Сверхновая американская фантастика, 1994 № 05

Результат оказался неожиданным: экран был пуст. Тогда Райх проверил рычаг движущей части — тщетно. Все стало ясно: давление или жара вывели «Крота» из строя.

Вот это удар! Правда, не такой серьезный — в конце концов, «Крот» — штука дорогая, но и его можно заменить. А Дарга и Фуад по-прежнему настаивали на проверке зонда — не было ли какой ошибки? Целое утро Райх демонстрировал им каждый участок электрической цепи, доказывая, что никаких сомнений по поводу глубины залегания объектов быть не может. Мы проявили снимки Плиты Абхота, сделанные с экрана радара, и сравнили их с клинописью на базальтовых фигурках. Сомнений не было — это иероглифы одной письменности.

Оставалось последнее доказательство: туннель, прорытый «Кротом». Надо сказать, мы не совсем представляли себе размеры каждой плиты. Вполне возможно, что зонд зафиксировал высоту стены или здания. Да, снимок с радара задал любопытную задачку, поскольку он был сделан с в е р х у, а это значит, что стена или чем бы она ни была лежит плашмя. Ни у одной цивилизации не было случаев написания иероглифов на Крыше или на верхнем торце стены.

Находка сбила с толку наших гостей. Если только это не игра природы, мы стали свидетелями величайшего открытия в археологии. До сих пор древнейшей из известных являлась цивилизация индейцев Мазма на плато Марказуази в Андах — ее возраст насчитывает девять тысяч лет. А если вспомнить результаты электронной датировки базальтовых фигурок, которые мы восприняли всерьез, то станет ясно, что мы обнаружили останки цивилизации, как минимум, в два раза старше, чем маркахуазинская.

Фуад и его коллеги остались с нами обедать и к двум часам улетели. Теперь мне передалось их возбуждение, хотя я терпеть не могу терять голову во время работы. Фуад пообещал прислать возлушную подушку в ближайшее время, однако напомнил, что это займет несколько дней. А пока что нам придется перетаскивать зонд самим, хотя теперь, когда мы можем рассчитывать на реальную поддержку правительства, было обидно так напрягаться. В запасе оставался второй «Крот», но им рисковать не хотелось, поэтому мы засели в теньке под нижними воротами и попивали там лимонад.

Через полтора часа появился первый газетчик — корреспондент «Нью-Йорк Таймс» из Анкары. Райх вскипел. Он решил, что турецкое правительство хочет сделать себе рекламу, но, как оказалось потом, слух об открытии пошел от кинозвезд. Райх укрылся в палатке, предоставив мне развлекать журналиста, довольно приятного парня, который даже читал мою книгу о хеттах. Я показал ему снимки и объяснил принцип работы зонда. На вопрос, что случилось с «Кротом», я ответил: «Не знаю, скорее всего, на него напали троглодиты». Боюсь, я зря это сказал. Вторую ошибку я совершил, когда он спросил о размерах Плиты Абхота. Я объяснил, что речь идет не об одном камне, а об огромном памятнике в форме единого монумента, напоминающего древнюю ассирийскую пирамиду зиккурат. А если это единый монумент из нескольких камней, то мы имеем дело с цивилизацией гигантов.

К моему удивлению, он все принял за чистую монету и спросил, согласен ли я с теорией о том, что некогда Земля была населена великанами, которые погибли в результате катастрофы на Луне? Я ответил, что как ученый предпочитаю верить только очевидным фактам. Но теперь мы располагаем такими фактами, настаивал он. Об этом говорить пока рано, сказал я. Тогда он спросил, не считаю ли я, что эти гигантские камни могли двигать обычные люди, как это было при строительстве пирамид в Гизе или пирамиды в Теотиуакане, построенной тольтеками. Не чувствуя подвоха, я заметил ему, что самые крупные блоки пирамид Гизы весят по двенадцать тонн, а плита высотою в семьдесят футов потянет на тысячу тонн. Мы действительно до сих пор не знаем, как доставлялись блоки для пирамиды Хеопса или знаменитые мегалиты в Стоунхендже. Пожалуй, древние обладали куда большими знаниями, чем мы можем представить.

Не успел я закончить беседу с корреспондентом «Нью-Йорк Таймс», как в небе появились еще три вертолета — журналистского полку прибыло. К четырем часам Райх был вынужден покинуть палатку и продемонстрировать работу зонда, правда, без особой любезности. В шесть часов, охрипшие и жутко уставшие, мы удрали в Кадырли и заказали ужин в отеле. Портье был отдан строгий наказ — никаких телефонных звонков. Однако в девять часов к нам ворвался Фуад, размахивая номером «Нью-Йорк Таймс». Вся первая полоса была посвящена «Величайшему открытию века». В статье цитировались мои слова как безусловное заявление о том, что мы нашли город, построенный расой гигантов. В ней также был намек на то, что эти гиганты обладали магическими знаниями и могли передвигать тысячетонные блоки при помощи таинственного искусства, ныне утерянного. Один известный мой коллега высказывался в том смысле, что он давно считает — пирамиды Египта и древнего Перу нельзя было построить при помощи обычных инженерных средств, и теперь новая находка лишний раз подтверждает это. В центре страницы была опубликована статья известного писателя-археолога «Гиганты Атлантиды».

Я уверял Фуада, что ничего подобного не говорил — по крайней мере, в той форме, в какой преподносила это газета. Он обещал позвонить в редакцию и исправить неточности. Мечтая допить остатки бренди, я едва дополз до комнаты Райха, объяснив портье, что меня нет дома даже для турецкого султана.

Теперь вы понимаете, почему мы не появлялись на раскопках целую неделю. Правительство выделило солдат для охраны оборудования, но у них не было приказа сдерживать визитеров на подступах к Черной Горе; в небе над Каратепом, словно мухи над вареньем, роились вертолеты. Впервые за всю историю Кадырли, все отели в городке были забиты до отказа. Нам с Райхом приходилось отсиживаться в номерах, иначе от маньяков и ловцов сенсаций отбою не было. В течение суток турецкие власти доставили воздушную подушку, но как ею воспользоваться? На следующий день Фонд Карнеги выделил нам два миллиона долларов на строительство туннеля, а Всемирный Финансовый Комитет добавил еще два миллиона. В конце концов, турки согласились обнести Черную Гору проволочной оградой высотой в сорок футов, что и проделали при помощи Американского и Российского Фондов меньше, чем за неделю. Только после этого мы смогли вернуться к работе.

Разумеется, теперь все стало по-другому. Исчезли сонливые послеобеденные сиесты, не стало полуночной болтовни в палатке. Вокруг кургана расположились солдаты охраны. Знаменитые археологи всего мира докучали нам вопросами и советами. В небе звенели вертолеты, которые приходилось разгонять с помощью репродукторов, установленных на срочно построенной для этого башне — также помощь русско-американского содружества.

На раскопках начались активные работы. Группа инженеров установила зонд на воздушную подушку, так что теперь мы могли мгновенно преодолевать трудные участки раскопок. Турецкие власти дали еще двух «Кротов» с улучшенными параметрами. Теперь мы не знали отказа ни в деньгах, ни в оборудовании — какому археологу приснится такое!

За два дня мы сделали целый ряд ошеломляющих открытий. Вначале зонд обнаружил погребенный город, стены и дома которого расходились во всех направлениях на расстояние мили. Черная Гора — Каратеп находилась примерно над центром этого города. И это действительно был город гигантов. Оказалось, что «Плита Абхота» была вовсе не зданием или религиозным сооружением — она представляла собой всего лишь один из кирпичей, вырезанных из твердого базальта, пожалуй, самого крепкого вулканического базальта. Один из новых «Кротов» отколол кусок камня и поднял его на поверхность.

И все же какой-то злой рок преследовал нас. За двое суток мы расстались с одним из новых «Кротов» точно так же, как и с первым — на глубине двух миль он прекратил отзываться на сигналы. Через неделю таким же образом пропал третий «Крот» — прибор стоимостью в полмиллиона фунтов был похоронен в толще необъятного земляного океана. А потом произошла авария: оператор воздушной подушки по небрежности потерял управление и врезался в казарму, погибли восемнадцать солдат. Зонд, правда, уцелел, но пресса подняла шум, и газетчики не замедлили провести параллели с несчастными случаями, происшедшими после экспедиции Картера и Кэрнэрвона в 1922 году — история с так называемым: «Проклятьем Тутанхамона». Один коллега, на чье благоразумие я так надеялся, сообщил газетам о моей теории выживания хеттов Каратепе за счет их магической репутации, и в прессе началась новая волна сенсаций. Тогда-то и прозвучало впервые имя Г. Ф. Лавкрафта[21]. Как и большинство моих коллег, я никогда прежде не слышал о Лавкрафте — авторе сверхъестественных рассказов, умершем еще в 1937 году. После его смерти в Америке еще долго сохранялся «культик Лавкрафта» благодаря стараниям его лучшего друга, писателя Августа Дерлета. Именно Дерлет и написал Райху о том, что имя «Абхота Нечистого» упоминается в книге Лавкрафта о «Великих Древних».

Когда Райх показал мне это письмо, я принял его за мистификацию. Однако мы проверили по литературной энциклопедии и установили, что Дерлет действительно известный американский писатель, которому за восемьдесят. Про Лавкрафта в справочнике не было ни слова, но мы позвонили в библиотеку Британского Музея и узнали, что он на самом деле существовал и написал те книги, на которые ссылается Дерлет.

Одна фраза в письме Дерлета ошеломила меня. Признавая, что он не в силах объяснить, откуда Лавкрафту было известно про «Абхота Темного» — до 1937 года это имя не упоминалось ни в одной из работ по истории хеттов, — Дерлет добавлял: «Лавкрафт придавал огромное значение снам и всегда говорил, что в снах он черпает большинство своих сюжетов».

— Вот тебе еще одно подтверждение твоему родовому бессознательному, — сказал я Райху. Он заметил, что это, скорее всего, совпадение. В древнееврейской мифологии упоминается ангел разрушения Аббадон, а окончание «хот» означает: «египетский». В некоторых вавилонских табличках упоминается бог «Абаот», и, видимо, Лавкрафт знал об этих документах. Что же касается выражения «Великие Древние», то не так уж загадочно оно звучит из уст автора мистических рассказов. «Зачем к этому притягивать родовое бессознательное?» — спросил Райх и я вынужден был с ним согласиться.

Через несколько дней к этому разговору пришлось вернуться: от Дерлета прибыл пакет с книгами. Я открыл рассказ под названием «Тень времен» и тут же наткнулся на описание огромных каменных блоков, захороненных под австралийской пустыней. В ту же минуту Райх, сидевший в кресле напротив, вскрикнул и прочел вслух «Обитателя мрака знали также под именем Найогта». Буквально вчера мы сделали перевод одной из фраз на плите Абхота: «И приведут к Найогта по две лошади». Тогда я зачитал Райху то место из «Тени времен», где говорилось о подземных городах, построенных «из могучего базальта, с башнями без окон», в качестве строителей этих городов упоминалась «раса полуполипов».

Теперь сомнений не было: Лавкрафт непонятным образом предвидел наше открытие Мы не стали тратить время на рассуждение по поводу того, как пришел к этому Лавкрафт — либо он заглядывал в будущее, как это описано у английского философа Данна в книге «Эксперименты со временем» и предвидел наши исследования, либо в своих снах он умудрился постичь секреты, захороненные в землях Малой Азии, — это уже к делу не относилось Нас интересовало лишь одно — насколько произведения Лавкрафта были плодом выдумки автора, а насколько их можно считать результатом его «второго зрения».

Никогда не думал, что мы забросим свои археологические обязанности и кинемся изучать труды писателя, который когда-то публиковался в дешевеньком журнальчике «Сверхъестественные истории». Мы старались держать наши поиски в секрете и давали всем понять, что заняты расшифровкой клинописи. Несколько дней мы сидели, запершись в комнате Райха и детально изучали книги Лавкрафта. Когда в комнату приносили еду, мы прятали книгу под подушку и обкладывались фотографиями иероглифов. Теперь-то мы были научены горьким опытом и знали, к чему приводят откровения с журналистами. Мы связались по телескрину с Дерлетом, дружелюбным учтивым джентльменом преклонных лет, которому удалось сохранить густую седую шевелюру, и попросили его никому не сообщать об его открытии. Он с готовностью согласился, но предупредил, что в мире еще полно поклонников Лавкрафта, и нет никакой гарантии, что они не наткнутся на то же самое открытие.

Что ни говори, а изучение Лавкрафта оказалось довольно интересным и приятным делом — в воображении этому писателю не откажешь. Просматривая книги в хронологическом порядке, мы заметили, как постепенно менялась его точка зрения. В ранних рассказах действие происходит в выдуманном графстве Аркхэм среди необжитых холмов и зловещих долин Новой Англии. Населяют эти места лишь злобные дегенераты, которые не прочь посотрудничать с нечистой силой или предаться тайному разврату. Разумеется, большинство из них погибают в конце концов от насильственной смерти. Со временем тон произведений Лавкрафта меняется — чувство леденящего ужаса в них исчезает, и появляется трепетное благоговение. Все больше в его рассказах уделяется место визионерских прозрениям и сквозь глубь веков, описаниям городов, населенных великанами повествуется о битвах между монстрами и сверхлюдьми Одна ко он не забывал и о рассказах-ужасах — коньюнктуру книжного рынка он знал неплохо, и я не ошибусь, если назову его одним из создателей научной фантастики.

Нас, конечно, больше интересовал его поздний «научно-фантастический» период (хотя упоминания об «Абхоте Нечистом» встречаются и в ранних рассказах Лавкрафта), и особенно вш чатляют его «циклопические города», населенные Великими Древними (не путать с полипами, которых они сменили) — уж больно похожи они на наш подземный город. Лавкрафт пишет что тамошние дома не имели лестниц, вместо них — наклонные скаты, потому что жители представляли собою огромных конусообразных существ с щупальцами; в основании конус был «окаймлен серой резиноподобной субстанцией, которая постоянно сжималась и расширялась, продвигая таким образом тело вперед». Показания зонда подтвердили, что в городе под Черной Горой, тоже нет лестниц, а вместо них — наклонные плоскости таких размеров, что вполне заслуживают определения «циклопические».

Итак, наш подземный город породил совершенно новую для археологии проблему. Разве можно сравнить ее с теми трудностями, которые выпали Лэйарду во время раскопок гигантского кургана в Нимруде! По расчетам Райха, нам придется извлечь сорок миллиардов тонн грунта, если мы хотим увидеть руины города при свете дня — задача абсолютно неразрешимая. Оставался другой вариант: прорыть несколько широких туннелей до самого города, а в конце соединить их в огромную залу, именно несколько туннелей, иначе создавать подземную полость очень рискованно: нам пока неизвестен металл, способный выдержать давление слоя земли толщиной в две мили. Этот проект не позволял увидеть город целиком, но при помощи зонда мы могли определить, из-за какой части города стоило особенно повозиться. Даже при постройке одного туннеля придется поднять сто тысяч тонн грунта, но на это наших возможностей хватало.

Стоило газетчикам пронюхать о пророчествах Лавкрафта, как прессу заштормило на целую неделю — после открытия города это была вторая крупная сенсация. Газеты просто свихнулись — после болтовни о великанах, колдунах и темных богах это было как раз то что надо. Пришел праздник на улицу — археологов, ненормальных поклонников пирамид и толкователей теории всемирного оледенения. Затем подошла очередь спиритуалистов, оккультистов и прочих. Кто-то написал статью, доказывая, что Лавкрафт заимствовал свою мифологию у мадам Блаватской. Еще кто-то заявил, что все его истории стоит рассматривать как часть каббалистической традиции. Внезапно Лавкрафт сделался самым популярным писателем в мире — миллионные тиражи его книг продавались в переводах на все языки. А среди тех, кто прочел эти книги, стали высказываться опасения, что мы, дескать, можем потревожить «Великих Древних» в их гробницах и вызовем этим страшную катастрофу, мастерски описанную Лавкрафтом в рассказе «Зов Чулху».

Город, о котором говорится в «Тени времен», не имел названия, но в одной из ранних новелл Лавкрафта он упоминается как «неведомый Кадат». С легкой руки одного газетчика это название «Кадат» так и осталось за нашим подземным городом. Почти тут же в Нью-Йорке объявился какой-то сумасшедший по имени Дэлглейш Фуллер, основавший «Антикадатовское общество», которое ставило целью защитить Кадат от раскопок и не допустить пробуждения «Великих Древних». Можете представить, какие это были безумные времена: сразу же после основания в это общество вошли полмиллиона членов, и в считанные дни их число увеличилось до трех миллионов. Они провозгласили свой девиз: «Прошлое должно быть забыто — здравый смысл лишь в будущем». Они закупили все рекламное время на телевидении и наняли известных психологов, объвивших предсказания Лавкрафта очевидными примерами экстрасенсорного восприятия будущего, нечто подобное вполне убедительно продемонстрировали Райн и его коллеги из Университета Дьюка. Если верить пророчествам Лавкрафта, то пробуждение Великих Древних ознаменует конец рода человеческого. Дэлглейш Фуллер был, разумеется, маньяком, но с недюжинными организаторскими способностями. Он арендовал огромный участок земли в пяти милях от Черной Горы и основал там палаточный городок. Своих последователей Фуллер призвал проводить там отпуска и чинить всяческие препятствия раскопкам. Хозяин участка, местный фермер, с удовольствием клюнул на гигантскую сумму, предложенную за аренду, а турецкое правительство ничего не успело предпринять. У Фуллера была целая программа развлечений для свихнувшихся богатых дамочек, жертвующих на нужды общества. С утра они носились над курганом на вертолетах, украшенных антикадатовскими лозунгами, а к вечеру с вертолетов сбрасывались груды мусора на нашу площадку, так что по утрам мы тратили несколько часов, очищая территорию от гнилых овощей, фруктов и от пустых консервных банок. Два раза в день эти ненормальные подходили маршем протеста к проволочной ограде — иногда в их колонне бывало до тысячи человек. Лишь через шесть недель ООН оказалась в состоянии послать войска для наведения порядка. А до этого Фуллер успел завербовать в свою партию пятерых сенаторов США, и они выдвинули билль о запрещении дальнейших раскопок в Каратепе. Объясняли они это, разумеется, не своими бреднями, а глубоким почтением к давно погибшей цивилизации. Имеем ли мы право, вопрошали они, беспокоить ушедших в Лету народов? Слава Богу, сенат большинством голосов забаллотировал этот билль.

А когда Антикадатовское Общество, как казалось, потеряло влияние из-за своих скандальных акций, возник новый импульс развития движения — появилась публикация исследований Станислава Пержинского и Мирзы Дина. Об этих двоих известно лишь то, что Пержинский был поляком, а Мирза Дин — персом. Оба скончались от душевных болезней еще в десятых годах двадцатого века. О Пержинском было чуть больше сведений — известно, что он был внуком русского поэта Надсона и в свое время редактировал сборник мистических рассказов графа Потоцкого. В 1898 году он опубликовал занятную книгу, где предупреждал, что человеческий род будет покорен монстрами из потустороннего мира, которые выстроили огромные города под землей еще в незапамятные времена. Через год автор попал в психушку. Среди его бумаг найдены загадочные наброски, вполне подошедшие бы в качестве иллюстраций к рассказам Лавкрафта о Кадате — то были гигантские архитектурные сооружения с наклонными скатами и высокими башнями по углам. Все это опубликовали антикадатовцы.

С Мирзой Дином дела обстояли не так ясно. Он тоже был автором апокалиптических видений, которые изредка попадали в печать, и также провел последние пять лет жизни в сумасшедшем доме. Все эти годы он писал письма членам правительства Персии, предупреждая их о том, что раса монстров замышляет покорить землю. Своих монстров Мирза Дин разместил где-то в джунглях Центральной Африки, по его описанию, это гигантские слизняки, которые выделяют вязкие экскременты, застывающие в камень, а затем строят из них огромные города.

Большинство писем Мирзы были уничтожены, однако те немногие, что сохранились, демонстрируют удивительное сходство по стилю с письмами Пержинского, а его слизняки настолько похожи на конусы Лавкрафта, что сомнений не оставалось: все трое описывали одно и то же видение Великих Древних и их городов.

После вмешательства правительства и окончания работ в первом туннеле деятельность Антикадатовскго Общества сошла на нет, однако в течение восемнадцати месяцев им еще удавалось поддерживать незатухающий скандал вокруг раскопок. Сам же Дэлглейш Фуллер погиб от рук одной из своих поклонниц при загадочных обстоятельствах[22].

Первый туннель бы завершен ровно через год после открытия Плиты Абхота. Прокладывали этот туннель итальянцы, они использовали гигантского «Крота», уже испытанного при строительстве туннеля между Сциллой и Мессиной (в Сицилии), а позднее — в туннеле между Отранто и Лингуэттой в Албании. Сам процесс прокладки занял лишь несколько дней, главной задачей было защитить нижнюю часть туннеля от обвалов.

Как мы и предполагали, найденная плита оказалась весьма внушительных размеров — шестьдесят футов в высоту, тридцать футов в ширину и длиной в девяносто футов. Она была вытесана из цельного куска вулканического базальта. Теперь мы не сомневались, что имеем дело с цивилизацией велканов или магов. После того, как мы нашли маленькие базальтовые фигурки, я считал версию о великанах чушью. (Лишь через десять лет, после драматических открытий Мерсера в Танзании мы узнали, что в гигантских городах жили и люди и великаны, причем, великаны, похоже, были рабами людей!)

Вопрос о точной датировке камней оставался пока открытым. Лавкрафт писал, что «Великие Древние» жили сто пятьдесят миллионов лет назад, и многие поддерживали эту невероятную гипотезу. Нейтронная датировка Райха показала возраст руин менее двух миллионов лет, хотя и эта цифра могла быть завышенной. Установить истину было трудно еще и потому, что обычно археологи поднимают пласты земли по очереди, и они представляют собой готовые календари. Но во всех трех случаях с гигантскими городами на этот способ положиться было трудно. Все, что мы могли с уверенностью сказать о них это то, что они уничтожены потопом и похоронены под тысячефутовым слоем грязи. У геологов слово «потоп» тут же ассоциируется со словом «плейстоцен» — то есть, около миллиона лет назад. Однако на приисках в Квинследне были обнаружены следы грызуна, обитавшего еще в эпоху плиоцена — это еще плюс пять миллионов лет.

Впрочем, все это уже не относится к моей истории. Еще задолго до окончания работ на первом туннеле я потерял всякий интерес к раскопкам в Каратепе. До меня дошло, наконец, что они были для моего мозга лишь ловушкой, которую умышленно подстроили паразиты сознания.

Вот как развивались события дальше.

К концу июля 1997 года я был окончательно измотан. На раскопках соорудили огромный зонт, в тени которого температура падала до шестидесяти градусов, но даже с ним Каратеп был непереносим. Мусор, разбросанный фуллеровскими подручными, загнивал, всюду стояла вонь, как на болоте, а дезинфектанты, которыми мы опрыскивали кучи, лишь ухудшали ситуацию. Дул сухой песчаный ветер. Целыми днями мы цедили ледяной шербет с розовыми лепестками и валялись в бараках с кондиционерами. В июле у меня начались невыносимые головные боли. Я слетал на пару дней в Шотландию, отлежался там, затем вернулся на работу, но через неделю свалился в лихорадке. Назойливые газетчики и придурки-антикадатовцы настолько допекли меня, что пришлось вернуться в Диярбакыр. Там, на территории Англо-Индийской Урановой Компании, было тихо и прохладно, а охрана не церемонилась с незваными гостями. Меня дожидались пачки писем и несколько огромных пакетов, но в первые два дня я не прикасался к ним, а лишь отлеживался в постели и наслаждался пластинками с операми Моцарта. Лихорадка постепенно отступила. На третий день я почувствовал себя лучше и взялся за письма.

Одно из них было из «Стандарт Моторз энд Инжиниринг», где сообщалось, что они выслали по моей просьбе большинство бумаг Карела Вайсмана в Диярбакыр. Теперь понятно, откуда взялись огромные пакеты. В другом письме издательство Северо-Западного Университета спрашивало, позволю ли я опубликовать работы Карела по психологии у них.

Все это было так утомительно. Я отправил это письмо в Лондон Бомгарту и вернулся к Моцарту. На следующий день у меня проснулась совесть — пришлось разобрать остальную почту. Тут я наткнулся на письмо Карла Зейделя, сожителя Бомгарта — тот был гомосексуалистом, — где сообщалось, что Бомгарт после нервного срыва уехал к родным в Германию.

Значит, теперь судьба бумаг Карела в моих руках. Что же, с огромной неохотой я решился вскрыть первый из пактов. В нем было около сорока фунтов весу, и содержал он лишь результаты тестирования сотни рабочих на то, как они реагируют на цветовые изменения. Я содрогнулся и вернулся к «Волшебной флейте».

В тот же вечер ко мне пожаловал молодой сотрудник компании, перс, — мы с ним были в приятельских отношениях — принес бутылку вина. Мне было тоскливо и чертовски хотелось поболтать. Я терпеть не мог разговоров на тему раскопок, но гут я с удовольствием принялся рассказывать о «маленьких секретах» нашей работы. Когда он собрался уходить, то спросил, увидев пакеты, не относятся ли они тоже к раскопкам. Я поведал ему историю Вайсмана и признался, что даже мысль о том, что эти пакеты надо разбирать, вгоняет меня в тоску, граничащую с физической болью. Тогда он очень вежливо предложил свои услуги — ему не составит труда вскрыть их и, если там обычные результаты тестов, то он отдаст распоряжение секретарю отослать их прямо в Северо-Западный Университет. Я понял, что парень хочет отплатить мне за интересный вечер, и с удовольствием согласился.

Утром, едва я закончил принимать ванну, как он уже закончил работу. Так и есть — в пяти из шести пакетов находились рабочие записи. В шестом же, как выразился мой помощник, было что-то «очень философское», и, должно быть, мне самому стоит взглянуть на эти бумаги. Он вышел, тут же вошел его секретарь и утащил из моей гостиной огромную кучу пожелтевших страниц.

В комнате остались несколько чистеньких голубых папок с аккуратно прошитыми страницами машинописного текста. На каждой папке наклеен кусочек бумаги с названием, написанным от руки: «Исторические размышления», а сами папки были запечатаны липкой лентой — я догадался, что их никто не трогал со дня смерти Карела. Непонятно, как же Бомгарт мог ошибиться и отослать их в «Дженерал Моторз». Видимо, он отложил папки для меня и случайно упаковал их вместе с рабочими записями.

Номеров на папках не было. Я открыл первую попавшуюся, быстро пролистал ее и понял, что эти «Исторические размышления» касаются последних двух столетий — вот уж этот период никогда не занимал меня. Я уже собрался тоже отослать их в университет, но совесть удержала. Захватив с собой полдюжины голубых папок, я завалился в кровать.

На этот раз я по случайности попал на верное место. Первая же выбранная фраза гласила: «За последние месяцы я убедился, что человеческая раса подверглась нападению со стороны своеобразного рака мозга».

Захватывающе! Прекрасное начало для сборника работ Карела… Рак мозга — вот имя всем этим неврозам, отвращению к жизни и прочим душевным недугам двадцатого века… Я даже не пытался воспринимать это слово буквально. Ладно, что там дальше — загадочная проблема роста уровня самоубийств… высокая детская смертность в современных семьях… постоянный страх перед атомной войной, рост наркомании. Все это давно известно — я зевнул и перевернул страницу.

Через несколько минут я начал читать повнимательней, но не потому, что Карел поразил меня каким-то откровением, нет — мне вдруг почудилось, что он сошел с ума. В свое время я читал книги Чарльза Форта[23] про все эти истории с великанами, феями и дрейфующими континентами. Но у Форта в смеси смысла и бессмыслицы всегда присутствует толика здравого юмора. Идеи же Карела Вайсмана были столь же сумасшедшими, как и фортовские, но преподносились самым серьезным образом. Либо он решил податься в клан ученых-эксцентриков, либо он был безумен. Учитывая его самоубийство, я был склонен принять второй вариант.

Я читал дальше с болезненным интересом. После первых двух страниц он больше не упоминал о «раке мозга» и пустился в рассуждение о культуре последних двух веков. Тут он приводил тщательно выверенные аргументы и излагал их в блестящей литературной форме. Были там и воспоминания о наших долгих беседах в Уппсала.

Прошло полдня, а я все читал, читал и к часу дня я понял, что столкнулся с чем-то значительным, и этот день, возможно, мне придется вспоминать всю оставшуюся жизнь. Был ли Карел сумасшедшим или нет — и то и другое доказать было непросто Хотелось верить, что был. Но чем дальше я читал, тем больше исчезала моя уверенность в атом. И прочитанное подействовало на меня так сильно, что я нарушил многолетнюю привычку и распил вместо обеда бутылку шампанского, закусив лишь сандвичем по-турецки. Однако после шампанского я еще больше пал духом. К вечеру передо мной стала разворачиваться страшная картина, от которой мозг готов был разорваться на куски. Пели Карел Вайсман не сумасшедший, то человечество столкнулось с самой страшной за всю историю опасностью.

Подробно объяснить путь Карела Вайсмана к его «философии истории» невозможно[24] — похоже, он шел к ней всю жизнь. Я лишь попытаюсь выделить основные положения из «Исторических размышлений».

Вайсман называет самым замечательным даром человечества способность самовосстановаления или, другими словами, творчества. Простейшим примером такого самовосстановления можно назвать сон. Уставший человек зажат в тиски между смертью и помешательством. Кстати, Вайсман приводит очень любопытную аналогию помешательства со сном. Разумный че-ловеь — это полностью пробудившийся человек. Чем больше он устает, тем труднее ему освободиться от снов и заблуждений, жизнь его становится все более хаотичной.

Вайсман восхищается тем, насколько сильной потенцией к самовосстановлению обладал человек в период между Ренессансом и восемнадцатым столетием. Несмотря на все зверства и ужасы мировой истории, человек той поры умудрялся быстро забывать о них, как усталый от игр ребенок забывает после сна о своей усталости. Елизаветинский период Англии считается золотым веком расцвета искусств, однако всякий, кто тщательно изучал ту эпоху, приходил в ужас от царивших в обществе грубости и бессердечия. Людей зверски пытали и сжигали на кострах, евреям отрубали уши, детей забивали до смерти или гноили в смрадных трущобах. И тем не менее, столь неистощим был оптимизм человека, что весь этот хаос лишь стимулировал его к созданию истинных шедевров. Одна великая эпоха сменяла другую: эпоха Леонардо, эпоха Рабле, эпоха Чосера, Шекспира, Ньютона, Джонсона, Моцарта… Воистину, лишь тот вправе носить имя творца, кто в силах преодолеть любое препятствие.

А потом с человечеством вдруг происходят необъяснимые перемены. Случилось это в конце восемнадцато века. Искрометное и неистощимое творчество Моцарта внезапно сменяется жестокостью и кошмарами Де Сада. Неожиданно мы погрузились в эпоху мрака, в эпоху, когда гении перестали творить с богоравной легкостью. Напротив — теперь процесс творчества стал больше напоминать битву с невидимым спрутом, который все сильней сжимает их своими щупальцами. Начался век самоубийств. А ведь и впрямь, современная история начинается с эпохи разочарований и неврозов.

Но почему все началось так внезапно? Может, виновата промышленная революция? Но ведь она случилась не в одну ночь, да и не по всей Европе сразу, — она по-прежнему оставалась краем лесов и ферм. Как объяснить, спрашивает Вайсман, огромную разницу между гениями восемнадцатого века и века девятнадцатого? Складывается такое впечатление, что на границе этих столетий с человечеством произошел какой-то невидимый катаклизм. Только ли промышленной революцией можно объяснить полное несходство между Моцартом и Бетховеном, которые был моложе Моцарта на какие-нибудь четырнадцать лет? Шпенглер писал, что цивилизации развиваются подобно растениям, но у нас произошел внезапный скачок от юности к старости. Все наше искусство — музыка, живопись, литература — впало в безграничный пессимизм. Мало сказать, что человечество постарело — похоже, оно потеряло способность к самовосстановлению. Вспомните, кто из великих восемнадцатого века покончил с собой? А ведь жизнь тогда была куда тяжелее, чем в девятнадцатом столетии. Новый человек потерял веру в жизнь, веру в знания, он вполне согласен с Фаустом, сказавшим, что когда все сказано и сделано, то знаний не остается.

И дальше Карел Вайсман пишет уже не как историк, а как психолог, именно психолог, изучавший по долгу службы психологию на производстве. Вот что он писал в «Исторических размышлениях»:

«В 1990 году я начал заниматься индустриальной психологией в качестве ассистента профессора Амеша во «Всемирной Косметической Корпорации». Там я сразу столкнулся с кошмарной, но и любопытной ситуацией. Я и до этого знал о том, какой серьезной проблемой являются так называемые «промышленные неврозы», и о том, что специальным индустриальным судам приходится разбирать дела преступников, которые ломают оборудование, убивают или калечат своих товарищей по работе. Однако немногие представляют себе истинные масштабы проблемы. Оказывается, уровень убийств среди рабочих крупных предприятий в два раза выше, чем среди остальных групп населения. За год на одной сигаретной фабрике в Америке были убиты восемь мастеров и двое высокопоставленных служащих, причем в семи случаях убийцы тут же покончили с собой.

«Исландская Пластиковая Корпорация» решила провести эксперимент и построила фабрику «на открытом воздухе» — ее помещения раскинулись на огромной территории, чтобы в цехах не страдали от скученности и ограниченности пространства. Вместо стен между цехами установили силовые поля. Поначалу результаты оказались головокружительными, но через два года уровень преступности и нервных заболеваний сравнялся с общим уровнем по стране.

В газеты эти сведения не попали. Психологи предупредили, — и совершенно справедливо, — что публикации на эту тему лишь ухудшают ситуацию. Они объяснили, что легче заниматься каждым больным в отдельности, подобно тому, как на пожаре стараются изолировать каждый источник огня.

Чем больше я изучал эту проблему, тем больше осознавал, насколько мы еще далеки от понимания ее причин. Как признался доктор Амеш в первые дни моей работы, мои коллеги по-настоящему подавлены сложившейся ситуацией. Попробуй найди корень проблемы, когда их целый комплект — демографический взрыв, перенаселенность городов, ощущение собственной незначительности и социального вакуума, недостаток приключений в современной жизни, упадок религии… и так далее. По его мнению, улучшение производственных условий идет совсем не по тому пути. Тратятся огромные деньги на психиатров, на переоборудование рабочих мест — словом, на то, чтобы рабочие еще больше ощущали себя пациентами. А поскольку с самого начала была допущена ошибка, то вряд ли стоит ожидать каких-либо перемен.

И тогда я обратился за ответом к истории. А когда я его нашел, то окончательно пал духом: по логике истории, все оказывалось неизбежным. Цивилизация с огромным трудом поднималась на вершину своего развития и теперь кубарем скатывается вниз. Но в эту схему не вписывалась одна деталь: способность человека к самовосстановлению, и потому, как бы ни тяжела была жизнь Моцарта, он так и не переступил грань самоубийства.

Так что же уничтожило способность человека к самовосстановлению?

Трудно объяснить, как я догадался, что на этот вопрос есть только один ответ, видимо, он созревал во мне не один год. Подобно главе фирмы, который догадывается о махинациях своего бухгалтера, но доказать этого не может, я стал постепенно понимать, что уровень индустриальных преступлений не вписывается в рамки так называемых «исторических причин».

И вот в один прекрасный день я задумался о существовании мозговых вампиров. С этого момента все известные мне факты стали выстраиваться в один ряд и подтверждать мои подозрения.

Началось это в то время, когда я изучал влияние мескалина и ЛСД на лечение производственных неврозов. В принципе эффект этих наркотиков мало отличается от эффекта алкоголя и никотина — они как бы растормаживают человека. Обычно человек монотонного труда находится в постоянном напряжении, и по собственной воле ему от этого напряжения не избавиться, поэтому стакан виски или сигарета помогают ему расслабиться на моторном уровне.

Однако кроме перегрузок на работе у человека есть и более укоренившиеся привычки. В процессе выживания за миллионы лет эволюции человечество развило в себе целый ряд таких привычек, и как только какая-то из них выходит из-под контроля, результатом становится душевная болезнь. Например: у каждого человека есть привычка быть начеку в ожидании врага, но как только она начинает доминировать над остальными привычками, дело заканчивается паранойей.

Особенно укоренилась у нас привычка помнить о трудностях и опасностях окружающего мира, поэтому мы с этого мира не спускаем глаз, вместо того, чтобы покопаться в самих себе. Человек не замечает прекрасного, помня лишь о насущных проблемах. Все эти привычки сидят в нас настолько глубоко, что ни сигареты, ни алкоголь с ними не справляются. А вот мескалин может справиться. Он воздействует на самые глубокие атавистические уровни и высвобождает человека из-под механического напряжения, которое удерживает его в плену у собственной скуки и обыденности окружающего мира.

Признаюсь, я чуть было не записал эти атавистические привычки в виновники роста самоубийств и производственных преступлений. Человек обязан научиться расслабляться, иначе он может перевозбудиться и стать опасным для окружающих. Он должен найти контакт с глубинными уровнями своего мозга и с их помощью подпитывать свое сознание. Во почему я решил, что наркотики из группы мескалина дадут решение проблемы.

В индустриальной психологии обычно стараются не пользоваться этими наркотиками по одной простой причине: мескалин расслабляет человека до такой степени, что говорить о его работе просто бессмысленно. Он желает лишь созерцать красоту мира и тайны собственного сознания.

Впрочем, до таких пределов доводить вовсе не обязательно. Небольшая доза мескалина может высвободить творческие силы человека, не вводя его в оцепенение. Кстати, две тысячи лет назад наши предки почти не различали цветов, поскольку подсознательно игнорировали их. Жизнь была настолько трудной и опасной, что им было не до красок. Современный человек, лишись он заново этой способности, не смог бы двигаться и просто не выжил бы.

И я решился на серию опытов с мескалином. Однако первые же результаты оказались настолько шокирующими, что мне тут же пришлось расстаться с работой во «Всемирной Косметической Корпорации»: пятеро из десяти испытуемых покончили с собой в считанные дни. Еще двое попали в психиатрическую клинику.

Это абсолютно выбило меня из колеи — я же сам опробовал мескалин на себе еще в университете, правда, тогда мне эти опыты показались не особенно интересными. Просто ловить кайф от мескалина приятно, при условии, если тебе нечего дергать. Мне же больше нравилось работать.

После этого я решил повторить студенческий эксперимент и принял полграмма мескалина. Результат был настолько ужасным, что я до сих пор покрываюсь потом, стоит мне вспомнить о нем.

Поначалу все было вполне приятно — вокруг поднимаются и вращаются световые пятна. Затем — безмерное ощущение мира и спокойствия, словно ты попал в буддистскую нирвану. Ты благодушно созерцаешь вселенную, которая распадется и вновь собирается на твоих глазах. Примерно через час я оторвался ото всего и уже не искал причин самоубийств. Я старался направить свой взгляд внутрь себя, зафиксировать свои эмоции и ощущения, но ничего не получалось. Выходило так, словно я заглядываю в телескоп, а с той стороны его закрывает чья-то рука. Все попытки Заглянуть в себя провалились. Я напрягся и попробовал пробиться сквозь стену мрака. И вдруг я ощутил, как передо мной мелькнуло что-то живое и чужое. Я не говорю, что это произошло перед моим лицом — все происходило на уровне «чувств». Но это было настолько реально, что на мгновение я едва не лишился рассудка от страха. Видя реальную опасность, мы можем убежать от нее, но куда побежишь, если опасность внутри тебя?

Целую неделю после этого меня преследовал панический ужас, никогда в жизни я не был так близко к помешательству от страха. Несмотря на то, что я вернулся в привычный физический мир, я не чувствовал себя в безопасности. Я прятался, словно страус, зарывший голову в песок, за повседневную реальность, в которой как бы не существовало никакой угрозы.

К счастью, я был в то время без работы, иначе пришлось бы еще тяжелей. А спустя неделю я подумал: чего же я боюсь, в конце-то концов, если никакого вреда это мне приносит? Эта мысль взбодрила меня. После этого «Стандарт Моторз энд Инжиниринг» предложила мне пост главы медицинского отдела фирмы. Я согласился и с готовностью включился в гигантскую по объему и сложности работу. Долгое время после этого мне было не до экспериментов, стоило мне только вспомнить об опытах с мескалином, как тут же возникало глубокое отвращение к ним.

Наконец полгода назад я вернулся к этой проблеме, правда, подошел я к ней уже с другой стороны. Мой друг Руперт Хэрдон из Принстонского университета рассказал как-то об удачных экспериментах по вылечиванию преступников на сексуальной почве при помощи ЛСД. Он долго объяснял свои теории, часто применяя термины из Гуссерля. И тут я понял, что феноменология — это лишь еще одно название типа самосозерцания, которого я добивался при помощи мескалина, а слова Гуссерля о «вскрытии структуры сознания» означают проникновение в ту самую сферу ментальных привычек, о которой я говорил ранее. В век, когда человек нанес на карту всю топографию Земли, писал Гуссерль, у нас до сих пор нет атласа нашего ментального мира.

После чтения Гуссерля я оживился. Опыты с мескалином повторять по-прежнему не тянуло, впрочем, это было ни к чему: феноменология начинает проявлятся и в обыденном сознании. Итак, я занялся описанием внутреннего мира человека и географией его сознания. Почти одновременно с этим я почувствовал, как моим исследованиям начали сопротивляться определенные внутренние силы — стоило задуматься над проблемой, как на меня обрушивались головные боли и тошнота. Каждое утро я просыпался и чувствовал глубокую депрессию. Я был неплохим математиком на любительском уровне и хорошим шахматистом, и вскоре заметил: когда начинаю думать об уравнениях и шахматных партиях — самочувствие улучшается, но стоит вспомнить о проблемах мозга, как депрессия тут же возвращается.

Я приходил в ярость от собственной слабости. Во что бы то ни стало я решил преодолеть это состояние. У администрации я выпросил два месяца отпуска и предупредил жену, что у меня неважно со здоровьем. С этого момента я сосредоточился только на проблемах феноменологии.

Все шло так, как я и предполагал: первые дни я чувствовал себя усталым и разбитым, затем начались головные боли и нервные срывы. Тошнота выворачивала желудок наизнанку, не позволяя задерживаться там ни крошке пищи. Я залег в постель и пытался исследовать собственную болезнь аналитическим методом Гуссерля. Жена не понимала, что со мной происходит, ее тревога росла день ото дня. Слава Богу, у нас нет детей, иначе пришлось бы капитулировать.

Через две недели я настолько ослаб, что едва мог проглотить чайную ложку молока. С нечеловеческими усилями я продолжал сражаться, стараясь достичь своих глубинных инстинктивных уровней. Теперь-mo я знал, кто мои враги. Они окружали меня, словно акулы погрузившегося на дно пловца. Кончено, я не мог их «видеть» в обычном смысле этого слова, но чувствовал их присутствие настолько явно, как можно чувствовать зубную боль. Они обитали там, на глубине неизученного уровня моего бытия.

И вот, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от ужаса, какой охватывает человека перед лицом неизбежной гибели, я вдруг понял, что в этот момент я победил их. Мои собственные глубинные жизненные силы сплотились против них.

Невиданная энергия проснулась во мне — никогда не думал, что обладаю ею — и встала на дыбы, словно великан. Они почувствовали, что я сильней, и им пришлось отступить. Их было немало, может быть, тысячи, но они были бессильны против меня.

А вслед за ощущением этой могучей обжигающей силы ко мне пришло внезапное просветление. Все сделалось ясным: я знал обо всем. Теперь понятно, почему они так скрывали свое существование: у человека достаточно сил, чтобы уничтожить их, но до тех пор, пока он не знает о них, они, словно вампиры, могут кормится за счет человека, высасывая его энергию.

Когда жена зашла в спальню и застала меня хохочущим, словно безумный, она решила, что я свихнулся. Потом она поняла, что это был смех здорового человека.

Я попросил принести мыла, и вот, впервые за двое суток, я снова на ногах, снова здоров, даже здоровее, чем был прежде. Почувствовав невыразимую эйфорию от своего открытия, я вообще забыл о вампирах мозга. И совсем напрасно — у них было явное преимущество: они знали мой мозг куда лучше меня. Если я расслаблюсь — они уничтожат меня.

И все-таки на какой-то период я был в безопасности. Через день, почувствовав новую атаку изнуряющей депрессии я снова обратился к своим скрытым силам, к оптимистическому взгляду на будущее рода человеческого. Атака тут же прекратилась, и я снова рассмеялся. Позднее я полностью овладел этим методом обороны смехом, используя его при всякой стычке с паразитами.

Суть моего открытия был настолько фантастической, что постичь ее мог лишь человек подготовленный. И слава Богу, что к этому открытию я не пришел шесть лет назад, работая в «Косметической Корпорации». Мой мозг медленно и неосознанно готовился к этому все последние годы, и теперь я окончательно убедился, что это не было простым везением. Теперь я знал о существовании могущественной силы, служащей человеку, правда, я пока не понимал ее происхождения.

(Я особо выделил для себя последнее предложение: в нем было нечто такое, о чем я сам догадывался уже давно.)

На чем же я основывал свою догадку? Человеческий мозг уже более двух столетий является добычей энергетических вампиров. Порой они полностью овладевают чьим-то мозгом и используют его в своих целях. К примеру, я почти уверен, что маркиз Де Сад был одним из таких «зомби», чей мозг находился под контролем вампиров. Полные богохульства и глупостей, его книги вовсе не свидетельствуют об инфернальной изощренности автора, скорее они доказывают то, что Де Сад так и не достиг зрелости ни в чем, хотя и прожил до семидесяти четырех лет. Главной целью его жизни было внесение ментального хаоса в человеческую жизнь, продуманное разрушение и извращение смысла сексуальных отношений.

Стоило мне догадаться о существовании вампиров мозга, и тотчас вся история последних двух веков сделалась ясной до предела.

До 1780 года — приблизительная дата первого крупномасштабного вторжения вампиров мозга на нашу планету — почти все виды искусства пропагандировали жизнеутверждающие начала — вспомним музыку Гайдна и Моцарта. После вторжения вампиров светлый оптимизм стал исчезать из работ художников. Вампиры всегда выбирают наиболее одаренных, поскольку именно талантливые люди обладают сильным влиянием на человеческий род. Очень немногие оказались сильнее вампиров — такие люди лишь крепли в борьбе с ними; среди этих немногих были Бетховен и Гете.

Вот почему они стараются скрыть свое присутствие и исподтишка истощают жизненную силу человека. А тот, кто им сопротивляется, становится вдвойне для них опасен, потому что такой человек вынужден обращаться к своей энергии восстановления. В этих случаях вампиры стремятся уничтожить его другим способом — например, натравливая на него других людей. Вспомните, чем была вызвана смерть Бетховена: после досадной ссоры с сестрой он выскочил из дома и проехал несколько миль под дождем в открытом экипаже. Именно в девятнадцатом веке большинство великих художников жаловались на «враждебность» мира по отношению к ним; Гайдну и Моцарту повезло — их поняли и оценили еще при жизни, а вот следующему поколению пришлось хуже, им лавры достались только посмертно. Видимо, у вампиров и без того было много дел, поэтому после смерти гениев они ослабляли свои тиски и людские умы обретали некоторую степень свободы.

Всю историю литературы после 1780 года можно рассматривать как результат битвы с вампирами мозга. Те художники, что отказывались петь гимн пессимизму, уничтожались, а те, что всячески злословили по поводу радостей жизни, частенько доживали до преклонных лет. Очень любопытно сравнить для примера судьбы пессимиста Шопенгауэра и жизнелюба Ницше, сексуального дегенерата Де Сада и эротического мистика Лоуренса.

К сожалению, мне не удалось выяснить многого о вампирах мозга и их деятельности. Я подозреваю, что примеры такой деятельности можно отыскать повсюду. Возможно, сама христианская идея дьявола возникла из смутных догадок о том, какую роль играли эти вампиры в истории человечества, а именно: они овладевают мозгом человека, делают его одержимым и превращают во врага человечества и самой жизни. Однако было бы ошибкой винить вампиров за все невзгоды нашего рода. Человек всегда был животным, которое борется за право стать Богом, и все проблемы его являются результатом этой борьбы.

Ради сохранения цельности повествования я поделюсь еще одной своей теорией. Я считаю, что во Вселенной существует немало созданий, подобных нам, и все они сражаются за собственное развитие. На начальных этапах эволюции они стремятся покорить окружающую среду, победить врагов, обеспечить себя пищей. Но рано или поздно они проходят этот этап и погружаются в свой внутренний мир в поисках ментальных наслаждений. «Подобен царству для меня мой разум,» — писал сэр Эдвард Дайер[25]. И когда человек понимает, что его мозг — это в полном смысле слова царство, огромная неисследованная страна, вот тогда он пересекает черту, отделяющую животное от Бога.

Вампиры мозга выискивают цивилизации, которые почти достигли подобного уровня эволюции и готовы овладеть новой энергией, а затем потихоньку их уничтожают, хотя на самом деле их цель не уничтожение — ведь в этом случае приходится искать нового хозяина. Они просто стремятся как можно дольше питаться могучей энергией, вырабатываемой в ходе эволюционной борьбы. И для этого стараются удержать человека от открытия своего внутреннего мира и направить его внимание лишь в сторону внешнего. Не сомневаюсь в том, что ужасные войны двадцатого века — тоже хорошо продуманная затея вампиров. И безусловно, Гитлер был таким же «зомби», как и Де Сад. Впрочем, вряд ли вампирам нужна война, которая бы разрушила мир до основания. Нет. Их вполне устраивают постоянные мелкие столкновения.

Каким бы стал человек, сумей он уничтожить или прогнать вампиров? Во-первых, его мысль полностью освободится, исчезнет подавленность, появится огромный прилив энергии и оптимизма. Художники начнут творить так, как никогда прежде; все человечество уподобится школьникам, отпущенным на каникулы, а затем они заглянут внутрь себя, они вспомнят о наследии Гуссерля (кстати, о многом говорит тот факт, что именно Гитлер виновен в смерти Гуссерля, которые в последние дни был на пороге нового открытия).

Человек поймет, какой могучей скрытой силой он обладает — водородная бомба по сравнению с этой новой энергией покажется не более чем свечкой. Наверняка при помощи таких наркотиков, как мескалин, человек впервые реально станет обитателем мира сознания и сможет путешествовать по нему, как по Земле. Он изучит страны сознания, как Ливингстон и Стэнли исследовали Африку. Он откроет, что там, внутри, обитают его многочисленные «я» — это и есть те, кого предки его называли Богами.

Есть у меня и другая теория, настолько абсурдная, что я едва осмеливаюсь упоминать о ней. Возможно, вампиры мозга — всего лишь инструмент в руках некой Высшей Силы. Безусловно, они могут погубить любую цивилизацию, в которую вторгаются. Но если эта цивилизация случайно узнает об опасности, результат может стать совершенно противоположным задуманному. На пути эволюции перед человеком встает немало препятствий — скука, невежество, тенденция плыть по течению, не заботясь о дне завтрашнем. По-своему, эти угрозы куда страшней для эволюции, чем сами вампиры. Когда раса узнает о вампирах, можно считать, что половина битвы выиграна. Стоит человеку обрести веру и цель, как он становится почти непобедимым. Может быть, вампиры и служат таким средством, которое способно подтолкнуть нас на борьбу со своей ленью и безразличием? Впрочем, это лишь сопутствующие размышления. Куда важнее проблема, — как избавиться от вампиров? Просто опубликовать обнаруженные мною «факты» — вряд ли это выход. Исторические факты ничст не значат, на них могут просто не обратить внимания. Но каким-то образом человечество должно узнать об опасности. Можно пойти по кратчайшему пути — выступить по телевидению, написать серию статей — возможно, меня выслушают, но скорее всего, сочтут сумасшедшим. Да, проблема не так проста, как кажется. Например, как убедить людей попробовать мескалин? И где гарантия, что мескалин даст желаемый результат? Конечно, я мог бы рискнуть и выпустить огромное количество наркотика в городскую водопроводную сеть. Нет, об этом даже думать не стоит. Перед лицом такой угрозы, как массированная атака вампиров, здравомыслие становится слишком хрупкой вещью, чтобы им рисковать. Теперь я знаю, почему так плачевно закончились мои опыты в «Косметической Корпорации»: вампиры специально уничтожили тех людей, это должно было стать для меня знаком предупреждения. Для сопротивления вампирам у среднего индивидуума не хватает дисциплины мышления. Вот почему так вырос уровень самоубийств…