Помоги проекту - поделись книгой:
«Началось, — почти с раздражением подумал Кмитич, — этим колдунам все бы страху нагонять да концы света предрекать…»
— Нет, плохой все же месяц наступает, пане, — продолжал Водила, словно читая мысли князя и споря с ним, — ой, кеп-ский месяц! Первый Ангел уже вылил чашу свою на землю («Это же, кажется, из «Откровения» фраза?» — с удивлением подумал Кмитич). Хочу благословить тебя, воин, на победу, но более — на мудрость истинного вуя. Ибо нелегко придется тебе. Выбирать всегда сложно. Но ты сковать дракона должен и ввергнуть его обратно в темницу. И ты спасешь всех, если выбор правильный сделаешь. И воинство небесное последует за тобой на конях белых, облеченных в виссон белый…
«Матка Боска! — вновь поразился Кмитич. — Да он почти цитирует «Откровение!» Видать, старый хитрец читает не только свои черные книги, но и Библию».
— Скоро получишь лист и поедешь в Смоленск, город, который скоро навсегда потеряем, — продолжал говорить Водила, внимательно глядя на Кмитича.
— Так, — кивнул оршанский войт, — поеду, ибо невеста там у меня сговоренная. Это многие знают. Но что за лист?
— Лист от гетмана. Готовься, — с этими словами старец стал обводить Кмитича своей рукой, словно заглаживая воздух вокруг него, — ты сейчас будешь как та куропатка, что от твоего ястреба улетать начнет.
На этом их загадочный разговор и закончился. Закончился так же быстро и непонятно, как и начался. Водила пошел дальше, а Кмитич некоторое время стоял с ястребом на рукавице и думал над таинственными словами волхва. Кое-что из сказанного выглядело весьма понятным, кое-что — совсем нет. Одно было ясно — старец говорил о грядущей с востока войне. «Наверное, казачки Хмельницкого опять пойдут с погромами, — думал Кмитич, — но… как-то это странно, чтобы их тут нам всем бояться! Что за лист я получу от гетмана? Почему мы Смоленск потеряем навсегда? А, ну его!» — и Кмитич зашагал дальше к дубу, с шумом прокладывая полами длинного коричневого походного камзола себе дорогу.
Глава 3 Смоленск, июнь 1654 г
В трех верстах от Костромы, за лесом-болотом вдали от главной дороги раскинулась мерянская ггужбол — село на речке Сара. Не то потому, что в этой деревне недавно первой в краю появилась церковь с колоколами, что построили на острове у озера, не то по более давним причинам, но село назвали Пайк, что и значит «колокола». Словно боясь дороги, идущей в Кострому, дома пужбола расползлись маленькими приземистыми избушками подальше от костромского тракта, ютясь вокруг плоских берегов озера и вдоль речушки Сара. Здесь, в Пайках, влачил тихое мирное существование охотник Кузьма, семнадцатилетний паренек, старший сын в семье. Отец погиб два года назад, охотясь на медведя. Перед тем как убить бурого великана, отец Кузьмы Иван получил когтистой лапой так, что отлетел на шесть шагов, да, так и не оправившись от ранения, умер через несколько дней. И никто не смог помочь несчастному Ивану — по вере мери, человека, убившего медведя, священного для мери животного, нельзя было посещать никому из вещунов или колдунов целую неделю. Ну а врачи отсутствовали не только в этом диком краю, но и в центральной части Московского государства, и даже в самой столице. Как писал в 1611 году французский наемник Жак Маржерет, проведший несколько лет в Московии: «Они не знают, что такое врач, разве только император и некоторые главные вельможи. Они даже считают нечистым многое из того, что используется в медицине, среди прочего неохотно принимают пилюли…» Что касается средств для промывки ран, то меря не использовала ни мускус, ни цибет. Люди в здешних местах, впрочем, вообще болели редко, росли крепкими и жили долго, а если и болели, то лечились в докрасна протопленной сухой бане, хлебнув самогона, заправленного мушкетным порохом. Так и умер Иван от медвежьих ран, оставив на Кузьму и мать, и трех сестер с младшим братом, и деда с бабкой, коим уже давно перевалило за сто лет.
— Тера, эма, — поздоровался Кузьма с матерью, пригибаясь, входя в избу, низко кланяясь так, что длинные светло-желтые волосы падали на плотно утрамбованную землю пола.
— Тера, пуйя, — в ответ поздоровалась с сыном мать, шустрая невысокая женщина с маленькими голубыми глазками, с таким же курносым, как и у сына, носом, в красном расшитом кокошнике на голове, перетянутом платком в крупный горошек.
— Куидас суль? — поинтересовалась она о делах Кузьмы, вернувшегося с охоты и рыбалки.
Кузьма бросил на лавку белку.
— Урма, — указал он на единственную подстреленную в этот неудачный хмурый день дичь, — вирьса ав сетьме (не тихо в лесу), — добавил он как всегда лаконично, но емко.
Правда, карасей Кузьма наловил целое ведро. Поэтому он тут же улыбнулся:
— Рыбы зато много. А вот зверь разбежался-то.
Его младший брат и сестры сбежались, склонившись над ведром, весело лопоча, перебивая друг друга, хватая карасей руками.
— Тят! — прикрикнула на них мать, запустив лаптем и дети притихли, отпрянув от ведра…
И вот мать, Кузьма и его десятилетняя сестренка Фекла принялись разделывать в лоханке рыбу. Через час во дворе как-то жалобно затявкала собака.
— Орта лангса суви пине (собака у ворот воет)! — встревожился Кузьма. Мать и сестренка испуганно переглянулись. Скрипучая дверь распахнулась. На пороге вырос урядник местного боярина Иванова Гришка, вечно нахмуренный и сердитый детина с окладистой русой бородкой, в петушином зеленом кафтане, расшитом красными и золотистыми снурами.
— Тера! — поздоровался Гришка, хмуро оглядев небогато обставленную избу. Дед спал на печи. Бабка, что-то сама себе лопоча под нос, сложив сухие, как сосновая кора, руки на коленях, сидела на лавке в углу.
Деловито кашлянув в рукав, Гришка серьезным голосом объявил:
— Ну, Кузьма, собирайся к барину! Пойдешь в желдаки воевать за царя нашего батюшку супротив польского короля.
Кузьма, в выцветшей темно-синей рубахе, расшитой красным геометрическим орнаментом по плечам и рукавам, встал с лавки, его мать всплеснула руками:
— Да как же это! Он же один из мужиков в доме! Не губите!
— С вашего села, как самого большого, приказано по человеку со двора собрать. И то не получается! У иных и взять-то некого: кто без половины руки, кто без ноги, у кого глаз выбит. А твой, вон, цел и здоров, как бык. У тебя вон, еще один помощник подрастает! — кивнул на двенадцатилетнего брата Кузьмы Гришка. — Пусть помогает по хозяйству. Хозяйство у вас богатое — сика (свинья) и лейма (корова) есть. Да и деду вашему нечего на печи сидеть сложа руки. Проживете.
— Дык же деду нашему сто пять зим уже! Какой он работник?
— Нормальный работник! — выставил вперед ладонь Гришка, показывая, что разговор окончен. — В соседней деревне, вон, деду Флору сто двадцать лет исполнилось, так и тот сидит, плетет лапти не хуже молодого. Так что без всяких разговоров собирайся, Кузьма. Пойдешь на польского короля воевати. Можно сказать, повезло тебе — жалованье, платье бесплатное, пищаль дадут. Знай воюй и грабь супостата! Вернешься в шелках и с монетами польскими золотыми. И ничего тебе за то не будет. Еще и скажешь барину: кода парцень пан доме (как отблагодарить тебя). - добавил на мерянском языке Гришка и расхохотался, запрокинув голову Кузьма, высокий и статный юноша, как-то сразу весь обмяк, повернулся к матери, рассеянно хлопая своими бирюзовыми глазами, как бы ища защиты. Но что могла сделать его мать, бесправная крепостная женщина? Она лишь заплакала и упала на широкую грудь сына.
В отличие от кузена Михала Казимира и своего дальнего родственника Саму эля Кмитича любимец светских женщин и король скандалов при дворах Франции и Нидерландов, Польши и Литвы, «князь на Биржах, Дубинках, Слуцку и Копыли».
Богуслав Радзивилл весь предыдущий год провел под солнцем и ветром опаленных войной дорог.
Богуслав, сын Януша, умершего в год рождения Богуслава, и Альжбеты Гогенцолерн, умершей через десять лет, получил прекрасное образование в Кейданах и Вильне, в студиях Яна Юрского и Фредерика Старка. Кроме этого он стал не столько звездой ученого общества (пусть и изобретал пекарни и печи, как и писал неплохие гимны) Речи Посполитой, сколько известнейшим воином всей страны. Уже в семнадцать лет он по дороге в Гренингем д ля обучения в студии профессора Альтинга умудрился впервые понюхать пороха в составе армии шведского генерала Врангеля. Блистательная победа над Хмельницким и Крымским ханом под Берестечком в июне 1651 года, которую «владелец самого пышного парика в Речи Посполитой» одержал вместе с обладателем самой длинной бороды в Республике — «русским воеводой» Чарнецким и польским королем Яном Казимиром, сменилась унылыми и серыми военными буднями.
Придя в ноябре по приказу короля из Каменец-Подольска в городишко Бар, Богуслав Радзивилл застал сие местечко в полной разрухе, не найдя там ни бочонка вина, ни каравая хлеба, а лишь отощавшего финского солдата из курляндского полка Речи Посполитой, неизвестно как оказавшегося здесь. Несчастный финн, ни слова не понимающий ни по-русски, ни по-польски, последние дни питался одними желудями и от радости бросился перед литвинами на колени, лопоча что-то на своем тарабарском саамском наречии.
— Накормите, чем есть, этого бедолагу, — приказал Богуслав, глядя на истощенное лицо финна с выцветшими светло-голубыми глазами, уже казавшимися белесыми.
Пришлось спешно возвращаться в Каменец, тем более что стало известно о десяти тысячах крымчан визиря Стефана Казы-ага, рыскающих в поисках войска Богуслава. По дороге в Каменец-Подольский произошел новый инцидент, сильно взволновавший, как оказалось, ранимое сердце «идеального солдата» Богуслава: дохлая лошадь на дороге и ковырявшийся в трупе кобылы четырехлетний мальчонка с собакой, рвавшей тушу зубами. Мальчик выглядел вполне здоровым, пусть и показался Богуславу несколько странным — он абсолютно ничего не боялся: ни трупов коней, ни солдат, ни чужих, ни своих, как, похоже, не боялся и холода, несмотря на то, что уже начинался декабрь и в воздухе летали первые редкие снежинки, покрывая землю легкой белой пеленой. Но когда по приказу Слуцкого князя мальчонке дали выпить, чтобы он согрелся, теплого пивного напоя, то ребенок неожиданно для всех потерял сознание и… умер.
Богуслав был в шоке. Похоже, лишь в тот самый момент Слуцкий князь, переживший головокружительные приключения в Нидерландах, Дании, Испании, Англии и Франции, где даже умудрился угодить на шесть дней в застенки Бастилии, с ужасом глядя на маленькое тело ребенка, распластанное на свежевыпавшем снегу, впервые увидел другую войну, впервые подумал, что война — это не только школа храбрости и мужества, но и удел простого человеческого горя, жуткой несправедливости.
— Получается… что это я убил этого несчастного хлопчика! — произнес ошарашенный Радзивилл.
И самое горестное — никто не знал, чей это ребенок и где его родители, которым Богуслав готов был отдать все свои наличные монеты, позвякивающие серебряным звоном в тугом кошельке на поясе. Князю сказали только, что несчастный ребенок был сыном какого-то рейтара из состава войска Богус-лава. Более ничего выяснить не удалось. «Все к черту! — думал Богуслав, чувствуя, как разрывается на части его сердце. — Ни единого выстрела я больше не сделаю! Проклятая война!»
Богуслав тут же распорядился не убегать от визиря Стефана Казы-ага, а дождаться его и заключить мир. Так и сделали. В обход Великого хана Орды, Богуслав и визирь лично договорились о перемирии, не подписав никаких документов, просто поклявшись на руке и сердце, по крымскому обычаю. И две армии мирно разошлись. Богуслав удалился во Львов, чтобы сменить опостылевший запыленный шлем на модную широкополую шляпу со страусиными перьями, а стоптанные походные ботфорты на белые туфли с красным каблуком. «К черту-дьяволу эту войну!» — ругался про себя Богуслав, все еще видя перед собой несчастного мальчика.
Вдоль смоленской крепостной стены, охая и чертыхаясь, шел высокий худой человек средних лет, с бумажным намокшим списком в одной руке и тростью в другой. Мелкий моросящий дождь капал с мокрых краев его широкополой кожаной шляпы с высокой тульей, из-под которой длинными струями, словно продолжение дождя, ниспадали на плечи светло-льняные волосы. Долгие усы безжизненно обвисли. Человек осторожно ступал черными блестящими от воды ботфортами по наполовину прогнившим мокрым доскам настила, цокая языком, то и дело повторяя «холера ясна». То был Филипп Обухович, воевода Смоленска. А недоволен он был крайне запущенным состоянием Смоленской фортеции, ее бастионами, запасами, да и самими людьми, заведовавшими делами города до его приезда.
К 1633 году состояние Смоленской крепости было еще сносным. Однако через год, после осады города московским воеводой Шейным Ян Москоржовский, секретарь польного гетмана, изображая печальное состояние этой крепости, горько жаловался на нерадение властей, которые заботились лишь о собирании доходов с волостей, вследствие чего погибли многие замки Смоленские и Северские. Воеводой Смоленским с 1625 по 1639 годы был Александр Корвин Гонсевский, и он поддерживал замок в порядке. После же в городе сменилось два воеводы: сын Гонсевского Криштоф и Георгий Глебович — последнего и сменил Обухович. Вот эти два последних «хозяина» и довели многострадальный замок Смоленска до полуразрушенного состояния.
Еще 25 сентября 1653 года писарь Великого Княжества Литовского Филипп Обухович, человек даровитый и энергичный, прибыл в город и, скорее всего, мог бы многое успеть сделать, но метивший на должность воеводы подвоевода Смоленский Петр Вяжевич запер все ворота крепости на замок перед самым носом Обуховича. И только перед Калядами, 21-го декабря Обухович наконец-то въехал в городские ворота. При этом Вяжевич отдал городские ключи и знамя вовсе не ему, не Обуховичу, а смоленскому полковнику немцу Вильгельму Корфу Дворянин же скарбовый Храповицкий не хотел сдавать Обуховичу ни хозяйства замкового, ни цейхгауза. Несмотря на королевские грамоты, подчиненные держали своего воеводу вдали от дел и даже пытались возбудить против него бунт среди шляхты и бедных вдов. «Добрая же у меня пра-ца», — ворчал сам себе Обухович, но уступать не собирался.
Многочисленные донесения и слухи о готовящейся войне «отцы города» игнорировали, но Обухович еще в январе 1654 года отписал гетману, что, по всем данным, Москва собирается воевать и что «в Вязьму уже пушки доставлены, по дороге для царя готовят места остановок и погреба с напитками…» «Между тем Смоленский замок имеет много дефектов, — писал далее Обухович, — выдачи на пехоту не было в течение 16 лет; разрушения в стене и валах не исправлены, пороху и фитилей очень мало, провианта нет…»
Януш Радзивилл обещал написать подскарбию литовскому о спешной высылке в Смоленск всего недостающего. Но дело ограничилось одними обещаниями, ибо, по собственным словам гетмана, во всей Литве нет и полусотни бочек пороху, а в Виленском цейхгаузе — ни зернышка. Вновь и вновь писал Обухович в Вильну, чтобы прислали хоть что-то, хотя бы специалиста по пушкам, ибо лафеты городских орудий иные прогнили, а иные валяются на улицах ребятне на забаву.
Шел июнь месяц, армия царя уже выдвинулась, а Януш все еще утешал Обуховича прибауткой: «Москва едет по-черепашьи, и есть надежда, что пойдет по-рачьи». Обухович, читая эти «литературные» строки, лишь сокрушенно качал своими длинными волосами:
— Ну как может царь, уже вышедший на войну при оружии и войске, вдруг повернуть назад?! Хочешь мира — готовься к войне! Холера ясна!
С пушками и бастионами была вообще беда. По описи Обуховича, составленной в январе, на башнях и валах Смоленских стояла сорок одна пушка, да в цейхгаузе хранилось четырнадцать, тогда как в одном лишь Несвижском замке, и Обухович это знал, их было шестьдесят шесть. Калибр смоленских пушек был самый разнообразный. Большинство пушек были московские, но были и свои, а также и немецкие. Во всех этих пушках Обухович совершенно не разбирался. Кроме пушек из огнестрельного оружия в замке имелось семь мож-жеров, восемь штурмаков, пятнадцать серпентинов, сорок четыре гаковниц и две шмыговни. Именно лафеты этих легких орудий и были либо разбросаны по улицам, либо прогнили.
Количество пороха было также подсчитано: пороху Московского семьдесят семь фас, больших и малых, по большей части неполных; пороху Гданьского и Виленского, подпорченного — восемь солянок; две солянки пороху пополам с землей; Дорогобужского пороху — одиннадцать барил, да три барила было рассыпано, а потом собрано в полторы больших фасы. Пороховые мельницы для ежегодного заготовления пороха прежними властями замка были безрассудно обращены на размол муки.
Всего того количества боеприпасов, что пока оставалось, было недостаточно для защиты такой большой крепости, как Смоленская. Но даже для этого количества нужен был специалист, чтобы как-то все привести в божеский вид, расставить пушки адекватно их дальнобойности и функциям.
И пусть гетман успокаивал Обуховича прибаутками да шутками, сам он, сидя в Вильне, все же нервничал, понимая, что Смоленск нужно укреплять, а войны с Московией не избежать. И тут он вспомнил про Кмитича, что не так уж и далеко от Смоленска живет. «Так ведь он пушкарному делу в Риге обучался!» — Януш Радзивилл, хлопнув себя по бритой голове, тут же бросился к столу писать письма: одно Обухо-вичу, второе — Кмитичу.
Планировал Кмитич в жнивне после поста поехать в Смоленск да сыграть там свадьбу, как традиция требует. А вот пришлось ехать в червене. От Януша Радзивилла пришел лист, как и предрекал паганский жрец, в котором недобрые вести сообщал польный гетман Великого княжества Литовского.
Писал, что за его дерзкие слова в присутствии короля польского о том, что «ноги поляков в Вильне скоро не будет», его все еще не переизбирают на поставу Великого гетмана, идет спор, а тем временем царь Москвы собрал огромную армию и движется на Смоленск. На юге же нападают на города казаки Хмельницкого, заключившего унию с Московией.
Далее Януш сообщал, что Обухович спешно обустраивает фортецию, которая еще со времен штурма города московским воеводою Шейным в 1633–1634 годах не обновлялась никак, да и войска у Смоленска особого нет. Обухович страстно просил прислать подкрепление, а гетман ему уже второй раз отвечал, что «дивлюся я, как ты это не можешь понять, что еще не придумано способа из ничего сделать что-нибудь». И вот Януш просил Кмитича: «Знаю, что едешь ты на свадьбу в Смоленск. Так поезжай сейчас с хоругвией. Будет тебе и свадьба более скорая, и подмога Смоленску, пусть и небольшая. Ты специалист по артиллерии, особенно городской. Знаю, учился в Амстердаме и Риге сему. Помоги, Христа ради, Обуховичу! Поддержи его, а то тамошние власти ему лишь палки в колеса вставляют. Встреть врага, если таковой появится, хотя не думаю, что московский царь решится на это скоро. Если просто на просьбу мою не откликнешься, то тогда призываю тебя как твой командир. Поезжай, пане!»
— Дела! — почесал затылок Кмитич. — Куда все подевалось в стране?! Денег нет! Армия в 11 ООО человек всего-то! Во шляхта! Всем на все плевать! Тут и в самом деле придут и голыми руками все заберут!
Хотя Кмитичу понравилась идея отгрохать свадебку почти на два месяца раньше, но сведения о подходе московского войска встревожили, ибо от Смоленска и до Орши недалеко, а Орша к штурму готова еще меньше, чем Смоленск, так как за два последних года город горел аж два раза. «Хотя нет, Орша в безопасности, — думал Кмитич далее, — Московщина просто хочет Смоленск забрать. У них на этот город давно зуб имеется. Думаю, если война и будет, то только за Смоленск. А вот казачки — это проблема».
Оршанский воевода, впрочем, предпринимал некоторые меры по укреплению своего города. Стена периметром в 354 метра и высотой до восьми метров окружала Оршу, но ворот не было, не было и башен, зубцы на стенах обломались… «Смоленск, если отобьется, то спасет и Оршу, как и другие города Литвы», — думал оршанский князь. Правда, сведения гетмана наводили на грустные мысли. Не радовала новость и о кознях против Обуховича. «Нужно срочно писать Михалу», — думал Кмитич, волнуясь. Ведь именно юный Радзивилл дал согласие быть поджаничником на свадьбе Самуэля, а дорога из Несви-жа до Орши не близкая. Михал мог и не успеть. И Кмитич отписал Михалу, чтобы прямиком ехал в Смоленск. «Только не забудь поезд еловыми ветками украсить, — предупреждал он в письме, — а то вы, Радзивиллы, совсем от наших традиций оторвались, все по-французски, по-итальянски да по-саксонски!»
Провожать хоругвь пана Кмитича вышел чуть ли не весь город. То и дело оршанский князь свешивался с седла своего вороного скакуна и жал протягиваемые руки. Тут были и шляхтичи, и простые горожане, пришли даже селяне и еврейские торговцы. Все любили и уважали Кмитича, впрочем, исключительным уважением пользовались в городе ранее его отец и старший брат. И, несмотря на то, что сие уважение Кмитич получил в наследство, он, тем не менее, подкрепил его тем, что и вправду считался добрым паном, заботясь о родном городе, как мать о детях. Кмитич всегда снимал шляпу, когда снимали перед ним, всегда был весел и добр, не отказывал в просьбах и был щедр и совершенно не жаден на деньги. «Гроши — это вода. Их жалеть бесполезно и не нужно», — часто приговаривал оршанский войт, когда, по мнению кого-либо из своих друзей, безрассудно спускал крупную сумму денег в харчевне или же делал слишком дорогой подарок малознакомой паненке. А его кутежи и дуэли воспринимались оршанцами, скорее, как мальчишеские невинные забавы, не злые и умилительные…
Гудели волынки и колесные лиры, грустные песни перебивали одна другую, и Кмитич едва не прослезился. Ощущение было такое, что еще не скоро он вновь увидит родной город.
Глава 4 Кмитич в Смоленской Фортеции
Кортеж Кмитича быстро достиг Дубровно, где заночевал, и уже в конце следующего дня пересек воображаемый порог Смоленского воеводства. Кмитич с любопытством вертел головой по сторонам, пытаясь понять, чем здешние леса, луга и облака отличаются от тех, что в соседней Орше и более дальних Витебске, Менске и Гродно. Кмитич любил бывать в разных местах Литвы, как и в различных странах не выгоды ради, а зачастую просто из-за пылкого географического интереса: вдохнуть ноздрями неизвестные ранее запахи дальней стороны, послушать, как шумят там деревья, посмотреть, как стоят дома, как говорят и улыбаются тебе местные жители… Именно благодаря всем этим мелочам, постоянно примечаемым любопытным князем, если бы Кмитича разбудили в лесу и спросили, в какой именно части страны он находится, то оршанский войт без особых трудов определил бы, где он: на севере или же юге Менского воеводства, под Вильной или же под Брестом.
— Литва большая и очень разная, — не раз говорил Кмитич сябру Михалу Радзивиллу, который наивно полагал, что люди, леса и луга Княжества везде одинаковые…
После местечка Красный населенные пункты словно попрятались, и отряд оршанского князя поехал волнистой дорогой, мимо холмов и глубоко врезанных речных долин, лугами и полями. Иногда литвины под развевающейся на ветру оршанской хоругвью проезжали белыми березовыми рощами, и Кмитич отмечал про себя местное преимущество лиственных деревьев над хвойными. Несколько раз отряд миновал вески с величавыми названиями Сырокоренье, Ясненское… Кмитич также не мог не отметить некоторый творческий беспорядок местных деревень, которые порой напоминали сгрудившиеся у дороги хуторы без каких-либо заборов. Не было в них той же опрятности и аккуратности, к которой Кмитич привык в Орше, Менске и Гродно — местах, где у него были фамильные маентки… Проехав очередную веску, большую, но несколько хаотично застроенную, Кмитич лишь ухмыльнулся, кивнув ротмистру Казацкому на заброшенного вида колодец, где его ратники «журавлем» набирали воду. «Журавль» скрипел и стонал, словно живой. Ротмистр, сам смоленских кровей пан, нахмурился и холодно ответил:
— М-да уж, пан войт, здесь люди проще живут, ничего не поделаешь. Не до красот им. Многострадальная земля Смоленская! Сколько здесь царских войск огнем и мечом хаживало! И Иван Третий, и Четвертый, и Василий Третий, и воевода Шейн, и татары…
— Так, чувствуется, — кивнул Кмитич, не дав ротмистру закончить печальный перечень всех войн, — да и нынешний царь вроде как собирается. Как вы думаете, пан ротмистр, будет война?
— Коль говорят, значит, будет, — ответил как отрезал Казацкий. Такой ответ не понравился Кмитичу.
— Ой, не накаркайте, пан Казацкий! — укоризненно покачал он соболиной шапкой. — Думайте лучше о хорошем. Бог добрые мысли любит.
Казацкий лишь усмехнулся…
Приближаясь к Смоленску, Кмитич испытывал удивительное чувство, будто он маленький челн, увлекаемый бурным потоком к центру водоворота. Его тянуло в этот древний русский город, но тянуло странно, не изнутри, а снаружи, какой-то непонятной высшей силой. И это несмотря на то, что Кмитич испытывал даже некую боязнь перед предстоящей свадьбой, которую и сам не знал, хочет или же нет.
Кмитич въехал в Смоленск вечером, когда стены древнего города казались в лучах заката темно-оранжевыми молчаливыми громадинами, а в кустах, обрадовавшись первым сумеркам, заливисто пели соловьи. Сады в здешних местах еще не отцвели, а сам город удивил Кмитича своими большими размерами и абсолютно мирной неспешной суетой. Так же, как и в Вильне, в Смоленске возвышались купола и крыши практически всех конфессий, только если в столице преобладали протестантские храмы, здесь явное преимущество было за золотыми маковками православных церквей. В отличие от Риги здесь были просторные, хорошо продуваемые улицы, и уж никак нельзя было спеть:
— как завывали литвинские крестьяне, побывавшие в Риге — этом летгальском порту Швеции.
Кмитич ранее никогда не бывал в соседнем Смоленске. Посему сразу стал сравнивать город с недавно увиденными Ригой, Амстердамом и Вильной. Сразу обратил внимание Кмитич на особую величавость Смоленска, ощущаемую на каждом шагу: в запахах, в шуме листвы, в мерном гуле живых улиц… Чувствовалось, что это куда более древний, в отличие от Вильны или Риги, город. И даже вполне современные костелы, кирпичные дома и новые церкви не перебивали этот древний запах, а лишь удачно вписывались в старинную матрицу города. Кмитич не знал, как это объяснить, но ощущал всем существом эту торжественную древность.
Вечерний город дышал спокойной естественной жизнью, и ничто не предвещало приближающейся опасности. «Тихо тут, — улыбаясь, оглядывался Кмитич, — может, и перегибает палку гетман насчет войны? Может, и нет вовсе никакой опасности?»
По чистой метеной улице мирно бродили люди, два доминиканских монаха в белоснежных рясах и с корзиной в руках чинно прошествовали мимо кортежа Кмитича. О чем-то бойко разговаривала группа торговок на углу лютеранской церкви из красного кирпича. Мушкетеры в коротких прямых казаках с огромным числом пуговиц, весело смеясь, возвращались, видимо, из таверны, а некий солдат-наемник в широкополой шляпе, облокотившись спиной о стену дома, мило улыбаясь, договаривался о цене с румяной девушкой. Мальчишки гоняли бездомных собак, весело крича:
— Эй, пане! — Кмитича окликнул звонкий девичий голос. Он обернулся. Две девушки улыбались ему Одна, в красной широкой юбке, с белокурыми кудрями из-под чистого белого чепца, голубоглазая и красивая, предложила:
— Не хочаш ці слезть са свойго каня? Адпачні са мной!
— Дзякуй вялікі, - засмеялся Кмитич, — я жанюся! Мне некалі!
— Са мной не хочаш ажаніцца? — звонко залилась смехом блондинка. — Я цябе любіць буду не так, як мясцовыя вясковыя дзяучагы.
Кмитич улыбнулся ей, отметив про себя, что проститутки выглядят в Смоленске не так вызывающе, как в Риге — их вполне можно принять за благочестивых молодых горожанок. Но ехавший рядом ротмистр Казацкий лишь покачал укоризненно головой:
— Не варта пану размаўляць з такімі дзеўкамі.
Кмитич, нахмурившись, обернулся на ротмистра.
Тридцатилетний пан Казацкий, видимо, пользуясь тем, что на пять лет старше Кмитича, не упускал возможности давать жизненные советы своему командиру постоянно. Хороший пан этот Казацкий, да вот жаль, зануден больно. Так, по меньшей мере, считал сам Кмитич.
— Люди, ротмистр, они все одинаковые, — ответил Кмитич, — Бог всех одинаково любит. Если Господу нашему угодно, значит, и таковым, как они, под солнцем место есть…
Хоругвь оршанцев добралась до расположения коменданта города Вильгельма Корфа, высокого тучного человека с длинными темными волосами, в черном одеянии и в широкополой черной шляпе с черным пером. «Крумкач»[2], - весело подумал Кмитич, глядя на этого «черного» пана. Войт предъявил «крумкачу» бумагу от гетмана. Корф держался с Кмитичем официально, даже слегка надменно, важно поджимая свои пухлые губы под кошачьими усишками. Кмитичу этот чванливый тип сразу не понравился. Не приглянулся ему и помощник Корфа, тоже немец — Тизенгауз, хотя он выглядел полной противоположностью Корфу: высокий светловолосый и худющий человек, сумрачно взиравший на Кмитича из-под прикрытых век. «Индюки», — подумал оршанский войт, бросая на них изучающие взгляды. Но Корф с Тизенгаузом не испортили настроения князю. Кмитич поспешил к своей невесте, которую до сей поры видел лишь на маленьких портретиках.
Подберезские уже ждали Кмитича. Маришка знала, что ее Самуэль вот-вот приедет, но уже точно не в этот день. Поэтому в людской все страшно переполошились, когда дверь резко распахнулась, с воплем отлетел от порога шкодливый черносерый кот, а в светлице появился молодой парень с тщательно бритым лицом, с богатой саблей на боку и соболиной шапкой в руках. Маришка растерянно заморгала глазами. Сенные девушки, до этого под тихую песню:
— ткавшие пряжу, все враз умолкли, а кое-кто даже испуганно вскрикнул, перекрестившись. Девушки с удивлением смотрели на высокого молодца с горящими серыми глазами.
— Которая тут паненка Мария Злотей-Краснинская-Подберезская? Во же фамилия! Я правильно выговорил?
— Можно просто Мария Злотей, — недовольно и даже резко ответила пожилая женщина, видимо, здесь главная, сидящая на одной лавке с Маришкой.
— Вы пан Кмитич? — Маришка встала, и тут Самуэль впервые бросил на нее нетерпеливый взгляд.
— Так, пани! — выпалил он и только сейчас прикрыл за собою толстую дубовую дверь. — Так! Я Самуэль Кмитич! А в жизни вы гораздо лучше, чем на портрете!
Сенные девки пырснули от смеха, смущенно прикрывая рты ладошками.
— Ну и напугали вы нас, пане, — уже более мягко сказала пожилая женщина, — а то уж мы думали — москали ворвались.
Самуэль с любопытством огляделся, бросив изучающий взгляд на сенных девушек. Огонь в очаге отбрасывал длинные тени на бревенчатые стены с полками, заставленными керамической и оловянной посудой, но свою невесту Кмитич разглядел хорошо — она стояла посередине, ближе к огню. Голубоглазое лицо, льняные убранные назад волосы, милая застенчивая улыбка. Мария Злотей была явно не той красавицей в кружевах с тщательно отбеленным лицом и изящно прорисованными голубой краской прожилками либо наклеенными мушками, каковых видел в Виль-не, Несвиже, Варшаве и Риге Кмитич. Ее простое, без косметики, личико, милое, молодое и чуть озорное, ему нравилось куда больше, чем у тех светских дам, из-за которых он, в частности, прострелил плечо родственнику Маришки. Злотеи-Подберезские состояли в родстве с Храповицкими. Вот только местные платья у девушек показались оршанскому войту несколько мешковатыми: льняные сарафаны из холстины с сугубо смоленской желто-красной вышивкой. В Смоленске все шили изо льна, этого «голубого золота», что выращивали с незапамятных времен. На головах девушек были обручи, волосы заплетены в косы. «Никаких корсетов! И на всех сарафаны. Наверное, московитская мода», — усмехнулся Кмитич, но до моды ему было последнее дело.
Шкодливый кот вновь встрял на пути Самуэля, норовя проскочить между Кмитичем и девушкой, но войт с завидным проворством пнул животное квадратным носком своих светло-коричневых ботфорт. Кот с громким мяуканьем улетел в дальний угол светлицы. Все девушки охнули и перекрестились. Смешно эдак перекрестились, справа налево.
— Пробачте! — смущенно улыбнулся Кмитич. — Черная кошка не должна перебегать дорогу сватам. Хватит с меня и того, что конь копытом бил перед воротами…
На этом предсвадебные заботы Кмитича закончились. Пока невеста и ее родня с подругами занимались всяческими суетливыми приготовлениями, Кмитич с головой ушел в работу — подготовку городских стен к обороне. Уже утром нетерпеливый ор-шанец шел вдоль крепостной стены рядом с Обуховичем и присланным в мае месяце из Вильны типичным столичным франтом инженером Якубом Боноллиусом — высоким с иголочки одетым паном с чисто выбритым лицом, длинными темно-русыми волосами, заплетенными желтыми бантами, и курительной трубкой в форме головы черта в янтарном мундштуке. Они шли, оживленно беседуя, вертя головами, разглядывая, расспрашивая, принюхиваясь к запаху то свежего цемента, то свежераспиленных досок. Работа шла. Но не так, как хотелось бы.
Крепостная стена Смоленска имела, по мнению и Бонол-лиуса, и самого Кмитича, отличную трехъярусную систему так называемого боя, то есть места д ля обороны. Подошвенный бой был оборудован в прямоугольных камерах, в которых устанавливались пушки и пищали. Средний бой размещался в траншеевидных сводчатых камерах в центре стены, в которых стояли пушки. Стрелки поднимались к ним по приставленным деревянным лестницам. Верхний же бой располагался на верхней боевой площадке, огражденной зубцами. Боевые и глухие зубцы чередовались. Между зубцами возвышались невысокие кирпичные перекрытия, из-за которых воины стреляли с колена. Площадку накрывала двускатная тесовая крыша из осины, ольхи или березы. Эта крыша защищала от дождя стоявшие под ней пушки. Но вся эта структура нуждалась в срочном ремонте: где-то крыша прогнила, где-то зубец обвалился…
В крепостной стене были устроены ходы для сообщения с башнями, кладовые боеприпасов, ружейные и пушечные бойницы. Толщина стены колебалась в пределах пяти-шести шагов. Завершалась стена боевой площадкой, выстланной кирпичом, шириной между ограждавшими ее зубцами до четырех шагов.
Поделиться книгой: