Помоги проекту - поделись книгой:
— Борозды не испортит, но и глубоко не пашет, — не моргнув глазом, ответила Зиночка, и общий хохот покрыл ее слова.
— Ну, бритва! — засмеялся старик и, сокрушенно покачав головой, сел на лавку. А Зиночка, сдернув косынку с плеч, вышла в круг, легко и небрежно оттопала в ритм и вдруг звонким сильным голосом в гармонные переборы впечатала:
— И-их! — взвизгнула она. Павел, широко раскинув руки, выскочил в круг. Он топнул раз — дрогнули стены, топнул два — зазвенели бокалы на столе; и пошел, и пошел притоптывая, каблуками прищелкивая, только половицы застонали под ним. Гармонист рванул мехи, быстрее заплясал пальцами по клавишам. Павел зачастил ногами, так что дрожь прошла по половицам. Но Зиночка встала перед ним и остановила его. Сама пошла в перепляс, ловко и затейливо притоптывая.
— Зинка, шельма! — в восторге, в изнеможении крикнул Павел. Он раскинул руки, чтобы поймать ее, но она улетела, как вихрем схваченная. Она плясала самозабвенно и смело. И следа в ней не осталось той ленивой скуки, без которой не видел ее ни разу Антон; в пляске она была другая, озорная и легкая. Где брала она свои частушки, помнила ли давно или выдумывала сейчас, но, ничуть не запинаясь в вихре пляски, звонко врезался в гармонные переборы озорной ее голос:
— И-их! — снова взвизгнула она и легко порхнула от наступавшего ей на пятки Павла. Пляска раззадорила всех, еще несколько человек вошли в круг, и здесь уже стаканы на столах заплясали от топота. Даже старик Лунгин и тот не утерпел, вскочил с лавки, седые волосы дыбом, лицо красное, топнул да притопнул валенками, старческим фальцетом пропел:
— Поддай, деда! — закричал Павел. Он плясал остервенело, пот катился по лицу, а он поддавал и поддавал жару. Теперь почти все плясали, только Капитолина Ивановна стояла в дверях кухни да студенты сидели на лавках. — А вы что? — вдруг остановился, заметив их, Павел. — А ну всем плясать! — Он схватил одной рукой Валентина, другой Антона и втянул их в круг. Антон топтался в кругу, пытаясь повторить то, что делал Павел, но пляска, такая простая со стороны, ему никак не давалась, ноги уже не слушались его. Впрочем, и Валентин выделывал ногами что-то среднее между «барыней» и «твистом». Только миг скользнула по ним насмешливыми глазами Зиночка, а уже пела, печатая каблучки в пол, пойми ее, с намеком или просто так:
И снова глянула искоса и пропела, качнув головой в сторону Кеши, который, согнувшись над столом, записывал в тетрадь ее частушки.
В доме плясали, и даже стены вздрагивали от топота, когда Антон, разгоряченный, вышел на крыльцо покурить. Крыльцо чуть покачивалось под ним. Темное небо, усыпанное звездами, тоже раскачивалось; и луна низко над черной крышей сарая тихонько покачивалась, как маятник: туда-сюда, туда-сюда. Ему казалось, что он на палубе корабля, идущего по зыби в ночи. Он обнял рукой пузатый столбик крыльца, прижался к шершавому дереву щекой; стоял так и курил — светлый дым от сигареты таял в темноте ночи. Какое-то томление владело им, ему было и хорошо, и как-то грустно. «Почему луна качается? — думал он. — Почему все в этом мире качается? Почему все качается вокруг меня? Почему я не качаюсь со всеми?..» Этот вздор «качался» в его отуманенной голове, он понимал, что это вздор, и все-таки упрямо и монотонно бубнил: «Почему все качается?.. Почему я не качаюсь?..» — как будто от долгого повторения вдруг осенит: «А потому…»
В глубине двора, у сарая, теленок, привязанный веревкой к стене, жевал сено. Он опускал голову, шуршал сеном, захватывал пучок, поднимал голову и добросовестно пережевывал с хрустом. Антон подошел к нему, погладил по гладкой шее, почесал за ухом, потом сел рядом с ним на сено. Теленок перестал жевать, обдал его лицо жарким и влажным дыханием, потом нагнул голову и потянул из-под него очередную порцию. Сено было свежее, пахло так вкусно и сладко, а теленок так смачно жевал его, что Антону тоже захотелось пожевать былинку. «Давай пожуем вместе», — сказал он теленку, вытащил сухую былинку и с удовольствием пожевал.
В доме хлопнула дверь, плеснуло жиденьким светом из сеней, и с крыльца донесся смех Зиночки и тихий, вкрадчивый шепот Валентина. «Только без рук!» — сказала Зиночка сурово. Потом опять смех, какая-то возня, частое Зиночкино дыхание… Дыхание прервалось, а когда через несколько мгновений послышалось снова, было еще более учащенным. «Руки не распускай!» — певуче и нежно сказала она.
Антон брел по темной улице, а дорога все время игриво, мягко ускользала из-под ног. Он не сердился на эти заигрывания, просто, когда его слишком заносило вбок или резко подгибались колени, он останавливался, утверждался на ногах, обретая ускользающее равновесие, и шел дальше. Куда он шел, он не знал — кажется, на свою квартиру. Его мысли были заняты другим.
Луна, круглая и добрая, все время сопровождала его, плавно и тоже, словно заигрывая с ним, перелетала с крыши на крышу. И всякий раз, когда он проходил один дом, он видел ее справа на крыше следующего. С ней, с луной, он и рассуждал вслух, как с молчаливым и внимательным собеседником. «Я, наконец, понял, — говорил он ей. — Какая должна быть любовь. И женщину надо любить так же, как всех, тою же любовью, только еще сильней. Все должны всех любить!.. А Бубенцову я больше не люблю. Теперь я чувствую, я понимаю, что и никогда не любил ее. Это была не настоящая любовь. Она сама никого не любит, а надо всех любить… Это не любовь, потому что я стал злым и жестоким, а это нехорошо… Надо всем, — твердил он, — всех любить!..» Теперь-то уж он все-все понимал, и от того было легко и свободно душе, весь мир был мягок и добр к нему: дорога ласково покачивала его, звезды приветливо мерцали с высоты, а луна, все время чутко внимавшая ему, перелетая с крыши на крышу. любовно следовала за ним. «Таня!.. Вот кого я люблю! — внезапно осенило его. — Она добрая, она всех любит, и я люблю ее. Я всегда ее любил…» Он почувствовал такую нежность к Тане, так ясно почувствовал, что любит, очень любит ее, что комок подступил к горлу. «Надо быстрее сказать ей об этом», — решил он и повернул к Таниному дому. Луна, теперь уже слева и чуть позади, все так же следовала за ним, ласково внимающая ему, во всем согласная ним. «Вот я сейчас глупый, я чувствую это, — по дороге бормотал он. — Но пьяный, поглупевший, я почему-то все понимаю гораздо лучше. Странно с точки зрения логики?.. А ничего тут странного нет. Просто это еще не описано в науке. Но все так и есть!..» Он решительно взмахнул рукой и покачнулся — луна кивнула, ласково соглашаясь с ним, и перенеслась на следующую крышу.
В Танином доме светилось только одно окно. Он положил руки на штакетник и через ветки акации заглянул туда. За тонкой кисеей занавески горела настольная лампа у изголовья кровати. Таня сидела на застеленной кровати с книгой на коленях, но не читала, а задумчиво и кротко смотрела перед собой. Он умилился, и снова к горлу подступил тугой комок.
— Таня! — тихо позвал он. — Таня! — Она не повернула головы, не слышала его. Он еще соображал что-то, например, сообразил, что окликать громче не следует — проснется отец или соседей разбудят вопли после полуночи, но, что есть калитка, он не сообразил: полез прямо через штакетник. Что-то длинно и сухо затрещало под ним, и он грохнулся в какие-то душистые заросли. В соседнем дворе отрывисто залаяла собака.
Он не ушибся — наоборот, было приятно и мягко лежать в этих пахучих зарослях, и он не торопился вставать. С легким стеклянным звоном распахнулось окно, и он увидел тонкий Танин силуэт. Придерживая руками створки, она наклонилась, всматриваясь в темный палисадник.
— Это я, не бойся… — сказал он.
— Ты?.. — сказала она, узнавая. — А где же ты? Я тебя не вижу.
— Здесь, на клумбе, — сказал он, поднимаясь. — Я, кажется, поломал ваш забор, но я починю…
— Ты не ушибся? — с тревогой спросила она.
— Нет, все в порядке. Выйди на минутку…
— Сейчас, — сказала она и закрыла окно.
Она закрыла окно, пошла к двери, но у порога приостановилась, быстро взглянула на себя в зеркало и каким-то торопливым и нежным движением поправила волосы. Ему из темноты было видно, что лицо у нее просто счастливое. «И все это я, — подумал он потрясенно. — Она рада мне. Она любит меня, а я люблю ее…»
Таня вышла к нему за ворота. Он взял ее руку и безотчетно поднес к губам. Она удивленно, широко раскрытыми глазами посмотрела на него.
— Танечка, — забормотал он. — Ты не удивляйся… Ты не ждала, да? Все правильно… Мы были у Башковых. Записывали… вернее, хотели записать… нет, Кеша чего-то там записывал… — Он покачнулся и, чтобы сохранить равновесие, оперся рукой о калитку.
— Ты пьяный?.. — сказала Таня с изумлением. — Ты совсем пья-я-ненький, — протяжно и даже радостно сказала она, прямо как ребенок, обнаруживший что-то удивительное.
— И ничего нет! — возразил он, стараясь держаться прямо. — Мы выпили, конечно, по стаканчику, но это еще не значит… Я, конечно, понимаю… Я сейчас уйду… Я только хотел сказать…
У него никак ничего не выговаривалось. Мысли в голове были хорошие, но какие-то слишком быстрые, а язык ворочался вяло, тяжело и никак не выговаривал эти длинные слова.
— Ты пья-я-ненький, — протяжно, все еще удивляясь этому, сказала она. Ладонью она нежно провела по его щеке.
— Я тебе не нравлюсь? — самолюбиво сказал он.
— Нет, нравишься, — улыбнулась она. — Ты мне такой еще больше нравишься. Такой смешной и хороший…
Она стояла близко к нему, смотрела на него, чуть запрокинув голову, и никогда еще ее лицо не казалось таким милым и нежным, как сейчас, в этом призрачном лунном свете. Он хотел объяснить ей все продуманное по дороге, но говорить пришлось бы долго, а язык не слушается, и он решил, потом. Он наклонился и поцеловал ее. Таня не шелохнулась, и губы ее были неподвижны; она не отстранилась и не прильнула к нему — она просто осталась неподвижной. Он поднял голову, но в следующий момент она обхватила его шею руками и робко, неумело прижалась к нему. Он еще раз поцеловал ее в сомкнутые губы, и опять она не ответила ему, но он понял: просто не умеет, не знает, как это делается. Ничего подобного тому, что он чувствовал тогда, целуясь с Бубенцовой в спортзале, он не испытал, ни головокружения, ни упоения, но было что-то другое, по-своему прекрасное, потому что сомкнутые губы ее были чисты и доверчивы, и сам он был чист и великодушен сейчас.
— Ты лучше всех!.. — сказал он.
— Правда?.. — спросила она с надеждой.
Следующим утром он проснулся в тревоге, с острым ощущением, что совершил вчера какую-то ошибку. Он помнил все: и свои нелепые хмельные разговоры с луной, и то, как он поломал штакетник, как валялся под Таниным окном, как пьяный лез к ней целоваться. Он представил свое глупое расплывшееся лицо, и отвращение к себе овладело им. Не забыл он и того, как она с нежностью смотрела на него, как доверчиво прижималась к нему, говорила: «Ты мне такой еще больше нравишься» — но это не успокаивало его, ибо он не был уверен, что трезвый сделал бы то же самое, а значит, поступок вчерашний лишался в глазах его совести своей законности и правильности. Того легкого и уверенного порыва, что был у него вчера, и следа не осталось. И все, что вчера казалось ему красивым и правильным, сегодня представлялось сомнительным и нелепым. «Нализался, приполз, — думал он с отвращением. — Полез к девчонке целоваться. А она еще и целоваться не умеет… Что теперь делать?» Как ни противно было вспоминать свои нелепые поступки, главное, что тревожило и мучило его — это какие отношения у них теперь будут с Таней. Прежних, товарищеских, уже не будет — это ясно, но и к новым, другим, он еще не был готов. Если бы на месте Тани была какая-нибудь другая девушка — целовался же он с другими, — он бы и не вспомнил сейчас об этом, но Таня — другое дело. Сейчас он не мог понять, чем был порыв, охвативший его вчера, и толком не знал, как к нему относиться.
Кешка явился только часов в десять, помятый, с сенной трухой в волосах, но веселый, будто вчерашний хмель еще не выветрился у него из головы. Он рассказал, что неизвестно как оказался на сеновале у Башковых, где и выспался отлично. Они позавтракали простоквашей с горячими тетифениными лепешками и отправились за фольклором.
У плотины они неожиданно встретились с Таней, которая вела ребятишек на прогулку. Увидела его, и глаза ее просияли смущенно и радостно, но, тут же погасли, оттого, что он как-то смешался, и это, видимо, выразилось на его лице. Он только поздоровался и прошел дальше, не останавливаясь, а Кешка с удивлением посмотрел на него. Но пройдя шагов десять, он сказал Кеше: «Подожди!» — и бегом вернулся к назад. Дети сходили с обочины на тропинку, ведущую к озеру, и Таня, стоя у дорожного откоса, пропускала их мимо себя.
— Таня! — сказал он с улыбкой. — Здравствуй…
— Здравствуй, — без удивления, хоть только что здоровались, сказала она. И подняв на него вновь засиявшие глаза, улыбнулась.
Этого ему было достаточно, и со спокойной душой он отправился дальше записывать с Кешей фольклор.
Глава 11
Мы передадим еще один довольно длинный разговор, который нужно поместить именно здесь, поскольку он происходил после всех событий, уже описанных нами, но раньше тех, о которых мы еще собираемся рассказать.
В тот вечер Антон был дома один: тетя Феня ушла в гости к куме, а Кеша, как всегда, припомадив свои вихры и отутюжив брюки, подался на танцы. Таня дежурила в садике допоздна, поэтому Антон никуда не пошел, а лежал на диване и читал книжку.
— Войдите! — крикнул он, когда в дверь постучали. Но уж кого он не ожидал, так это Гришу Преснякова.
— Привет, — сказал Гриша, осторожно прикрывая за собой входную дверь.
— Привет, — сказал Антон удивленно.
Не говоря больше ни слова, Гриша достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянул ему:
— Вот… тебе.
— Мне?.. От кого?
Антон развернул записку. Круглым, красивым почерком Бубенцовой было написано: «Я сегодня в доме одна. Приходи на чай в девять.» И все. Без подписи. Его охватило волнение. Сразу. Он еще смысла написанного не успел уразуметь, а уже волновался, уже занервничал просто потому, что записка была от нее. Смысл приглашения был ошеломляюще ясен для него, и все же он не поверил глазам, перечитал еще раз, и только потом, скомкав записку, спрятал в карман. Тут же ему захотелось достать ее и прочитать еще раз, чтобы убедиться, что именно так все и написано, но Гриша смотрел на него, и он сдержался.
— Если хочешь, напиши ответ, — сказал Гриша просто. — Я отнесу.
Антон взглянул на него внимательно, но Гриша был такой же, как всегда, спокойный и кроткий.
— Знаешь что, — сказал Антон. — Давай посидим, поговорим… У Кешки есть портвейн в чемодане, — это на случай, если какая-нибудь здешняя красотка согласится пойти к нему в гости. Мы эту бутылку разопьем, а завтра я ему другую куплю: сегодня ему портвейн не понадобится. Садись к столу! Не стесняйся — хозяйки дома нет. Я сейчас…
Гриша замялся, но все-таки присел на лавку. А он ушел в горницу, достал там из Кешкиного чемодана портвейн и перечитал записку. «Ну и что? — стараясь не поддаваться этому охватившему душу смятению, подумал он. — Опять Света за свое. В который уж раз…» Но что-то шептало, что нет, на этот раз серьезней. Он вспомнил спортзал, где они целовались в темном предбаннике, эти ее мягкие покорные губы, забыть которые так и не смог, ее податливые плечи… Ведь и вправду, если бы все это было в другом, более подходящем месте… А сейчас она дома одна. И зовет его… «Нет, не пойду,» — твердо решил он, но дрожь в руках до конца погасить не смог, и сердце очень неровно билось.
Он вернулся в кухню, налил Грише и себе по полстакана. Они выпили и закусили черствыми коржиками. Антон почувствовал, что немножко хмелеет. Но он сейчас и хотел этого, такого смелого хмельного настроения, и, почувствовав легкий туман в голове, успокоился. Волнение исчезло, осталась только легкая взвинченность, которая не мешала быть четким и собранным. Он небрежно взял из пачки губами сигарету. Гриша жевал коржик — он не курил.
— Странно, — сказал Антон. — Мы с тобой год вместе проучились, а ни разу, наверное, и двух слов друг другу не сказали. Я тебя совершенно не знаю, а ты меня… Не думай, что я к тебе плохо отношусь. Совсем наоборот, ты мне даже чем-то нравишься. Но я тебя не понимаю. Вот скажи мне… Ведь ты же… ведь тебе нравится Света? Ты, наверное, влюблен в нее? Ну любовь не любовь — это дело сложное. Черт его знает. Я и сам толком не понимаю, что такое любовь. Но у тебя ведь к ней что-то есть?.. (Гриша кивнул). Ну, вот видишь!.. И как же ты переносишь эти ее штучки?.. Ну, Валентин, скажем, разные там поэты недоделанные, физики… вот сейчас записочка ко мне. Как ты к этому относишься? Тебя это не трогает?..
Гриша положил коржик на краешек стола и пожал плечами.
— А что я, по твоему, должен делать?..
— Как что? Ну, сказать ей, так и так, мадемуазель, или я, или кто-нибудь другой. Или ты со мной, или не будем обманывать друг друга, скажем друг другу «прощай».
Гриша мягко усмехнулся, отвел глаза. Но потом поднял голову и посмотрел на него прямо.
— А какое право я имею от нее что-то требовать?
— Какое право! Какое право! — разгорячился Антон. Стараясь яснее выразить свою мысль, он сделал паузу и затянулся сигаретой. — Какое право, говоришь? Конечно, нет у тебя такого права и у меня нет. Но могу же я уйти, гордо удалиться, черт возьми! Влюбиться в другую ей назло. Сколько девчонок красивых — не на ней же одной свет клином сошелся!..
— Не могу, — сказал Гриша просто. — Мне другие не нравятся.
— Ну, как это? Если бы завтра какая-нибудь сногсшибательная девчонка стала вешаться тебе на шею, позвала к себе, ты бы не пошел?
— Нет, — сказал Гриша, и на лице его появилась какая-то извиняющаяся улыбка: он понимает, что ответ его можно счесть глупым, но ничего не поделаешь- Нет, не пошел бы.
Антон засмеялся, но в Гришиных глазах было что-то такое, что заставило его сдержать смех.
— Нет, ты не думай… — сказал он, тронув Гришу за руку. — Я серьезно хочу знать… Мне правда непонятно. Я и сам не всеядный. Но на свете же много привлекательных девчонок, не на ней же свет клином сошелся. Есть и другие, не хуже.
Гриша сидел, напряженно сгорбившись, глядя себе под ноги. Видно было, что его задевает этот разговор, и он готов говорить откровенно.
— А для мня нет, — сказал он тихо.
Антон молчал. Он теперь действительно почувствовал уважение к Грише, и ему хотелось как-то так вести разговор, чтобы его не обидеть его, не задеть ненароком, ему хотелось, чтобы тот правильно его понял.
— Давно? — спросил он тихо.
— С четвертого класса, — сказал Гриша, как-то странно улыбаясь. — С десяти лет. Полжизни, можно сказать. Ведь мы с ней в одной школе учились.
Антон удивленно поднял брови.
— Как это началось? — спросил Антон. — А впрочем, — сразу поправился он, — если не хочешь, не рассказывай, я к тебе в душу лезть не собираюсь. Просто мне интересно. Я же сам тоже, некоторым образом, в твоем положении.
Гриша пожал плечами.
— Да ничего особенного. В четвертом классе к нам пришла новенькая, девочка красивая и заметная — она и тогда была такая же… Ну, все мальчишки, конечно, хотели с ней дружить, а она выбрала меня… не знаю почему. Я и на лыжах бегал хуже всех, и на турнике ни разу подтянуться не мог, и драться не умел. Хилый, в общем, мальчик. И на уроках не отличался, авиамоделей не строил, в олимпиадах не участвовал. А она почему-то выбрала меня. Ну и с тех пор… Мы с ней даже в пионерлагерь всегда вместе ездили…
— Ну а потом, — перебил Антон. — Потом ведь и с другими дружила. — Потом да. Примерно с восьмого класса у нее было много мальчиков. То с одним она дружила, то с другим, чаще со старшеклассниками.
Антон вдруг поймал себя на том, что ему важно и очень интересно знать это о Бубенцовой. Неужели то, что он охладел к ней, в чем был уверен еще сегодня, неправда? Ему хотелось взглянуть на часы, посмотреть, сколько осталось до девяти, но Гриша заметил бы, и он сдержался.
— А тебя не мучило, что она дружит со старшеклассниками? Ты ничего ей не говорил?
— Мучило, конечно. Я старался избегать ее, но она делалась со мной особенно ласковой, и я не мог на нее долго сердиться. И потом, — сказал он, вскидывая глаза, — с ними она дружила несерьезно, неподолгу, а ко мне всегда относилась хорошо… Когда кончила школу, она решила поступать на филфак, а мне было в общем-то все равно, — я тоже. Я на вступительных экзаменах ошибки в ее сочинении исправлял, а то бы она не поступила — она ошибок много делает.
Антон потянулся за спичками и при этом незаметно высвободил циферблат часов из рукава: было без пятнадцати девять. Сердце у него застучало. «Если идти, то сейчас, — подумал он. — Через пять минут будет, может быть, поздно». А идти или нет, окончательно он еще не решил. То есть он сразу решил, когда прочитал записку, что не пойдет, но этому решению, он чувствовал, не хватало обоснованности. «Прежде всего, — думал он, — что бы там ни произошло у них, сможет ли он к ней измениться? Ведь нет! Значит, идти, чтобы просто воспользоваться ее слабостью?.. Нет, это низко!» — решил он. — «И потом Таня… Почему Таня потом? — возмутился он собственной формулировкой. — Таня в первую очередь. Как я буду завтра смотреть ей в глаза?.. Черт! Почему я не могу не усложнять? Почему у других просто?.. Нет, — споря то ли с собой, то ли с кем-то еще, решил он. — Не пойду!» И тут же невольно стал себя утешать: «Да ничего и не будет. Знаем мы эти штучки! Ей, главное, заманить, затянуть, а после будет то же самое…»
— И как ты думаешь, — спросил он, снова возвращаясь к Грише. — У тебя это на всю жизнь?
— Не знаю, — сказал Гриша. — Наверное…
— Послушай! — сказал Антон возбужденно. — Я тоже в общем-то, понимаю, если она какая-т исключительная, чудо совершенства, поэтический идеал, такая, чтобы ей можно было поклоняться. Но ведь Света не такая. Ведь если разобраться, если строго посмотреть, она и не очень умна, и тщеславна, и доброты ей не хватает, да и ослепительной красавицей ее не назовешь. Тебе это не мешает? Или, может быть, ты не видишь в ней никаких недостатков? Только честно! — горячо сказал он. — Тебе это не мешает?..
— Нет, — сказал Гриша, как-то странно улыбнувшись. — Не мешает. Все это, может быть, и верно, что ты сказал, но ведь есть пословица: такая: не по хорошу мил, а по милу хорош.
— А мне мешает, — сказал Антон. — Я никак не могу понять, почему бы девушке, которую я люблю, не быть доброй, деликатной и справедливой? Почему бы ей, если она меня не любит, не сказать об этом прямо, чтобы не мучить меня? Почему она каждого старается поймать в свои сети, будто все ей мало? Почему она не замечает тебя, когда ты сохнешь по ней, и готова вешаться тебе на шею, если ты увлекся другой? Почему? Ты об этом не думал?..
— Нет, — сказал Гриша просто. — Да тут и ничего не придумаешь — просто она такая, какая она есть.
— Ну, — развел руками Антон. — Ты рассуждаешь, как старик, как будто тебе уже лет шестьдесят. Так мудро, всепрощающе…
Поделиться книгой: