Избранник Газового космоса

Что тут сказать? Быть может, эта Псица, подложившая мужу в еду ядовитого паука, и не совсем плохой человек – чем боги не шутят? Быть может, Паршивый Сорванец, который отправил на костер живого отца, тоже не больше чем плохо воспитанный карапуз, все может быть в этом чокнутом пространстве. Но я бы не стал полагаться.

Однако, чтоб Бакхи не нервничал, я согласился:

– Нет, они не посмеют. Глаз зрит.

– Глаз зрит! – поддакнула Сита.

– Не посмеют, повелитель, – повторил Бакхи. – Нужна особая смелость, чтоб заигрывать с духами. У них таковой нет.

– И ладно, – я решил прекратить этот бессмысленный разговор. – Бакхи, займись багажом. У нас ведь есть багаж?.. А мы с Ситой выйдем наружу, понюхаем, чем пахнет здешний воздух.

– Слушаюсь! – Бакхи коротко поклонился и умчался выполнять приказ, отмечая свой путь кровавой капелью. Старый конь борозды не испортит! Скоро-скоро я отделаюсь от горе-спасителей. Сам выясню, что к чему. Если же останусь с этими двумя, то они утащат меня на дно местной Обители мертвых, и пикнуть не успею. Утащат со своими Паршивыми Сорванцами, Псицами и прочими семейными дрязгами, в которых я ни в зуб ногой и разбираться категорически не собираюсь. Я не намерен отвечать за поступки, совершенные неким Сандро Урией – рабовладельцем и тираном.

Я не просился в его шкуру.

…Мне не нужны были чьи-то пояснения, чтобы найти дорогу. Просто пристраивайся за очередной спиной, топай себе ножищами, считай шаги вдоль палуб и трапов. Верная Сита шла рядом, терлась плечом о мое плечо.

Я так и не понял, когда мы перешли из мирохода в терминал. Просто в какой-то момент обратил внимание, что мы все спускаемся по винтовой лестнице, и стены вокруг не металлические, а каменные.

Наконец, мы одолели изматывающий спуск и вышли в просторный павильон под высоченным сводом.

Мне сразу же предложили купить рабов: мальчика и девочку, братика и сестричку. Не успел я отогнать одного назойливого продавца, как на меня насел следующий. Тот бесцеремонно сунул мне под нос копченую тушку какого-то зверя и, цокая языком, принялся нахваливать ее вкусовые качества. Я снова повел плечом, продавца копченостями отпихнули назад, меня же стали упрашивать купить чудо-талисманы – фигурки, вырезанные из кости каких-то «изначальных». После того как я несколько раз громко объявил, что денег нет, и даже вывернул карманы сюртука для наглядности, от меня отстали. Благо, рядом шли люди, с которых можно было содрать монетку.

Людской поток вильнул в сторону, пропуская паланкин, который несли восемь рабов. По крайней мере, я решил, что эти не поднимающие глаз мускулистые парни – рабы. Я вообще быстро приспосабливаюсь к переменам – так нас тренировали. Поэтому мыслить новыми категориями было не тяжело. В конце концов, в каждом из нас сидит дикарь, угнетенный и подавленный общественной моралью и нормами, как головная боль – лекарством. Создай необходимые условия, и этот дикарь вылезет из темной пещеры подсознания и задаст всем жару.

На паланкине восседал неимоверно толстый желтокожий человек с благостным лицом китайского болванчика. Из одежды на нем была лишь набедренная повязка вроде той, что носил Бакхи, – завязанная узлом впереди. Эта странная непритязательность в одежде окружающих людей меня забавляла. На груди здоровяка висело золотое ожерелье, за полцены которого, предполагаю, он мог купить все шелка Целлиона. И, тем не менее, здоровяк щеголял складками на брюхе.

– Сита! – я взял свою рабыню за локоть. – Кто этот малый?

Сита поглядела на меня снизу вверх.

– Это – раджа, хозяин мирохода, на котором мы летели, – с ноткой удивления отозвалась она. – Помазанник Глазов, рожденный и живущий в дыхании Брахмы.

– Н-да, – протянул я. – Что-то запамятовал. Кстати, деньги имеются только у твоего бережливого папаши? Или ты тоже что-то припасла на черный день?

– Ты мне никогда не давал денег, – ответила Сита, запуская пальцы в декольте. – Но отец в один счастливый день рождения одарил меня пятью монетами. Я их всегда ношу с собой. Вот они!

Сита выудила из декольте тощий мешочек, развязала тесемку, вывалила на ладонь четыре окислившихся медяка и одну серебряную монетку.

Что ж, не густо.

Я ткнул пальцем в медяк.

– Ты можешь купить какой-нибудь еды и питья?

– Да, – ответила Сита, а потом замялась и спросила нерешительно: – Ты желаешь, повелитель, чтобы я немедленно принесла поесть?

– Ну да, лавка – там! – я указал на прилавок, огороженный с трех сторон шкурами; некоторые пассажиры уже что-то жевали, и запахи доносились аппетитные: пахло карри, кофе и вроде даже шашлыком.

– Быть может, стоит подождать отца, повелитель? – попросила рабыня, и голос ее дрогнул. – У него ведь денег больше, чем у меня…

– Так! – я бесцеремонно сграбастал с ее ладони все монеты, кроме одного медяка. – Твой господин не ел целую вечность, а ты изволишь проявлять скупость. После всего, что я для нее сделал, она жалеет свои гроши! Деньги рабам не положены. Ступай, я буду ждать возле статуй!

Арку ближайшего выхода охраняли два мраморных изваяния. С одной стороны – худая чешуйчатая химера с головой нетопыря, попирающая лапой грудь поверженного витязя, с другой – человек в скафандре, похожем на допотопный водолазный костюм.

– Слушаюсь! – Сита смахнула слезу и стала протискиваться к лавке со снедью.

У меня не было времени корить себя за то, что ограбил беззащитное существо. Я оглянулся: возле лестницы народ поредел. По ступеням сбежал Бакхи. Худой-худой, но окованный железом дорожный сундук старик тащил на горбу и, казалось, не замечал ноши. Очень сильный и живучий у меня слуга, хоть стар и сух, словно мумия. Мощи ходячие, а не человек.

Бакхи поднялся на носочки, стал искать взглядом нас с Ситой. Я мгновенно втянул голову в плечи, перебежал, пригнувшись, к арке выхода. Выглянул наружу, увидел длиннющую лестницу, сплошь запруженную людьми. По обеим ее сторонам стояли торговцы; внизу виднелись раскрытые ворота и забор, сложенный из необработанного известняка.

Я решил, что пока буду протискиваться по лестнице, меня успеют трижды заметить. Такой вариант не устраивал. Я собирался во что бы то ни стало отделаться от этих двоих. Мне почему-то казалось, что самостоятельно я быстрее разберусь, что произошло со мной. Продолжать думать, будто мои похождения – бред умирающего человека, не имело смысла. Я дышал, я ощущал, я мыслил. Мне хотелось действовать. Мне хотелось жить.

Я кинулся к следующей арке. Налетел на пеструю толпу, что двигалась через павильон, горланя песни и бренча на лютнях и мандолинах. Меня тут же затянуло в человеческий водоворот, пришлось двигаться, подчиняясь ритму музыки. Чьи-то нахальные руки проверили карманы сюртука, но быстро убрались не солоно хлебавши: монетки я сжимал в кулаке. Вырвавшись, я оказался рядом с паланкином хозяина мирохода. Недолго думая, пробежал под носилками. Рабы едва не уронили раджу, обалдев от такой наглости. Кто-то попытался достать меня плетью, но влепил в торговца, несущего на плече кувшин. Кувшин упал и раскололся. По полу, вымощенному мраморной плиткой, растеклось ярко-красное вино. Торговец завопил благим матом, ему на помощь, выхватывая из-под плащей дубинки, кинулись какие-то личности в пышных чалмах, завязалась потасовка. Дребезг бьющегося стекла и треск дубинок заглушил музыку и стал аккомпанементом моему отступлению.

За второй аркой оказалась короткая лестница и рынок: торговые ряды были расположены бессистемно, образуя лабиринт с многочисленными тупиками. Секунду или две я смотрел на рынок с верхней ступени; за это время я загнал в память образ лабиринта и определился с направлением. Оглянулся, ни Бакхи, ни Ситы не увидел; возле дерущихся стояла столбом пыль. Я кинулся по ступеням вниз, в мгновение ока пересчитал их ножищами, нырнул в ближайший проход между рядами и перешел на шаг. Двинулся быстро, без лишних движений, экономя силы и дыхание.

Воздух был густым и жарким; он вливался в глотку парным молоком, которое я, кстати, терпеть не мог с детства. Меня окружали люди в сюртуках и панталонах, в цветастых халатах и шароварах, в плащах и монашеских рясах, в хитонах философов, в одних набедренных повязках. На головах были тюрбаны, чалмы, шляпы или просто всклокоченные волосы и потные лысины.

Я шел, почти не глядя по сторонам. Под ногами шуршал песок, хрустели мелкие ракушки. Меня то и дело окликали и пытались поймать за рукав, мне заискивающе улыбались, но через миг кричали вслед что-то нелицеприятное. Я же шагал, сжав зубы; я пробирался к выходу с другой стороны рынка, ловко огибая прилавки, набитые всякой всячиной, торговцев, не очень многочисленных покупателей и их рабов.

Слева и справа продавали снедь, одежду, утварь, механическое оборудование вроде примитивных электромоторов и генераторов. Деловито стучали топорами мясники, разделывая туши страховидных коров и свиней, рабы отгоняли тряпками золотистых мух, что роями носились туда-сюда. Здесь же работали гончары; кузнецы, одетые лишь в фартуки и набедренные повязки, ковали всякую всячину – от лемехов для плугов до мечей всех разновидностей и размеров.

Потом раздался басовитый рокот, рынок накрыла густая тень. Я поглядел вверх и едва не сел от изумления на задницу.

Над рынком на малой высоте плыл дирижабль. Огромный, настоящий небесный исполин. Оболочка дирижабля была укреплена сверкающей на солнце металлической обшивкой, гондолы показались мне произведением дизайнерского искусства, в котором сочетались, не конфликтуя друг с другом, средневековые ракушки-завитушки и хромированные плоскости, а также четкие грани, характерные для поздней технической эпохи. Мотогондолы располагались в два уровня, и было их по двенадцать с каждой стороны. Их винты и создавали тот самый басовитый рокот.

Неужели это и есть – мироход, вроде того, что доставил нас на Целлион?

Меня толкнули, пришлось крутануться, пропуская господина в чалме и халате, который вел за собой мохнатое козлорогое создание, больше похожее на ящера, чем на млекопитающее.

Опять бред, подумалось мне. На дирижабле – на другую планету? Через космос?

«Они вольны выкинуть за борт, в дыхание Брахмы, любого! И никто-никто не сможет тебя найти и спасти!» – вспомнились слова Ситы.

– Дыхание Брахмы, – пробормотал я, вскидывая голову.

Еще раз поглядел на дирижабль, провожая его взглядом. Под гондолой исполина проскользнул биплан. Я успел разглядеть пилота в кожаном шлеме и круглых очках-консервах. Биплан, тарахтя дизелем и волоча за собой дымный шлейф, пронесся над торговыми рядами и скрылся за выветренной скалой, что, словно крепостная стена, огораживала рынок с одной стороны.

Значит, авиация худо-бедно существует. Уже хорошо, астролетчик не останется без работы.

Я обернулся. Увидел помпезное белокаменное строение, окруженное колоннадой. Это оттуда, значит, я вышел.

Над строением возвышалась узкая башня. К ней был пришвартован еще один дирижабль. Его корпус неспешно поворачивался вокруг похожего на перст шпиля, отзываясь на дуновение ветра, точно флигель великанских размеров.

Да, какой бы дикостью это ни казалось… Похоже, я определился с тем, что здесь называют мироходом.

Вдалеке виднелись еще шпили. Много шпилей; лес шпилей. Вот, значит, как выглядит космодром на этом Целлионе.

Я не дошел до конца рынка – протиснул пузо между двумя прилавками и выбрался на заваленный мусором пустырь. Двое местных сидели среди отбросов и нечистот, приспустив шаровары, и облегчались. Я им не мешал, я усиленно размышлял, обливаясь потом в своем сюртуке.

Количество вопросов увеличивалось в геометрической прогрессии.

Как я здесь оказался? Что это за мир такой? Почему я – в теле объемистого рабовладельца со скверным нравом? Как мы преодолели путь от одной планеты до другой на дирижабле?! Даже если допустить, что я в Обители мертвых и солнечная система проклятой Обители находится внутри сверхплотной газовой туманности… но ведь астрономических расстояний никто не отменял! Сколько лет понадобится, чтобы добраться таким тихим ходом до соседней планеты?

Я снова уставился на небо. Где здесь солнце? Ох, мать твою…

На этот раз ноги не выдержали. Я присел рядом с облегчающимися аборигенами.

– Совсем плохо, дорогой, да? – спросил меня самый сердобольный, не прекращая дуться.

Я только отмахнулся. Ведь меня прострелили навылет, поразили во все жизненно важные органы сразу.

Солнца здесь не было!

Вместо него небо рассекал золотистый столб веретенообразной формы. Столб окутывала светящаяся дымка. Интересно, что скрывалось внутри: звезда? Черная дыра?

– Да, дорогой! Глаз зрит! – улыбнулся в бороду сердобольный абориген.

Что ж, теперь понятно, откуда появилась поговорка. Плазменная колонна, чуть-чуть изогнутая на концах, действительно очень походила на глаз. На кошачий, а скорее – на змеиный.

Да, Глаз зрит. Глаз зрит, в каком дурацком положении я очутился. Я мог утешиться лишь тем, что Теория Вселенской Относительности, как известно, допускает существование параллельных миров. Это было единственное рациональное объяснение, которое удалось найти; единственная зацепка, позволившая мне сохранить связь с реальностью.

И все же захотелось побежать обратно. Отыскать Бакхи и Ситу, поплакаться им в жилетки. Кто я без них? Великовозрастный младенец, который не знает об окружаемом мире ничего, который опасен для себя самого.

Я нашел силы подняться и выпрямить спину. Снова вперился в небо, каждой пядью кожи ощущая его тяжесть и тяжесть газовой среды, заполняющей пространство. Тяжесть дыхания Брахмы.

Тот циклон, который я наблюдал в иллюминаторе мирохода, всходил над горами на юге. Над выветренными вершинами показался край бело-серого диска. Вдоль его кромки сверкали беззвучные грозы. На западе висели две луны, в зените – одна, на севере – еще одна, окруженная тусклым кольцом.

Вообще, небо было – как на картине художника-фантаста. Те любят нагородить всего сразу: кучу лун и планет, одна из которых обязательно будет с широкими кольцами, несколько спиральных галактик и разноцветных туманностей…

Потом до меня дошло, что луны Целлиона – не луны вовсе, а другие планеты. Просто расстояния в этой солнечной системе несравнимо меньшие, чем в нашей. Может быть такое? Ну, если принять на веру существование газовой среды, тогда здесь может быть все. Буквально – все. И малые астрономические расстояния, и с планеты на планету – на дирижабле, и космические штормы с ветром и дождем, и анабиоз при помощи гипноза посвященных… Путь, наверное, все равно долгий. Как кругосветное путешествие на паруснике в эпоху географических открытий. Естественно, очень удобно – держать пассажиров усыпленными да под замком, чтоб не мешались под ногами и не опустошали запасы провианта. Мироходы же летают с планеты на планету вдоль окружности того самого Колеса, в оборотах которого здесь измеряют время.

Мне бы найти кого-то, кто разбирается в мироустройстве, и порасспросить его хорошенько. Может, тогда станет ясно, что делать дальше.

И смогу ли я вернуться обратно…

В обледеневший модуль на Старшей?

Лучше не тешить себя надеждами. Назад дороги, скорее всего, нет, и возвращаться некуда. Я должен действовать, я должен выжить, я должен найти свое место в этом мире, а не стоять истуканом, вытаращившись на небо. Нравы тут крутые, всегда стоит опасаться удара в спину.

Не спи, в общем, астролетчик! Вот тебе твой космос – неоткрытый и опасный…

– Эй, уважаемый! – развязано обратился я к сердобольному засранцу. – Скажи мне, где отдыхают асуры?

Тот ощерился.

– Асуры? Э-э-э, дорогой… – протянул он, разглядывая меня. – Двери в этот дивный уголок под Взором закрыты для тех, кто ступает ногами по грязной земле. Тебе не позволят даже прикоснуться к дверной ручке.

Я сунул в его грязную, потную ладонь медную монетку.

– Просто покажи это место.

Глава 3

Я ожидал, что придется вернуться и пройтись торговыми рядами до решетчатых ворот, что виднелись за рынком. Но засранец в засаленном халате повел меня через пустырь в сторону неприглядных лабазов. Второй тип тоже натянул залатанные шаровары и поспешил за нами, сохраняя дистанцию.

Как будто я не замечу!

Обычно тому, кто взбирается по скале, не советуют смотреть вниз, иначе закружится голова. Я же не разрешал себе смотреть вверх, на парадоксальное небо. Под ногами хрустели ракушки, глиняные черепки и чьи-то кости. Пахло не очень приятно; плохое было место, донельзя замусоренное, словно городской пляж в разгар лета. Судя по звуку, над нашими головами то и дело проносились бипланы. Суетливый день был в разгаре, и Глаз пригревал, не жалея тепла.

Засранец что-то бормотал на неизвестном языке, улыбался и поторапливал, стоило мне хоть на секунду сбавить шаг. Я уже понимал, что плакали мои денежки, но сильно не расстраивался. Я был достаточно зол, чтобы совершать не очень хорошие поступки.

Мы дошли до ощетинившейся ржавой арматурой кучи строительного мусора. Засранец вынул из-под халата массивный пистолет с магазином, размещенным перед спусковым крючком.

– Деньги давай! – без обиняков заявил он мне. Его подельник ускорил шаг, желая присоединиться к потехе.

Отобрать у засранца пистолет оказалось не сложнее, чем пресловутые монетки – у безропотной Ситы. В одно мгновение оружие сменило владельца, а абориген очутился на земле. Оказалось, что Сандро Урия обладает всеми качествами, необходимыми, чтобы не сплоховать в уличном бою. Он был очень быстр и силен, как слон. В молодости, полагаю, Урия задавал жару. Да и сейчас… чего уж там!

Второй абориген выхватил револьвер. Поднял его двумя руками и направил ствол так, словно намеревался попасть мне непременно между глаз. Я нащупал на моем оружии предохранитель, решительно отогнул его и стиснул пусковой крючок на долю секунды раньше, чем бандюган. Пистолет разразился не одиночным выстрелом, а лающей очередью; этого я, конечно, не ожидал и с перепуга выпустил рукоятку. Абориген рухнул лицом в пыль, одновременно на землю брякнулся мой пистолет. Я наклонился, чтобы подобрать оружие, и едва не поплатился жизнью.

Первый попытался всадить мне в спину нож. Я услышал, как он вскочил на ноги, но успел лишь чуть-чуть отклониться. Что, впрочем, меня и спасло… вместе с толщиной сукна, из которого был пошит сюртук, и толщиной сала на моих боках. Лезвие, идущее вскользь, увязло в этих слоях, как шальная пуля – в бронежилете.

От боли я вовсе рассвирепел. Выбил ногой нож, сломав заодно засранцу запястье. Врезал тяжелым, словно молот, кулачищем по зубам. А когда абориген опять оказался на земле, наподдал под дых.

Присел, направил на перхающего кровью разбойника пистолет. Красный туман перед глазами постепенно редел. Теперь можно было и побеседовать.

– Далеко до города? – спросил я раненого.

Тот вздумал строить из себя героя.

– Слышь, ты – мертвец! Мы тебя найдем, ты слышишь? – пролепетал он, бледнея, а потом прижал к груди сломанную руку и принялся ее баюкать.

Я ткнул дымящимся стволом в перебитое запястье, требуя, чтоб он чуть серьезнее отнесся к моим словам.

– Ты знаешь, кто я? – спросил своим коронным ледяным тоном.

– И кто? – без интереса переспросил засранец и сплюнул кровь вместе с обломками зубов.

– Я – Сандро Урия!

Наверное, называть свое имя было опрометчиво. Но какое-то неожиданное и совершенно ненужное бахвальство овладело мной.

Абориген выпучил глаза. А затем заерзал всем телом, суча ногами и руками, словно хотел зарыться, как перепуганный навозный жук.

– Я не знал, Шакаджи! Не убивай, Шакаджи, я не знал! – частил он, и кровь брызгала из его рта на замызганный халат.

Тут я опять дал маху.