременно должно быть записано в ее истории болезни! Найдите людей, у которых был доступ к ее медицинским документам: врачей, эпидемиологов, больничный персонал, компьютерщиков, – и вы найдете преступника! Надо любой ценой его задержать!
– Не думаю, что все так просто… – вздохнул я, потеребив бородку.
– Да почему же?
Я вспоминал послание, вырезанное три месяца назад на верхней части колонны.
«Тимпан Блудницы» – отсылка к жертве… «Бездна и ее черные воды» – литературное описание пути к ее мужу…
– Вивиана Тиссеран, когда ее похитили, была совершенно здорова.
– Но…
– Он сам заразил ее малярией! – Я кивнул на инсектарий с анофелесами. – Вот смотрите. Убийца спокойно выращивает свои колонии. Самки откладывают яйца, яйца лопаются, личинки растут, превращаются в имаго, потом в комаров… Тем временем одна или две привезенные откуда-то инфицированные особи кусают женщину и заражают ее… Десять дней спустя Вивиана
– Это чудовищно, – произнесла Калипсо. – Ход ваших рассуждений, хоть и упрощенных, вполне логичен.
– А почему упрощенных?
– Для того чтобы анофелес заразился и стал заразным, должны совместиться многие параметры, многое должно безупречно совпасть по времени. Возраст самок, длительность инкубационного периода, циклы воспроизведения одновременно у насекомого и у человека – все это регулируется внешними условиями. Но если он получил сорок процентов переносчиков инфекции – это, позволю себе заметить, очень высокий показатель. Ваш убийца – не случайный человек!
– Думаете, речь может идти о профессионале?
– О любом, кто имеет дело с насекомыми. Это может быть ученый-исследователь, лаборант, может быть, просто энтомолог-любитель…
Калипсо рассеянно глянула в камеру и отперла наружную дверь.
– В одном вы можете быть совершенно уверены: стоит к ним приблизиться – и они завладевают вашей жизнью. Они – это тайна, причудливость, своеобразие, мечта, это бесконечное разнообразие форм и сочетание самых невероятных красок… Среди всех ученых, которые здесь работают, нет ни одного, у кого не было бы домашнего инсектария или полного собрания трудов по теме. Дьямон буквально помешан на палочниках. Дрокур, его ассистент, выращивает в виварии более тридцати видов божьих коровок. Что же до вашего преступника… Может быть, он разводит бабочек… Хотя… сфинксы «мертвая голова» встречаются довольно редко, особенно в наших краях.
– Тогда как же он раздобыл гусениц?
– Набравшись терпения и не жалея времени! Ходил по полям и лесам в определенные периоды… А кроме того, существуют места, где любители встречаются, чтобы покупать и продавать… Нечто вроде блошиного рынка, в буквальном смысле слова.
– А специализированные магазины, где можно купить всяких пауков, тоже существуют?
– Пауки – не насекомые, это членистоногие класса паукообразных, у них восемь лапок, а у насекомых шесть. Магазины, которые вы имеете в виду, не торгуют ни насекомыми, ни пауками, они поставляют животных для террариумов: рептилий, амфибий, ящериц, беспозвоночных… Как видите, ничего общего с насекомыми – они интересуют только страстных любителей-энтомологов.
Мы остановились у лифта.
– И последний вопрос. Вы говорили про необработанный мед. Это мед непосредственно из пчеловодческого хозяйства?
– Да, понимаю! Это серьезное направление расследования, мне следовало сообразить и сказать вам раньше! Так что не получилось бы из меня хорошего сыщика!..
Сенегалка нажала кнопку вызова лифта.
– Под действием воздуха мед подвергается химическим преобразованиям, и в нем быстро снижается содержание молочной кислоты. Двенадцать часов спустя мед, в котором ее не осталось, привлекает комаров не больше чем зубок чеснока. Стало быть, если ваш преступник действительно использовал мед как приманку для анофелесов, можете не сомневаться, что мед этот был взят из улья в тот же день.
И в самом деле – зацепка. Но чем дальше я продвигался, тем больше возрастал ужас перед этим чудовищем. Ему мало было убивать. Он добивался совершенства, он прорабатывал свои преступления до мельчайших деталей, отделывал их, шлифовал, как настоящие произведения искусства.
И, убивая, создавал шедевр…
Глава одиннадцатая
Солнце лениво сползало к западу, задыхаясь в выхлопных газах.
Я два часа мариновался в пробках, пот с меня лил так, что рубашку хоть выжимай, желудок рычал от голода, глотка пылала, все тело превратилось в яростно полыхающий факел.
Наконец-то терраса кафе, с которой открывался вид на забитые людьми тротуары. Я заказал помидоры с моцареллой, съел их, запивая кьянти и вынужденно любуясь этой идиллической картиной, потом неспешно двинулся вдоль распустившей длинные седые пряди Сены к набережной Орфевр.
Дель Пьеро ждала меня в своем логове. Половина девятого вечера, рабочий день только начинается, надо обсудить планы.
Ее, похоже, тоже измучила жара. Как ни старался вентилятор, расплывшиеся на блузке под мышками круги не просыхали, на лице читалась усталость от непомерно тяжелых дней, тревога, не отпускавшая и в эти пустые часы, добавила морщинок, и было заметно, что комиссарше уже за сорок.
Увидев меня, она улыбнулась, но в этой улыбке сквозила принужденная вежливость.
– Садитесь, комиссар, прошу вас. – Она опустила крышку ноутбука, усталым движением отключила его от сети. – Паршивый день, хуже не бывает. – Быстро глянула на грязную тряпку, в которую превратилась моя рубашка, чуть приподняла бровь. – Прежде всего хочу сказать, что насчет меда из ульев – это вы отлично сообразили, поздравляю. Я сразу же поручила Сиберски этим заняться… Вряд ли в наших местах пчеловоды встречаются на каждом шагу.
– Я всего лишь использовал сведения, которыми мы располагаем. Меня навела на мысль эта… Калипсо Брас.
Дель Пьеро кивнула и спросила, прижав руку к животу:
– А как вы себя чувствуете… с этой штукой, которая у нас внутри?
Я прикрыл глаза, подставил лицо под тугие струи воздуха, которые с трудом ворочал вентилятор.
– Так себе… Убийца всерьез нас задел. Глубокая рана, внутреннее кровотечение… Удар настолько же ловкий, насколько продуманный…
Она, глядя в пустоту, ощупывала бока, узкие полоски света скользили по ее медным волосам, – наверное, другим мужчинам она показалась бы сейчас красивой, с этими влажными прядями в золотистых отблесках заката…
– Вы и представить себе не можете, до чего мне все это омерзительно, – скривившись, призналась она. – Думаю, для нас, женщин, это более мучительное ощущение. Я чувствую себя… запачканной… едва ли не изнасилованной…
Изнасилованной… Слово отозвалось взрывом у меня в голове. Изнасилованной изнутри!
Она поднесла к губам дрожащую сигарету, подтолкнула ко мне пачку, из которой я тоже вытащил одну, потом замерла, словно отключившись.
– С вами все в порядке? – спросил я, щелкнув зажигалкой.
Она выпрямилась, подтянулась:
– Да-да, ни малейших проблем. – Показала на телефон. – Из лаборатории обещали вечером позвонить. Скоро мы узнаем, насколько резистентны наши анофелесы. Нестерпимая душевная пытка. Не знаю, что со мной будет, если… я хочу сказать…
– Постарайтесь об этом не думать, берите пример с меня.
Она кивнула, подравнивая и без того ровную стопку бумаг:
– Ладно, давайте начнем. Так вот, насчет вскрытия Оливье Тиссерана… Я присутствовала при этом, не до конца… – Она наморщила нос. – Мне доводилось видеть вскрытия, но не такие! Беспредельная мерзость и ужас.
Голос ее утратил утренние агрессивные нотки. Мы, подобно двум камешкам на пляже, были равнодушны друг к другу, но сближены обстоятельствами, а слишком знойный день лишил нас всякого желания препираться и ссориться.
– Из-за малярии? – предположил я.
Она покачала головой. Лицо у нее стало как у младенца, который вот-вот разревется.
– Если бы только это…
– А что еще?
– У Тиссерана на груди с левой стороны был длинный серповидный разрез, сделанный скальпелем или каким-то другим острым инструментом и потом кустарно зашитый шелковой ниткой. Ван де Вельд считает, что рана зарубцевалась дней десять назад.
Между нами извивались ленты дыма, окрашивая наши и без того бледные лица в серые тона.
– Пытки? – выдохнул я вместе с расплывающимся облаком.
– Слишком мягко сказано. Для того чтобы это назвать, не существует слов. Посмотрите сами…
Она протянула мне снимки. У меня кьянти подступило к горлу.
– Похоже на…
– Когда Ван де Вельд сделал надрез… они там копошились, тысячи личинок размером не больше блохи, ввинчивались в кожу, словно буравчики… И все двигались в одном и том же направлении…
Я сдвинул брови, не отрывая взгляда от крупного плана мерзких личинок:
– К сердцу?
– Совершенно верно. По словам энтомолога из лаборатории, это личинки мясной мухи
– Смерть…
– Да, а перед тем – страшные мучения. Представляете, что пришлось вытерпеть Тиссерану! В конечном счете вы сократили его пытку…
Диафрагма перекрыла воздуху доступ в легкие, я закашлялся и резко вдавил окурок в пепельницу.
– И это еще не все, – продолжала она. – Несчастного избивали. Снаружи синяков уже не видно, потому что прошло больше десяти дней, но тканевые структуры многих мышц сильно повреждены. Ноги, руки, спина, грудь… Травмы отчетливо локализованы, и потому можно предположить, что его били тупым предметом – например, палкой или дубинкой.
Я пощипал бородку. Дель Пьеро откинула назад длинные волосы, открыв плавную линию плеч, и прибавила:
– Если он так жестоко обошелся с мужем, то почему тогда пощадил жену? Вымыл ее, надушил, сбрил волосы с лобка – и даже не изнасиловал? Когда Вивиану нашли, следы укусов на теле отсутствовали, значит он уже не использовал ее для того, чтобы заражать своих комаров… Зачем он так долго сохранял ей жизнь? Объясните мне, комиссар, – кажется, вы в этой области великолепно ориентируетесь…
Моя собеседница пристально на меня смотрела.
Поделиться книгой: