Помоги проекту - поделись книгой:
НАУКА ИЛИ МАГИЯ?
Какими путями подлинная наука познает мир? У нее в распоряжении два надежных средства: наблюдение и опыт. Почему апельсины зреют в теплом климате и не родятся на севере? Почему в Японии часто бывают землетрясения, а в Голландии — никогда? Почему бутылка, опущенная в горячую воду, лопается? Почему у человеческого зародыша в известный момент есть хвост, как у животного? Наблюдая различные явления, ставя опыты, ученый ищет связи между явлениями и устанавливает законы природы. Точное познание этих законов дает человеку возможность овладевать силами природы и использовать их для своих потребностей.
Такие же закономерности ученый вскрывает и в человеческом обществе. Почему в Австралии еще сохранились дикари, не знающие ни земледелия, ни скотоводства, ни употребления металла, а в Европе такие дикие люди давно исчезли? Почему буржуазная революция в Англии произошла в XVII столетии, а в Германии — только в XIX? Исследователь тщательно изучает факты, наблюдает, сопоставляет, делает выводы. Благодаря знанию законов развития человеческого общества мы можем до известной степени предвидеть и направлять ход общественного развития.
Религия глубоко враждебна науке. Основа науки — познание причинной связи между явлениями; основа религии — вера в сверхъестественное. Наука призывает к исследованию, религия — к слепой вере. «Верю, ибо нелепо», говорил Тертуллиан, один из «отцов церкви» III века. Для веры нет ничего невозможного. На каждом шагу возможно вмешательство чуда. «Бог захочет — и палка выстрелит».
Средневековая схоластика, служанка религии, не была настоящей наукой. Она не искала опоры в опыте и наблюдении. Она не стремилась к познанию природы и человеческого общества. Единственной задачей ее было укрепить веру при помощи древних авторитетов и особенно «священного писания». Схоластики погружались в словесные упражнения, они без конца спорили, доказывали, опровергали. Все, что несогласно с библейскими сказками о создании мира в шесть дней, о сотворении человека из «праха земного» (из горсти земли), объявлялось тяжким грехом, ересью. А всякая ересь — от дьявола!
Дьявол, он же сатана, «князь тьмы», вообще играл большую роль в понятиях средневекового человека. Вера в бога неразрывно связана с верой в дьявола. Если все блага от бога, то все зло должно быть от дьявола. Как же не верить в дьявола, если в «священном писании» сказано, что сатана искушал самого Иисуса Христа!
По твердому убеждению верующего, дьявол на каждом шагу вмешивался в человеческую жизнь. Бесы вселялись в людей. Женщины, страдавшие припадками, считались ведьмами, «одержимыми» нечистой силой. Для изгнания беса прибегали к молитвам, заклинаниям, а то и пыткам. Очень часто несчастных «ведьм» сжигали на костре.
Веру в дьявола разделяли и средневековые ученые. Среди них были даже специалисты «демонологи», то есть знатоки сатанинских дел. Известный демонолог Жан Вейер насчитывал в легионах сатаны шестьдесят пять герцогов, маркизов и графов и семь миллионов четыреста пять тысяч девятьсот двадцать восемь простых чертенят. В книгах демонологов приводились не только имена бесов и их изображения, но и договоры их с ведьмами и колдунами. Иной раз на договоре виднелся след, оставленный якобы когтем или копытом демона. В Парижской национальной библиотеке до сих пор хранится «письмо дьявола», адресованное будто бы одной одержимой им монахине. Письмо это, написанное на французском языке, за подписью демона Асмодея, изобилует орфографическими ошибками.
При таком господстве слепой веры в бога и в дьявола неудивительно, что в большом почете была магия, то есть колдовство. Мало знакомый с законами природы, смотревший на мир как на игру божественных и бесовских прихотей, средневековый ученый обращался к «сверхъестественным» силам. От магии он ждал осуществления своих заветных мечтаний. Средневековая лженаука питалась магией. Вместо естествознания, вместо подлинной науки процветали астрология и алхимия.
Астрологи верили, что судьбу человека можно определить по движению небесных светил. При каждом короле, епископе, крупном полководце была должность астролога. В случае какого-нибудь крупного события, радостного или печального — брака, рождения ребенка, болезни, угрозы войны, — астрологу поручалось составить гороскоп. Астролог чертил круг и делил его на двенадцать частей, или «домов», связанных с различными сторонами жизни, как-то: дом богатства, дом друзей, дом врагов, дом болезней, дом потомства и т. д. Против каждого «дома» ставился знак, обозначавший положение главных созвездий на небе в момент рождения человека. События его жизни предсказывались по движению Луны, Венеры, Марса и других планет среди этих созвездий. Астролог дрожал от страха, если гороскоп предсказывал недоброе его владыке. Своими туманными и путаными вычислениями он старался доказать, что знатная особа, на которую составлялся гороскоп, родилась «под счастливой звездой». Это выражение сохранилось и до сих пор.
Многие из средневековых ученых усердно занимались алхимией. Отцом алхимии считался легендарный египетский мудрец Гермий Трижды Величайший, сын бога Озириса и богини Изиды. Он первый, по преданию, открыл, что все камни и металлы, все минералы, существующие на земле, происходят из одного вещества.
«Если все на свете происходит из одного вещества, то одни металлы могут превращаться в другие», думали алхимики. Простой камень можно превратить в благороднейший металл — золото. Алхимики страстно мечтали найти «философский камень», который обладает свойством превращать все металлы в золото. Чудесный камень будет давать людям богатство и бессмертие! Ночи напролет алхимики лихорадочно работали в своих узких, темных лабораториях — смешивали различные вещества, процеживали, перегоняли, растирали, сплавляли, кипятили, ожидая, что вот-вот на дне сосуда сверкнут золотые крупинки…
Иногда алхимику казалось, что цель достигнута, что золото получено. Ведь у него не было точных приборов, посредством которых наши ученые умеют отличать настоящее золото. Можно себе представить, как бывал потрясен средневековый ученый, когда, случайно сплавив в своем горне четыре части меди с одной частью олова, он вдруг получал из красной меди и белого олова желтоватый, отливающий золотом прекрасный металл! Добытую им бронзу он, конечно, мог принять за золото. В такой же восторг могла его привести медная монета, потертая ртутью и принявшая вид серебряной. Наш алхимик опьянен своими открытиями, он — счастливый обладатель тайны превращения всех металлов в золото и серебро!
Но вот через некоторое время он вдруг замечает, что мнимое серебро потускнело, что мнимое золото покрылось таким же зеленоватым налетом, каким покрывается от сырости обыкновенная медь. Какое горькое разочарование! Наш алхимик с трудом приходит в себя после такого удара… и снова принимается за свою мудреную кухню.
«Я собрал немного жидкости, вытекающей из носа во время насморка, плевков и других ежедневных выделений человека. Каждого выделения по фунту. Я смешал все вместе и положил в реторту, чтобы извлечь из них квинтэссенцию (то есть главную суть). По ее полном извлечении я сделал из нее твердое вещество, которое применил к превращению металлов. Но напрасно! Я не достиг ничего».
Так повествует о своей неудаче один из искателей «философского камня». Однако в кухне средневекового алхимика главную роль играли не человеческие выделения, а два вещества: сера и ртуть.
Сера считалась отцом металлов, ртуть — их матерью. В зависимости от чистоты ртути и серы при соединении их с другими веществами получаются благородные металлы — золото и серебро, или неблагородные — железо, свинец и другие. По мнению алхимиков, семь известных им металлов (золото, серебро, ртуть, медь, железо, свинец и олово) были созданы по числу планет. В воображении средневекового ученого между металлами и планетами существовала какая-то таинственная связь. Золото соответствовало Солнцу, серебро — Луне, мать всех металлов, ртуть, — Меркурию, медь — Венере, железо — Марсу, олово — Юпитеру и свинец — Сатурну. Алхимик, передавая свои знания ученику, рисовал перед ним такую картину:
Открытие «философского камня» не было единственной задачей алхимиков. Еще одна неосуществимая мечта волновала их воображение. Это была мечта… о создании живого существа! Крупный ученый XVI века Парацельс предлагал специальный рецепт для изготовления гомункулюса (по-латыни — маленький человечек). Рецепт этот гласил:
«Возьми известную человеческую жидкость (то есть мочу) и оставь ее гнить сначала в запечатанной тыкве, потом в лошадином желудке сорок дней, пока что-то начнет жить, двигаться и копошиться, что легко заметить. То, что получилось, еще нисколько не похоже на человека, оно прозрачно и без тела. Но если потом ежедневно, втайне, осторожно, с благоразумием питать его человеческой кровью и сохранять в течение сорока седьмиц[3] в постоянной и равномерной теплоте лошадиного желудка, то и произойдет настоящий живой ребенок, имеющий все члены, как дети, родившиеся от женщины, но только весьма маленького роста…»
Так упрощенно представляли себе люди в те времена зарождение жизни.
Фантазии алхимиков давно отвергнуты учеными, однако нельзя не признать, что наряду с ошибочными, ложными, иногда совершенно нелепыми представлениями в книгах алхимиков встречаются и правильные мысли. Алхимики старались проникнуть в глубь химически процессов, имеющих место в природе. Под таинственными формулами скрывалось изучение вещества. Алхимия отличалась от выросшей из нее науки химии так, как маленький, уродливый зародыш — от зрелого, гармонически сложенного организма.
Первым борцом за подлинную науку был англичанин Рожер Бэкон.
РОЖЕР БЭКОН ПОДНИМАЕТ ЗНАМЯ ВОССТАНИЯ
Рожер Бэкон родился в 1214 году, в рыцарской семье. Образование он получил в лучших тогдашних университетах: Оксфордском и Парижском.
Уже в молодости, в своих лекциях и сочинениях, Бэкон изобличал феодальное насилие и распущенность нравов правящих классов. «Везде, с самых верхов, — писал Бэкон, — царит полнейшая испорченность. Святой престол (то есть папский) стал добычей обмана и лжи… Все духовенство предано гордости, роскоши, обжорству… Князья, бароны, рыцари притесняют, грабят друг друга, разоряют своих подданных… Народ ненавидит их и, где только может, выходит из повиновения».
В Бэконе кипел великий гнев. Его возмущало и насилие над темным, забитым бедняком и умственный застой его эпохи. Рожер Бэкон был целой головой выше окружающей среды. Его мощный ум рвался из узкого круга, в котором копошились средневековые ученые. Его выводило из себя их беспомощное топтание на одном месте, их рабское преклонение перед авторитетами.
Разве это не дико: схоластики способны были вести нескончаемые споры о том, «есть ли у крота глаза». Казалось бы, чего проще — поймай крота и удостоверься, есть ли у него глаза. Но средневековые ученые считали такой способ познания истины слишком грубым. Для решения вопроса им нужно было привести сотни цитат, выписок из Аристотеля и «отцов церкви». Если Аристотель умалчивал насчет глаз у крота, то надо было, на основании его сочинений, сделать вывод, какого мнения должен быть Аристотель по этому поводу. Для схоластика важно было не выяснить данное явление природы, а как можно искуснее построить цепь рассуждений и умозаключений.
«Обезьяны Аристотеля!» презрительно шептал Бэкон, расхаживая большими шагами по своей комнате с круглыми, скупо пропускающими свет окнами. Надо познавать собственным умом, а не питаться заплесневелыми крохами от стола древних мудрецов. И не только думать, но и зорко смотреть собственными глазами, чутко слушать собственными ушами. Наши органы чувств — это окна, открытые в мир. Через их посредство мы познаем все окружающее. И другого пути к познанию не существует.
«Без эксперимента (опыта) невозможно достаточное познание», решил Бэкон. Это была чрезвычайно плодотворная мысль. Бэкон открывал новые пути науке. Опыт, соединенный с наблюдением, он положил в основу своих собственных занятий. Целыми днями он производил физические и химические опыты, конструировал различные инструменты и приборы. По ночам он долгими часами наблюдал звездное небо.
Среди духовенства, которое так смело изобличал Бэкон в невежестве и пороках, у него было много врагов. Они злорадно выслеживали ученого и наконец пустили о нем зловещий слушок: Бэкон знается с нечистой силой, по ночам он колдует, вызывает каких-то духов, он маг и чародей. Ловко пущенные слухи выросли в грозное обвинение. Враги добились своего. По обвинению в «чернокнижии», то есть колдовстве, Бэкон был подвергнут строгому заключению на десять лет.
Но ученый и в заточении продолжал свое дело. У него за плечами уже большой опыт, накоплена масса наблюдений. Бэкон размышляет, приводит в систему свои знания, подводит итоги. Написанный им в тюремной келье, тайком от надзиравших за ним монахов, «Большой труд» содержит ряд ценных открытий и наблюдений. Он исследует такие «загадочные» явления, как радугу и мираж, которым давали совершенно фантастическое объяснение: радуга — разноцветный мост, переброшенный с неба на землю после потопа; мираж — бесовская игра и обман зрения. Бэкон впервые заявляет, что в этих явлениях нет ничего сверхъестественного. Он дает описание устройства глаза. В его сочинении имеется такое замечательное место: «Достаточно смешать в известной пропорции самые обыкновенные вещества, и можно произвести такой ослепительный взрыв, перед которым потускнеет шум грома и блеск молнии… Если бы люди умели пользоваться как следует этой смесью, они делали бы чудеса…» Бэкон, очевидно, делал опыты по составлению взрывчатых веществ. Ему принадлежит первый известный в Европе рецепт изготовления пороха.
Рожер Бэкон задумывался и над вопросом о том, как усилить слабое от природы человеческое зрение, как сделать видимыми отдаленные или ничтожно малые предметы. «Прозрачные тела, — пишет он, — могут быть так обделаны, что отдаленные предметы покажутся близкими, и наоборот… Можно их так оформить, что большое покажется малым (и обратно), высокое — низким, скрытое — станет видимым…» В этом глубоком уме уже бродила идея очков, микроскопа, телескопа…
Слава великого ученого пробивалась через тюремные затворы. «Удивительный доктор» — со страхом и благоговением называли его в народе. В те времена «доктор» означало «ученый». Иногда под окнами монастыря, где он содержался, собиралась кучка любопытных. Высоко запрокидывая головы, они пристально вглядывались туда, откуда мерцал слабый свет.
— Удивительный доктор все знает, от него ничего не скрыто, — почтительно шепчет тщедушный Яков, подмастерье малярного цеха.
— Ему известно все, что было когда-то, с самого сотворения мира, — прибавляет булочница Мери-Анна.
— Он знает не только прошлое, но и будущее, — восхищенно подхватывает вдова кузнеца Барбара.
Бэкон, конечно, не был чудодеем, как думали в простоте своей эти люди. Но он действительно предвидел будущее. В его главном произведении «Большой труд» встречаются совершенно изумительные пророчества: «Можно построить приспособление для плавания без гребцов, так чтобы самые большие корабли, речные и морские, приводились в движение одним человеком… Можно также соорудить повозки, которые двигались бы без животных с невыразимой быстротой, и летательные машины, сидя в которых человек может летать, как птица. Можно провести мосты, не нуждающиеся в столбах или иных подпорках. Можно, наконец, соорудить инструменты для прогулок в глубине рек и морей без опасности для тела».
Мы видим, как опередила свой век гениальная мысль Бэкона. Он предвидел и пароход, и паровоз, и самолет, и подводную лодку задолго до их изобретения.
«Людям, открывающим науке новые пути, всегда приходится бороться с препятствиями», писал Бэкон. Главная его заслуга состояла в том, что он с презрением отвергал слепую веру в авторитет и выдвигал на ее место опыт, требуя самостоятельного исследования. А между тем «отцы церкви», как, например, «блаженный» Августин, утверждали: «Авторитет священного писания выше всех способностей человеческого разума». Защищая права человеческого разума, Бэкон боролся за науку — против религии, душившей ее. Этот замечательный человек открывал собой длинный ряд мучеников науки.
Почти четверть века продержали церковники в тюрьме Рожера Бэкона. Это была еще «мягкая» кара! Чем больше разгоралась борьба между наукой и религией, тем более суровые и жестокие меры принимала «святая апостольская церковь» против своих непокорных сынов. С XIII века в ее руках появилось новое могущественное орудие борьбы с «ересью». То был высший церковный суд — инквизиция.
В 1267 году Бэкона выпустили на свободу. «Десятилетнее заключение, конечно, смирило этого упрямца», думали торжествующие враги.
Но Бэкон был не из тех, кого могли сломить жестокие кары, физические страдания. Он с удвоенной энергией продолжал борьбу за науку. В своем новом сочинении «О ничтожестве магии» он страстно боролся с суеверием и доказывал, что вера в волшебство и магию порождена невежеством. Не забудем, что он писал это в такое время, когда люди сжигались живьем по обвинению в колдовстве. И Рожер Бэкон поплатился за свое исключительное мужество — его снова бросили в тюрьму, на этот раз на целых четырнадцать лет! Его дух не сломили, но сил для борьбы уже не было. Вскоре по выходе на свободу он умер.
«СВЯТЕЙШАЯ ИНКВИЗИЦИЯ»
Весной 1208 года папа Иннокентий III бросил воинственный клич всему христианскому миру: «Восстаньте, воины христовы! Истребляйте нечестивых всеми средствами, какие укажет вам бог!»
Это был призыв к истреблению «еретиков» Южной Франции, известных под названием альбигойцев (от городка Альби).
Кто такие были еретики и чего они хотели?
Еретиками были те, кто возмущался засильем феодальной знати, привилегиями духовенства, алчностью церковников. Обездоленное, закрепощенное крестьянство мечтало о равенстве и справедливости, об освобождении от насильников. Особенно притеснял его своими поборами крупнейший крепостник — папа римский. Ремесленники и купцы цветущих городов Южной Франции также страдали от папских налогов.
Альбигойцы и другие еретики не признавали власти папы, отвергали некоторые обряды, не хотели повиноваться епископам. Они обличали духовенство в роскошном образе жизни и призывали церковь отказаться от своих богатств. За все это папы объявили их богоотступниками и предали проклятию.
Требования еретиков часто носили религиозный характер. Но под «религиозной мантией», по выражению Энгельса, скрывался глубокий социальный протест, борьба угнетенных против угнетателей. И городские ремесленники и крестьянские массы поднимались против феодалов-помещиков, против бесчисленных князей и королей и самого могущественного из них — папы римского. В этом и состояла их «ересь».
Папа собрал против альбигойцев двухсоттысячное войско. К нему шел всякий сброд, в расчете на легкую поживу. Кроме того, папа обещал отпущение грехов за расправу с альбигойцами. «Мы не обещаем вам награды здесь, на земле, за службу вашу богу с оружием в руках, — объявил папа, — но вы войдете в царствие небесное». Через три месяца папская армия вторглась в город Безьи и стала беспощадно избивать жителей. В этой бойне погибло больше шестидесяти тысяч человек. Когда у папского посла спросили, как отличить еретика от верного сына церкви, он ответил: «Бейте их всех, господь узнает своих».
«Крестовый поход» против альбигойцев и разгром их не прекратили движения масс против феодалов и папской власти. Ересь надо было вырвать с корнем! С этой целью и было организовано вскоре после похода на альбигойцев верховное судилище — «святейшая инквизиция».
Большую поддержку папству оказывали монашеские объединения, или ордены. Особенным влиянием пользовался орден доминиканцев, названный так по имени его основателя, испанца Доминика. На своем знамени доминиканцы изображали собаку с горящим факелом в пасти. Это означало, что они, как верные псы, охраняют истинную веру. Да и самое их название «доминиканес» по-латыни означало «псы господни». Этим «псам» папа и поручил ведать инквизицией (от латинского слова «инквизицио» — розыск).
Страшные дела творились в застенках инквизиции! Людей, подозреваемых в ереси, хватали по первому доносу. Допрос и суд велись в полной тайне. Защиты не полагалось, зато обвинять мог всякий и каждый. Главным способом вырвать признание в ереси была пытка. Каких только зверств не придумывали «святые» палачи! Выворачивали суставы, бросали людей на острые гвозди, лили через воронку в рот бутылями холодную воду, завинчивали ноги в «испанские сапоги», поджаривали на медленном огне, замуровывали живых людей в монастырские стены. Неудивительно, что обвиняемые сознавались в чем угодно — только бы избавиться от мук. Люди возводили на себя всевозможные небылицы.
За ересь было одно наказание — смерть. Но ведь в «священном писании» сказано: «Не убий». Как же быть? И попы нашли выход. Осужденные еретики передавались в руки светских властей с наказом обходиться с ними «кротко и милосердно» и наказывать их «без пролития крови». Эта зловещая формула обозначала: сжечь на костре заживо!
Сожжение еретиков, или аутодаф
По всей Европе пылали костры инквизиции. Людей сжигали «к вящей славе божией» целыми пачками — десятками и сотнями. Испанский великий инквизитор, Торквемада, прозванный «первосвященником палачей», хвастался, что он один предал сожжению сто тысяч двести двадцать человек. За все время деятельности инквизиции — а она продолжала свою страшную работу вплоть до конца XVIII века — было сожжено не менее трех миллионов человек. Это было «угодно богу», лицемерно уверяли монахи. К тому же, это было чрезвычайно выгодно для них — ведь все имущество осужденных конфисковывалось в пользу церкви!
Церковному суду подлежали не только те, кто имел дерзость выступить против папства, не только те, кто требовал у церкви отказа от власти и богатств. Согласно инструкции инквизиторов, к этому суду привлекались также и «все, занимавшиеся чародейством», «всякий, прикосновенный к ереси словом, делом или сочинением».
Такие пункты давали широкий простор для борьбы с возрождающейся наукой. Мы видели, что уже в XIII веке зарницы ее прорезали мрак средневековья. Научные опыты легко было приравнять к «чародейству». А «прикосновенным к ереси» церковники объявляли всякое научное открытие, несогласное с бреднями «священного писания».
«Святейшая инквизиция» охраняла устои старого, феодального мира, искавшего опоры в библейских легендах. Но эти устои постепенно расшатывались. Подымались борцы за новую культуру, за подлинную науку. Они возвышали свой голос против верований и предрассудков, которые церковь объявляла священными. Много надо было героизма, много страстной веры в науку, чтобы пробивать ей пути под угрозой костра. Безвестные герои камень за камнем закладывали ее фундамент, боролись и гибли в борьбе. Лишь наиболее стойкие, наиболее одаренные оставляли свои имена будущим векам. Их труды, их жизнь учат нас, как добывались великие достижения, человечества.
Вслед за Рожером Бэконом история выдвинула новых борцов, целое созвездие славных имен.
КОЛЫБЕЛЬ БУРЖУАЗНОГО ПОРЯДКА
Печально, глубоко унизительно было положение науки, прислужницы церкви, в эпоху господства феодализма. Почему же с конца XV столетия мы видим большие культурные сдвиги? Какие силы вызвали возрождение науки и обеспечили ей победное шествие? Это был рост городов и развитие в их недрах нового общественного класса — буржуазии.
Городом первоначально называлось огороженное, укрепленное место. С течением времени города стали торговыми пунктами. Они притягивали торговцев и ремесленников различных специальностей. Постепенно происходит отделение города от деревни: в деревне по-прежнему сосредоточено сельское хозяйство, город становится центром торговли и промышленности.
Благодаря торговле и ремеслам города непрерывно росли и обогащались. В раннюю пору средневековья население большинства городов не превышало тысячи человек. В XIV–XV веках в немецком городе Страсбурге было уже двадцать тысяч жителей, а в Лондоне — тридцать пять тысяч. Городское население называлось в Германии бюргерами (от слова «бург» — город), во Франции — буржуа.
Горожане находились в зависимости от тех же хищников-феодалов, которые высасывали все соки из крестьян. Возникнув на земле, принадлежавшей монастырю или светскому сеньору, города вынуждены были платить им крупную дань. Но аппетиты сеньоров все росли. Они старались извлечь как можно больше выгод из городской промышленности и торговли. Изобретательность их не знала границ: брали за провоз товаров по реке, по дороге, через мост; брали за быструю езду, за остановку в пути; брали за поднятую по дороге пыль, за помятую траву…
Трудолюбивые, деятельные и предприимчивые горожане не хотели мириться с произволом тунеядцев-феодалов. С ростом благосостояния городов росло и их стремление освободиться от закрепощения их феодалами. Некоторым городам удавалось откупиться крупной суммой; другие завоевывали свободу ценой долгой и упорной борьбы с сеньорами. Так или иначе, многие города добились самоуправления. Власть вверялась выборному мэру (городскому голове) и двенадцати присяжным, которые составляли городской совет. Такие города назывались коммунами.
Коммуны, отвоевавшие себе свободу, были, конечно, ненавистны феодалам. «Коммуна! — с негодованием пишет церковный писатель XII века. — Это слово новое, отвратительное. Благодаря коммуне оброчники освобождаются от прежней зависимости, отделываясь ежегодной податью!» Так города мало-помалу сбрасывают иго феодалов и завоевывают независимость. В Германии даже сложилась поговорка: «Городской, воздух дает свободу».
В борьбе с феодалами горожане находили поддержку со стороны королевской власти. Короли смотрели на могущественных и своенравных феодалов, как на своих соперников. Они охотно помогали бюргерам сбить спесь с герцогов и баронов в надежде усилить за их счет свою собственную власть. До нас дошло интересное завещание французского короля Людовика IX своему сыну. Из этого завещания видно, как короли и города поддерживали друг друга в борьбе с феодалами.
«…Сила и богатство твоих добрых городов, — писал король, — воспрепятствуют чужеземцам и частным лицам, особенно крупным вассалам и баронам, ставить тебя в неприятное положение. Я с удовольствием вспоминаю о Париже и о добрых городах моего королевства, которые помогли мне против баронов».
Если короли были заинтересованы в усмирении надменных феодалов, то и бюргеры, со своей стороны, жаждали крепкой центральной власти. Такая власть должна была защищать их от произвола феодальных хищников и содействовать мирному развитию торговли и промышленности. Союз между королями и «добрыми городами» подрывал мощь феодалов.
На грани XVI века феодализм заметно разлагался. Города стали колыбелью нового, буржуазного общества. Но старый порядок не уступал. Борьба длилась еще долго. Буржуазия окончательно захватила власть революционным путем в Англии только в XVII, во Франции — в XVIII веке, в других странах — еще позже.
С ослаблением мощи светских и духовных феодалов приходила в упадок и церковь. Самым красивым зданием в городе был уже не храм, а ратуша,[4] самым почтенным лицом — не монах, а купец или владелец мастерской. Церковь раньше играла большую роль в хозяйственной жизни страны. Теперь она стала паразитом — хозяйственные заботы перешли к городской буржуазии. Прежде церковь была главным авторитетом — ей верили слепо. Теперь этот авторитет заметно падал. Раскрепощался от власти феодалов не только горожанин и сельский житель. Вместе с ними раскрепощался от церковной опеки и человеческий ум.
Поделиться книгой: