Чужая игра

— Мне сказали…

Вопросы сыплются, как горох из мешка: «Как зовут жену? Сына?..», «Где они?», «Почему не знаешь?». И еще один… еще… и еще вопрос… И нет им ни конца ни края.

Я машинально отвечал, притом совершенно искренне, — пока я и не мог по-иному, — а сам тем временем изнемогал от титанических усилий, пытаясь подключиться к энергии Юнь Чуня.

Наконец!

Я чувствовал, как слабеет мое тело и в мышцы вступает жуткая слабость, — эта доза «сыворотки правды» могла свалить с ног и слона, — но сделал последнее, титаническое усилие…

Я понимал, что если у меня сейчас ничего не получится, то просто умру от разрыва сердца. Но смерти в этот момент я боялся меньше, нежели подчинения своей воли этим двум вурдалакам в человеческом обличье.

И я коснулся!

Мои глаза вмиг выпили до дна черные озера глаз Юнь Чуня, и закипающий вал «сыворотки правды» столкнулся с волной космического холода.

Столкнулся — и остудил мою бурлящую кровь. Она сначала покрылась шугой, а затем и вовсе заледенела.

Все! Я полностью овладел эмоциями.

И начал свою игру.

Меня спрашивали, я отвечал, большей частью правду, потому что просто не знал иных ответов на вопросы, продолжавшие сыпаться как из рога изобилия. Но время от времени, когда считал нужным, вносил в ответы некоторые коррективы.

И при этом постепенно вводил себя в транс по методу индийских йогов — как меня учил этому Юнь Чунь.

Мои жизненные ритмы замедлились. Язык стал менее шустрым и начал давать сбои. Не будь я сейчас привязанным к стулу, я бы двигался как сомнамбула — в замедленном темпе.

Мой пульс едва прощупывался и был редким, как у человека в коме, я почти не дышал в общепринятом смысле слова.

Температура тела продолжала снижаться, и со стороны могло показаться, что я вот-вот отдам концы. Подобный процесс можно наблюдать у медведей, когда они впадают в зимнюю спячку.

Однако мой мозг работал как и прежде, а все чувства были обострены до предела.

Сквозь неплотно сомкнутые веки я наблюдал суету вокруг себя, когда до них дошло, что я вот-вот могу распрощаться с жизнью.

Баркасов давал нюхать мне нашатырь и упрекал Абросимова за то, что тот приказал ввести дополнительную дозу «сыворотки правды».

А полковник орал на него, обзывая тупицей, и требовал что-нибудь сделать, дабы заставить работать мое сердце в нормальном ритме.

Мне начали делать какие-то уколы, принесли даже грелки с теплой водой и обложили все тело, потом снова подсунули под нос флакон с нашатырем…

В конце концов я сам прекратил переполох, подняв температуру тела почти до нормальной, и несколько стабилизировал пульс, но сделал вид, что нахожусь без сознания.

— Уф, наконец-то, — с облегчением выдохнул Баркасов. И вытер пот с лица бумажной салфеткой. — Теперь точно оклемается, — сказал он уверенно.

— У него какие-то странные реакции, — нервно проговорил полковник. — Неужели снотворное могло вызвать такой сильный криз?

— В сочетании с «сывороткой правды» — вполне возможно. Я предупреждал, что доза…

— Захлопни пасть! — прикрикнул на него Абросимов. — Поговорили на эту тему — и будет. Видишь, дыхание у него нормальное, щеки порозовели… Выдюжит. Главное заключается в другом — почему он не дал верный ответ практически ни на один важный вопрос?

— Может, ему память стерли? — осторожно спросил Баркасов.

— Майор, у тебя ведь высшее медицинское образование. Хотя врач из тебя…

— При чем здесь мое образование?! — с обидой в голосе перебил Баркасов полковника. — Будто вы забыли, кто меня забрал из НИИ в военную разведку. Между прочим, это было восемь лет назад.

— Напрасно забрал, — грубо ответил Абросимов. — Может, там от тебя толку было бы больше. Что такое стереть память? Не знаешь? Это значит — сделать из человека полного дебила. А Карасев не глупее нас с тобой. Вспомни оперативную информацию о его ликвидациях. Все выполнялись по высшему классу.

— Возможно, появилось что-то новое, и Кончак…

— Этот сукин сын способен на что угодно! — злобно окрысился Абросимов. — Но стертая память — это чистой воды фантастика.

— Тогда что?

— Или он может держать удар твоей наркоты, что тоже из разряда «очевидное — невероятное», или…

— Амнезия?.. — догадался Баркасов.

— Скорее всего.

— Такой вариант не исключен…

Полковник в раздумье потер левый висок и сказал:

— Я сначала не поверил… нашему человеку из отдела внутренней безопасности, когда он сообщил, что Карасев нашелся и будто у него с головой что-то не в порядке. И где нашелся — в Непале! Как он туда мог попасть?

— Об этом известно только спецам из отдела планирования операций.

— Мать их!.. — выругался Абросимов. — К ним и на хромой козе не подъедешь. К их информации у нас доступа нет.

— А почему Карасевым заинтересовался ОВБ?

— По той же причине, что и мы. Убийство Шалычева. — Полковник натянуто ухмыльнулся. — Все как в старом анекдоте — скидывай штаны, власть переменилась. Теперь правит бал партия Шалычева, и высокопоставленные дружки бывшего губернатора землю копытами роют, чтобы докопаться до истины. Им главное — найти заказчика.

— Так вот откуда рога растут…

— Вот именно — рога. Потому и шерстят сейчас возможных кандидатов на киллера. В том числе и ликвидаторов всех спецслужб страны.

— А как ОВБ вышел на Карасева? — спросил Баркасов.

— Не знаю. У них свои, специфические методы.

— Да уж… — неприязненно буркнул Баркасов.

— Но в списке потенциальных кандидатур на ликвидатора Шалычева он стоит едва не на первом месте.

— То есть точно пока не определились?

— Нет.

— А если потрясти Кончака? Ведь Карасев — его протеже, судя по информации.

— Кончака? Чур тебя! — Абросимов сделал вид, что крестится. — Не приведи господь его тронуть. У Кончака влияние на нашего шефа побольше, чем у всех начальников отделов и служб, вместе взятых…

Я понял — идея допросить меня с применением «сыворотки правды» Кончаку не принадлежит.

Я подозревал это и во время «прокачки» — уж очень наивными и беспомощными были вопросы Баркасова. Полковник Кончак знал обо мне гораздо больше.

Правда, не о том периоде, что начался в моей жизни с момента взрыва самолета над Гималаями, в котором я летел. Не знал он и подробностей моего чудесного спасения от верной гибели.

Зная его недоверчивый сверх всякой меры и жесткий характер, можно было с большой долей вероятности предположить, что Кончак, несмотря на мою амнезию, все равно так или иначе попытается вывернуть меня наизнанку.

Любыми методами и средствами.

Впрочем, я сильно сомневался, будто он поверил, что я на самом деле утратил память. Единственным объяснением его странного безразличия к моей одиссее была успешная операция по Толоконнику, в которой я принял участие.

Это я понял благодаря прозрачным намекам Волкодава.

И он и Сидор очень опасались, что после того, как Кончак доложит начальству о результатах акции в Греции, ему захочется разобраться со мной по полной программе.

И Кончака можно было понять: в мою историю трудно поверить, тем более профессиональному разведчику, привыкшему любую проблему рассматривать под углом происков спецслужб других государств.

Уж кто-кто, а полковник точно знал, что, несмотря на окончание «холодной войны», наши новоявленные «партнеры» все равно не прекратили своих операций, в особенности по внедрению агентов.

И не потому, что они такие бяки. Отнюдь.

Просто у разведчиков свои законы и свой кодекс поведения. Хочешь мира — готовься к войне. Так говорили древние.

С той поры мало что изменилось. Мозг человека запрограммирован на уничтожение. И ничего тут не поделаешь.

Несмотря на изменившуюся в стране ситуацию, поневоле втянувшую военную разведку в грязные разборки власть имущих, Кончак, как профессионал до мозга костей, продолжал выполнять свой долг так, как его учили и как он этот долг себе представлял.

А еще я понял из разговора Абросимова с эскулапом-недотепой и палачом-дилетантом в одном лице: мои приключения в Катманду и Афинах их не волновали.

Я лежал на кушетке возле двери. Они стояли у окна и разговаривали едва не шепотом. Но не потому, что опасались меня, а по устоявшейся привычке людей такой профессии не доверять стенам.

Однако я слышал почти каждое слово. Уметь слушать — это своего рода талант. И его нужно совершенствовать постоянно.

Из того, что донеслось до моих ушей, я сделал вывод, что любопытство к моей персоне отнюдь не праздное. И оно как-то связано с именем полковника Кончака.

Абросимова мало волновал какой-то губернатор Шалычев, которого угрохал неизвестный киллер.

Этот вопрос его беспокоил по совершенно прозаической причине — он пытался найти на меня серьезный компромат. На меня и на полковника Кончака.

Зачем? Внутриведомственные интриги? Или нечто большее?

Я вполне мог убить Шалычева. И даже по приказу полковника Кончака. Но я этого и впрямь не помнил. Кстати, когда мне рассказывали о моей прошлой жизни, фамилия губернатора не упоминалась.

Имен вообще не было названо. Я так понял, что больше всего обо мне знал Волкодав, но и он, как истинный профессионал, отделался общими фразами.

И я был даже благодарен ему.

Пусть проклятие, обрекшее меня на жизнь наемного убийцы, останется для моей ныне пустой головы хотя бы до поры до времени чем-то эфемерным, беспредметным, как дурной сон.

И еще одно меня волновало: как я попал в поле зрения Абросимова и тех, кто стоял над ним? Кончак сдать меня не мог — это точно. Абросимов его противник, а может, и личный враг.

Немного зная Кончака, я мог дать рубль за сто, что врагов у него очень мало. Живых. А остальным он просто не доверял. Тем более не мог он доверять явному сопернику за влияние в системе ГРУ.

Волкодав и Акула тоже исключаются. Это простые, бесхитростные парни. У них если друг — то это действительно друг, без всяких но. А если враг — то ему можно лишь посочувствовать.

Судя по достаточно скудному досье, обо мне Абросимову и иже с ним было мало что известно. Только общие сведения — и ничего более. Конкретные данные отсутствовали напрочь.

Там были всего лишь сведения о человеке, владеющем приемами боевых искусств Востока. Возможно, он был киллером мафиозных структур, поднанятым военной разведкой для выполнения какого-то сверхсекретного задания, скорее всего связанного с ликвидацией некоего «объекта».

И все.

Ничего из ряда вон выходящего, как я понял по достаточно прозрачным намекам Волкодава.

Как бы невзначай, без определенной цели, он говорил, что спецслужбы многих стран и в былые времена, и сейчас используют для некоторых, особо щепетильных дел «болванчиков», чаще всего не имеющих представления, на кого они работают.

Это делается для того, чтобы самим спецслужбам не вываляться по уши в грязи, а в случае провала операции или засветки исполнителя сдать этого подставленного со всеми потрохами. Если, конечно, не удастся его ликвидировать, чтобы спрятать концы в воду.

Обычно исполнитель «заказа» практически никогда не знает, кто истинный заказчик. Это мне было известно из личного опыта.

Таким не шибко хитрым способом спецслужбы, во-первых, реализовывали свои планы, не имеющие ничего общего с гуманными принципами человеческого сообщества, во-вторых, умывали руки, а в-третьих, — ко всему прочему, — нередко повышали свой рейтинг перед околпаченными налогоплательщиками, именуемыми «народом».

— Он ищет семью. — Абросимов сказал это с нажимом и еще раз повторил: — Семью!

— Вы полагаете… — начал было Баркасов.

— Стоп! Закройся. По-моему, он уже очнулся.

Полковник подошел к кушетке и потеребил меня за плечо.

Я застонал и медленно открыл глаза.

— Где я? Что со мной? — Я постарался, чтобы мои вопросы звучали совершенно искренне.

— Все нормально, все нормально, Карасев…

Абросимов смотрел на меня с каким-то странным выражением, будто решал задачу со многими неизвестными.

Похоже, я оказался в одном ряду с «иксом» и «игреком», неким «зетом», величиной, всплывшей в уравнении абсолютно случайно, из-за чего решение задачи стало весьма проблематичным…

Меня снова определили в ту же самую камеру, каменную гробницу.

Там все осталось без изменений, кроме одного — моя койка приобрела вполне цивилизованный вид. Мне дали матрас, почти новое постельное белье и подушку — не блином, а свежеиспеченной пышкой.