Воины Зоны

Аня сказала:

— Доктор передает вам привет, профессор.

Тонкая, поросшая седыми волосками рука поднялась, рукав задрался, обнажив запястье. На коже виднелись красные точки, похожие на следы уколов. Дрожащие пальцы ухватились за кольцо с проводами. Аппарат на тележке загудел, бобины с магнитными лентами на магнитофонах стали крутиться быстрее. Северов снял кольцо с головы, неловко изогнувшись, повесил на торчащий из спинки кронштейн. Только сейчас я заметил, что обе лампочки висят в одной половине помещения, и там, где находятся хозяин с охранниками, куда темнее.

Профессор положил руки на подлокотники, сел ровнее. Значит, парализована у него только нижняя часть тела. Или даже не парализована, просто он так стар, что не может толком ходить? Или дело не в возрасте — у членов Осознания меняется физиология?

Левый глаз Северова тускло блестел. Я сделал еще один шаг, попавшийся под ноги осколок стекла хрустнул — вроде и не очень громко, но старик в кресле вздрогнул. Монолитовцы одинаковым движением положили руки на арбалеты.

Кожа на лбу профессора собралась складками, левый глаз часто заморгал. Правый, скрытый огромным выпуклым бельмом, оставался неподвижен и пялился в пустоту.

Сухие серые губы раздвинулись, слабый голос прошелестел:

— Не подходите близко, не надо.

— Стоять, — негромко произнес один из охранников.

Северов провел дрожащими пальцами по лбу и прошептал:

— От вас идет пелена.

— Что? — спросил я.

Он опять затрясся.

— Тише, тише. В этом мире все так… так громко, так выпукло и ярко. Все шершавое, острое, мне трудно в нем. Шершавый мир, очень плотный, жесткий.

— В этом мире? — переспросил я негромко. — В каком «этом»?

— В мире реальных вещей, физическом мире. — Я едва слышал его, казалось, это умирающий шепчет столпившимся у постели родственникам. — Я привык к иному. Долгие годы мы обитали там, где есть только энергия, в пространстве чистой информации. В коконах так легко дышится, так тепло и безопасно, безопасно… — С каждым словом он говорил все тише и наконец смолк, будто заснул. Или умер. Левый глаз закрылся, бельмастый пялился в никуда. Я растерянно оглянулся — наш проводник ушел, Бугров стоял в той же позе, Аня смотрела на Северова, подавшись вперед, прижав руки к груди. Она казалась напуганной и в то же время рассерженной.

А меня все это начинало злить. Ну вас в мапупу, как сказал бы кое-кто. Что за ерунда? У нас есть дело, а разговоры про другие миры и чистую энергию — бессмысленная болтовня. Я повернулся к Северову, чтобы сказать ему это… и не сказал.

На подлокотнике был маленький джойстик, профессор тронул его, и кресло поехало ко мне. Тележка с аппаратом, затарахтев, сдвинулась с места, качнулись провода. Телохранители одновременно сделали шаг вперед, потом второй. Кресло остановилось. Северов так и не покинул тень под стеллажом, но теперь видно хозяина Зоны стало получше.

И вдруг мне стало жалко его. В этом лице с запавшими глазами, в большом выпуклом лбу и вялом подбородке с обвисшей кожей еще остались следы былой силы. Когда-то… когда-то очень давно Северов был настоящим человеком. Из тех, кто оставляет след в истории, кто попадает в учебники. На что он поменял все это? На могущество в границах Зоны? На жизнь в «пространстве чистой информации»? Почему его тело превратилось в развалину, что выжгло нервную систему и так расстроило органы чувств, что теперь его пугает любой резкий звук, а обычные предметы кажутся слишком выпуклыми и шершавыми?

— Вы должны завершить свою миссию утром, — прошептал он.

Я нахмурился. Хоть что-то внятное, наконец-то.

— Почему утром?

— Плутоний должен пройти определенные стадии облучения, для этого на стенде собрали большую установку. Если…

— Где? — перебил я, и Северов опять вздрогнул. — Где собрали?

— В машинном зале третьего энергоблока, — прошелестел он. — Трансмутация проходит в три этапа, это связано с истечением быстрых нейтронов. Процесс завершится к одиннадцати часам дня, может, к полудню. Преждевременный взрыв не имеет смысла для Кречета.

— Кречет находится там же, в этом зале?

Пальцы на подлокотнике шевельнулись, кресло стало отъезжать от меня. На стеллаже мигнули диоды, тихо загудел выключенный монитор, что-то треснуло в принтере. Охранники застыли, руки лежали на арбалетах, и я решил не идти за профессором.

— Не шевелитесь, прошу вас, — прошептал он. — По крайней мере, не делайте резких движений. Вы будто бьете меня ножом, когда двигаетесь быстро, бьете ножом прямо в мозг, в мой мозг. Да, он там, Кречет там. Конечно. Он ждет. Это же игра, а доктор хороший игрок. Он ждет моего хода, ждет контратаки, моей атаки, прохода пешек по флангу… Я…

— Как нам попасть в машинный зал? — спросила Аня, подходя ко мне.

Руки Северова потянулись к кольцу с окуляром.

— Не подходи, не подходи ближе, — зашептал он, снимая устройство с кронштейна. — Что это, почему от тебя так сквозит? Я могу простудиться, мой мозг простудится, стой на месте!

Я положил руку на плечо Ани и заставил отступить на шаг. Северов надел кольцо на голову, повернул, чтобы окуляр пришелся на левый глаз. Темный монитор за креслом мигнул, разгорелся — на экране проступила карта. Сплошные линии и зигзаги, надписи, стрелки… Профессор поднял руку, морщинистая ладошка обратилась к нам, он переместил ее, будто сдвигал что-то в воздухе, — изображение на мониторе поползло в сторону. Рука опустилась — и карта вслед за ней. Поднялась, качнулась вбок, два пальца сложились «ножницами», перерезали что-то невидимое… Изображение съехало в сторону, вдоль левого края протянулась линия разреза. Примерно треть, где были железнодорожная ветка и Припять, отпала от остального изображения. Северов сделал жест, будто сминал лист бумаги, и эта часть карты сморщилась, свернулась в комок, полетела в левый угол монитора, где мерцало стилизованное изображение мусорной корзины. Комок исчез в ней, оставшаяся часть карты развернулась на весь экран, увеличилась, там проступили линии, невидимые раньше. Северов ткнул перед собой указательным пальцем. Одна из клавиш стоящего под монитором принтера с клацаньем ушла в корпус. Рука профессора без сил упала на колени. Зашелестело, затрещало, из принтера полез лист бумаги.

— Вениамин, мальчик мой, возьми это.

Вениамин? Раздались шаги, Бугров медленно прошел мимо. Вот, значит, как его зовут. Много лет назад, на полигоне во время испытания БТС, нам не сказали имя таинственного эксперта.

Со щелчком передняя панель принтера отпала, noвисла на почти сломанном зажиме, и морщинистый гном в кресле содрогнулся, будто через провода эта поломка каким-то образом передалась в его тело вспышкой боли. Лист с отпечатанной схемой спланировал на пол, Бугров поднял его и попятился, разглядывая.

— Так что мы должны сделать? — спросил я. — Не допустить взрыва… как?

— Убейте Кречета. Ведь вы на танке? Я знаю, я видел. Двигайтесь к ЧАЭС. Обычно там не проехать, ни на чем не проехать, и не долететь, аномалии. Но я дал маршрут. После выброса аномалии перестроились, старые погасли, новые возникли, я уже вычислил… мне видно все, все, всю Зону, я вижу изменения, которые на ней происходят, вижу наперед! Поедете по нему, по маршруту, точно по нему, тогда сможете попасть к ЧАЭС. Герман!

Один из близнецов повернул голову к креслу.

— Герман, аппараты.

Второй охранник достал арбалет из чехла, и я чуть было не схватился за «файв-севен», сдержался лишь потому, что Аня положила ладонь на мое запястье. Тот, кого профессор назвал Германом, отошел к неприметной двери в стене сбоку и вернулся с четырьмя узкими коробками, украшенными иероглифами и картинками людей в масках и ластах. Положил их у моих ног, отошел. Второй убрал арбалет в чехол.

— Герман, мальчик, ты пойдешь с ними, — прошептал Северов. — Ты поможешь им, хорошо?

Охранник молчал.

— Зачем нам это? — спросил я, подтолкнув коробки носком ботинка.

— Я позже объясню, — сказал Бугров сзади.

— Вениамин объяснит, он видит по схеме. Информация — это энергия. Энергия информации. Она может все. На схеме информация о том, как попасть в зал. Но на пути слоны Кречета. Черные слоны. Пять или семь, не знаю. Может, все десять? Нет, трое должны заниматься остальным, не больше семи. Слоны — это я их так называю. Офицеры — они сильны. Будут ждать вас.

Бойтесь их, бойтесь.

— Слоны? — спросил я. — Что это значит?

— Теперь идите, — попросил Северов. Не приказал, а именно попросил. Он съежился в своем кресле, я увидел слезу, текущую вдоль морщины под бельмастым глазом. Неужели этот короткий разговор так утомил его?

— Идите же, идите, прошу вас!

— А оружие? — напомнил я, поднимая с пола легкие коробки. — Бугров сказал, вы поможете с оружием. У нас осталось несколько магазинов и меньше десяти гранат на всех…

— Ах да, оружие! Оно здесь, где-то здесь. Герман, Герман, где же оно? Я…

Шагнув вперед, Аня спросила:

— Почему вы вмешались во все это? Какое вам дело до нас, остальных? Почему вы…

Профессор всхлипнул, и она замолчала. Когда девушка подошла ближе, он затрясся, как лист на ветру, вцепился в подлокотники. Кресло поползло назад, замигали мониторы, осциллограф погас.

— Нет, не подходи, не надо!

Телохранители достали арбалеты из чехлов.

— Э-э! — Бросив коробки, я выхватил пистолет, увидел наконечники с крошечными серебристыми набалдашниками, дернул стволом влево, вправо, не зная, в кого целиться. Стоящий сзади Бугров не пытался вмешаться.

— Не подходи, девочка, сквозит! Как сквозит от тебя, какой ветер! — Северов почти плакал. Тележка с аппаратом откатилась в сторону, спинка кресла врезалась в стеллаж, тот качнулся, тяжело скрипнул. — Сквозит! Я простужусь, ты простудишь мой мозг, я умру… Откуда эта сила в тебе? Ты сильна, я вижу! Многое можешь! Можешь уничтожать энергию, информацию, впитывать в себя, ты как черная дыра, страшная, страшная!

— Аня, возьми коробки — и назад, — приказал я, не опуская «файв-севен».

Мониторы разом вспыхнули и погасли. Бобины на одном из магнитофонов завращались с бешеной скоростью, лента порвалась, конец захлестал по панели. Кресло повернулось и поехало вдоль стеллажа. Лампочки под потолком начали гаснуть, потрескивая, глубокие тени окутали комнату. Вспыхнул один монитор — и показал ночную реку, по которой быстро плыл катер. Это еще что такое? Я пятился вместе с Аней, прижавшей к груди дыхательные аппараты. Безымянный телохранитель пошел за креслом; Герман, опустив арбалет, глядел нам вслед.

В комнату проникло тарахтение мотора. Откуда-то из темноты донесся стон Северова.

— Скройтесь! — зашептал он. — Кристиан, спрячь меня, быстрее! Кречет вычислил меня… быстрее, быстрее!

— Катер, — произнес Бугров, распахивая дверь возле лестницы. — Сюда плывут на катере.

* * *

Луна исчезла из виду, лишь иногда ее свет пробивался к земле — в небе будто горел прожектор, луч которого очерчивал контуры облаков.

На берег вернулись тем же путем, но каким-то образом Герман ухитрился обогнать нас. Когда мы подбежали к танку, боец на электрокаре уже укатил, зато телохранитель стоял рядом.

А Лабус сидел на башне и неодобрительно поглядывал на него.

— Как дела? — спросил он, когда я запрыгнул на гусеничную полку.

— Черт его знает. — Я положил коробки дыхательных аппаратов между люками на башне. — Странная какая-то встреча получилась.

— Что, Северов этот с причудами?

— Это очень мягко сказано, Костя. Ладно, я даже вспоминать не хочу, он совсем какой-то зашибленный. Эй, все! Возьмите по коробке. Аня, нам с тобой придется одним на двоих пользоваться.

— Курортник, быстрее, — поторопил Бугров. — Отряд Кречета наверняка уже высадился.

— Значит, конец вашему профессору? — спросил я. — Ему же некуда деться с той баржи.

— Он скроется, — уверенно ответил Бугров. — И отряд может направиться за нами. Отдых пять минут, потом едем.

— А патроны? — спросил Лабус. — Почему не принесли? У нас же мало совсем…

— Не успели взять, катер приплыл.

— Ну ладно, а что узнали-то? — Лабус отодвинулся, чтобы Бугров мог подняться на башню.

— Едем к ЧАЭС, вот что. В машинном зале третьего энергоблока собрана облучающая установка, попасть туда можно по схеме, которая у Бугрова. Пыль еще трансмутирует, то есть там что-то в ней перестраивается, закончится процесс к одиннадцати утра, может, к двенадцати. Если не успеем уничтожить до этого Кречета — будет взрыв, ну и все тогда.

— А как доедем-то? Там же сплошные аномалии вокруг станции…

— На самой станции аномалий вроде не так много. А вообще Северов дал маршрут и схему ходов. На танке с детекторами аномалий и Аней, да с маршрутом этим — доедем.

Лабус протянул руку, помогая девушке забраться на броню. Герман торчал на том же месте, Бугров присел перед башней, разглядывая схему. Через его плечо я видел, что лист разделен на две половины жирной полосой, на одной стороне — сложное переплетение ходов, на другой — черно-белая карта центрального района Зоны и петляющий по ней пунктир.

— Ладно, Костя, что с машиной? Осмотрел?

Он степенно разгладил усы.

— А то. На командирском люке посекло осколками или пулями прибор наблюдения. Вон, видишь? Это так, ерунда. Остальное исправно. Полностью загружать баки топливом я «черному» не дал, меньше половины залили. Нам ведь только до станции добраться, а там черт знает что у них стоит. И гранатометы, и стационарные ПТУРы, и еще какое-нибудь тяжелое вооружение может быть. Ну его, баки хоть и невзрывоопасные, но лучше перестраховаться.

— Правильно, — согласился я. — Бугров, скажи своему человеку, чтобы садился на кресло второго гранатометчика, слева от меня. И объясни ему, как с оружием управляться. — Я опять повернулся к Лабусу. — А сколько ты из пушек настрелял?

— Процентов сорок боекомплекта.

— Ага, тогда береги снаряды.

Герман полез в люк наводчика, Аня скрылась в командирском. Бугров, оторвав от листа половину, сунулся за ней, что-то сказал и вылез обратно уже без той части, где был маршрут. Остальное спрятал куда-то под бронежилет и шагнул на гусеничную полку.

— О каких слонах говорил этот ваш профессор? — спросил я.

— Он имел в виду штурмовиков, — Бугров стал разбирать «Сааб». — Их десять. Скорее всего, трое осуществляют координацию охранных постов, остальные будут ждать нас.

Монолитовец поднял разряженный гранатомет, сделал контрольный спуск, зажал между колен приклад и стал чистить ствол.

— Что еще за штурмовики? — подал голос Лабус, успевший спрыгнуть на бетон по другую сторону танка и раскладывавший на второй полке части «Миними».

— Так у нас называют старших офицеров Монолита. А профессор называет их слонами.

Из люка вылез Герман, сел на броню, натянул танковый шлем и уставился в темноту.

— Каждый старший офицер носит на правом плече серебристый маркер, — продолжил Бугров.

— А у тебя, гляжу, нету, — заметил Костя.

— Я не старший офицер.

Лабус пожал плечами и опять занялся пулеметом. Перевесив винтовку на грудь, я сказал:

— Ладно, увидим, что там к чему с этими штурмовиками. Как мы попадем в зал, где находится Кречет и стенд с аппаратурой?

Бугров закончил с «Саабом», посмотрел на меня и сказал: