— Это случилось только потому, что никто не ожидал вашего приезда, а вы сами никого не уведомили. Поверьте, многие члены семьи были бы рады предложить вам свое гостеприимство и заверили бы в своей радости по поводу того, что глава семейства наконец-то приступил к своим обязанностям. Но, по-видимому, кузен Джарвис решил единолично завладеть вашим вниманием!

Граф задумчиво посмотрел на девушку.

— Почему вы так настроены против Джарвиса? Он пытался ухаживать за вами? Делал нескромные предложения?

— Конечно, нет! Сомневаюсь, чтобы он вообще знал о моем существовании! Но… я бы посоветовала, милорд… тщательнее выбирать себе друзей… особенно в вашем положении, — нерешительно прошептала Дорина и торопливо добавила: — Это все, что я могу сказать! Простите, что не могу объяснить всего.

Она поспешно направилась к двери и уже взялась за ручку, но граф опередил ее и помешал уйти.

— Вряд ли вы можете ожидать, что я удовлетворюсь этим, — сказал он. — Будьте же рассудительны, Дорина! Я пытаюсь отыскать путь в лабиринте, а вы, вместо того чтобы помочь, лишь создаете новые препятствия!

— Прошу извинить меня, если вы так считаете, — покачала головой Дорина, — но я больше ничего не могу добавить к сказанному.

— И, однако, просите меня удерживать Розабелл и Питера подальше от Ярда. Вы не привели достаточно убедительных доводов, и пока не сделаете этого, мне придется игнорировать вашу просьбу, просто потому, что она неразумна.

— Вовсе нет! — запротестовала Дорина. — Помимо всего прочего, вы должны понимать, что ваш образ жизни в корне отличается от нашего и детям не стоит прививать ваши привычки и вкусы.

— Возможно, вы ошибаетесь, — покачал головой граф. — Более того, я пять минут назад попросил вашего отца помочь мне познакомиться с приходами и собираюсь значительно повысить бенефиции священникам.

Дорина резко вскинула голову.

— Проще говоря, вы хотите повысить им жалованье?

— Что касается вашего отца, я намереваюсь сделать это немедленно; что до остальных, то здесь мне потребуется некоторое время, чтобы выяснить, каковы потребности каждого из них.

Несколько мгновений Дорина могла лишь смотреть на него. Потом девушка тихо проговорила:

— Если вы действительно хотите помочь папе… я могу лишь от всего сердца поблагодарить вас.

Несмотря на свое намерение говорить спокойно и бесстрастно, Дорина почувствовала, как на глазах выступили слезы. Она поспешно отвернулась, надеясь, что граф не заметил ее слабости. Он ничего не сказал, только открыл дверь и вышел в холл, столкнувшись с викарием, который принес карту.

Десять минут спустя граф отправился в Ярд. Всю дорогу он думал о Дорине, о том, какой день он провел с нею, узнавая о своих владениях и людях, которые на него работали. Казалось совершенно невероятным, что у него не нашлось других советчиков и помощников, кроме молодой девушки, которая кругом осуждала его — даже за то, в чем он совершенно не был виноват.

Гарри ожидал Оскара в холле. К тому времени он успел прочитать все газеты, и затянувшееся отсутствие друга уже начинало его раздражать.

— Что тебя так задержало? По-моему, мы собирались пообедать вместе!

— У меня возникло множество проблем, — отозвался граф, — причем таких, которые мне и не снились, когда я подписывал документы о вхождении в наследство!

— Мне не терпится поскорее обо всем услышать, — рассмеялся Гарри, — но я не верю, что твои проблемы так уж серьезны!

— А вот я в этом не уверен! Но сначала расскажи, что ты знаешь о Джарвисе Ярде.

— Он твой кузен.

— Это мне известно, — нетерпеливо бросил граф. — Серьезно, Гарри, я ожидаю услышать правду.

— Поскольку я некоторое время пробыл за границей, — нерешительно начал Гарри, — могу лишь пересказать тебе все, что слышал о твоем родственнике от знакомых по Уайтс-клубу, но, предупреждаю — все они просто сплетники.

— И что же они тебе говорили? Гарри смущенно отвел глаза.

— Не хотелось бы мне никаких неприятностей, — пробормотал он.

— Единственная неприятность, которая тебя ожидает, — это ссора со мной, если ты не будешь со мной откровенен, хотя в прошлом такого за тобой не водилось.

— Хорошо, — вздохнул Гарри, — если хочешь знать правду, Джарвиса считают негодяем и распутником. Он страшно обрадовался, когда узнал, что ты возвращаешься из Парижа и хочешь открыть городской дом на Беркли-сквер. Насколько ты помнишь, он был твоим первым визитером и, говорят, едва ли не сидел на пороге, дожидаясь твоего возвращения.

— Мне казалось, что он действительно рад моему приезду, — заметил граф.

— Еще бы, — согласился Гарри.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты глава семьи, старик, и, следовательно, человек богатый. Джарвис же находится в крайне стесненных обстоятельствах и начал занимать деньги налево и направо еще до смерти твоего дяди, которой, как ему было известно, долго ждать не приходится, а когда услышал о гибели Чарльза, решил, что и тебя, вероятно, убьют в последние недели войны, и еще больше залез в долги. Однако, узнав о начале мирных переговоров, здорово загрустил.

— Не понимаю, черт возьми, о чем ты толкуешь! — раздраженно воскликнул граф. — Какая польза Джарвису Ярду от моей смерти?

— Либо ты невероятно тупоголов, — вздохнул Гарри, — либо, что вероятнее всего, не позаботился навести справки, иначе не очутился бы в подобном положении.

— Слушаю тебя, — коротко бросил граф. — Продолжай!

— Изучи ты как следует свое фамильное древо, давно бы сообразил, что в данный момент твоим наследником является Джарвис.

Граф, мгновенно забыв обо всем, резко выпрямился.

— Не может быть!

— Чистая правда! Ты сам, дальний родственник, оказался графом после гибели законных наследников! Поэтому, если не произведешь на свет сына, Джарвис Ярд станет восьмым графом Ярдкомбом после твоей смерти.

— И ты говоришь, он занимает под свое наследство деньги?

— Не успел твой кузен Чарльз упокоиться в могиле, как Джарвис полетел к ростовщику и взял в долг деньги — не очень много, но достаточно, чтобы удовлетворять свои крайне необычные потребности в женщинах в течение нескольких месяцев.

— Почему ты не рассказал мне раньше? — взорвался граф.

— Знаешь, — ушел от ответа Гарри, — Джарвис так пресмыкался перед тобой, что готов побиться об заклад — еще неделя-другая, и он попытается выудить денежки и у тебя.

— В таком случае он будет крайне разочарован! — пожал плечами граф. — Не имею ни малейшего желания выплачивать долги всех своих бедных родственников, пока не буду точно знать, каких расходов потребует поместье и жалованье людям, которые на меня работают.

— Весьма разумные намерения, — издевательски усмехнулся Гарри. — Но предупреждаю, Оскар, этот Джарвис подобен осьминогу, и как только проникнет в твою жизнь, немедленно обовьет тебя щупальцами и начнет сжимать до тех пор, пока не добьется всего, чего захочет. От него не избавиться!

— Никогда не слыхал подобного вздора, — фыркнул граф.

Он считал, что приятель преувеличивает, однако невольно вспомнил странное поведение Дорины. Почему при одном упоминании о Джарвисе Ярде в ее голосе зазвучал такой ужас?

Глава 4

После ухода графа Дорина вошла в крохотную гостиную и, сев на стул, вгляделась в портрет матери, висевший над камином. Он был написан вскоре после свадьбы родителей местным художником, который хотя и не мог считаться большим мастером своего дела, тем не менее сумел каким-то образом запечатлеть радость, счастье и доброту, всегда исходившие от миссис Стенфилд.

— Может, мне следовало сказать ему, мама? — тихо спросила Дорина. — Кажется, он не поверил мне и решил, что я все сочиняю.

Ответа не было, и Дорина продолжала сидеть в кресле, вспоминая странную историю, случившуюся после похорон старого графа. В доме собрались родственники, и после того как гроб засыпали землей, всех пригласили на второй завтрак. Потом большинство приехавших издалека гостей, немного побеседовав с родными, которых не видели много лет, разъехались, и вскоре дом почти опустел.

Дорина и ее отец встречали приезжавших, поскольку были единственными членами семьи Ярдов в Литл Содбери. Девушка подумала, что, будь ее мать жива, она, конечно, взяла бы на себя роль хозяйки, особенно теперь, когда прямых наследников титула не осталось, а Оскар Ярд еще не вернулся из Парижа. Граф умер через пять месяцев после битвы при Ватерлоо, когда война уже шла к концу. И люди одновременно радовались и печалились, потому что слишком много жизней молодых воинов унесли кровавые битвы, и не только фермеров, но и остальных людей постигли нужда и разорение.

Дорина знала: старый граф призывал смерть. Он был слишком болен, чтобы справляться с бесчисленными проблемами повседневной жизни, а потеряв обоих сыновей, окончательно утратил интерес к жизни.

Стоя в церкви, Дорина гадала, каким будет новый граф, достоин ли он занять место дяди, будут ли его уважать и почитать, как Уильяма.

Но тут внезапно, сама не понимая почему, девушка остро ощутила присутствие кузена Джарви-са, которого с самого детства терпеть не могла. Он всегда словно презирал отца Дорины за то, что тот предпочел стать священником. Кроме того, Джарвис вообще свысока смотрел на всю их семью, считая слишком бедными, ничтожными, чтобы удостаивать их своим вниманием.

Понимая, что ведет себя не по-христиански, Дорина все же не могла избавиться от неприязни к Джарвису. И сейчас, увидев его на первой скамье через проход от нее, девушка была уверена, что тот втихомолку издевается над заупокойной церемонией, которую служил ее отец, и каким-то образом привносит в церковь дух ненависти и злобы.

И хотя она настойчиво уговаривала себя, что такие мысли просто смехотворны, однако помнила и о том, что интуиция ее никогда не подводила, помогая верно судить о людях.

Попрощавшись с последней гостьей, престарелой кузиной, рыдавшей во время службы, но, насколько могла вспомнить Дорина, не появлявшейся в Ярде вот уже десять лет, девушка решила идти домой, но сначала поднялась наверх за своей черной накидкой, в которой была на похоронах.

Накидка лежала в одной из спален, на огромной постели с четырьмя столбиками. Во время обеда здесь было сложено множество других пальто и накидок, дорогих и красивых и таких же старых и вытертых, как ее собственная. Дорина взяла накидку и поплотнее закуталась: на улице значительно похолодало, а до дома не так уж близко. Но тут она услыхала странный звук, сначала показавшийся ей жужжанием пчелы, но потом превратившийся в нечто вроде декламации. Девушка долго не понимала, в чем дело, и лишь через несколько минут сообразила, что странный шум доносится из дальней комнаты. Кто бы это мог быть? Ведь все гости разъехались…

Слуги наверняка уже вернулись на кухню и доедают то, что осталось от завтрака.

Девушка вышла из спальни и поняла, что непонятные слова могут доноситься только из хозяйской спальни, где умер старый граф. Она подошла к двери и отчетливо расслышала имя, повторенное несколько раз:

— Нисрок… Нисрок…

Дорина подумала, что ошиблась, ведь Нисрок — это бог ненависти. Но неизвестный произнес еще два имени:

— Молох… Андрамалех…

Дорина знала, что первое принадлежало ужасному божеству, пожиравшему детей, а второе, если она не ошибалась, — богу убийства.

Мне все это грезится! Такого просто не может быть! — твердила она себе, но тут заметила, что дверь чуть приоткрыта и голос становится громче. Девушка неожиданно испугалась. Она в жизни не боялась ничего в этом доме, который был для нее почти родным, но теперь почему-то ощутила, как страх, подобно ледяному ветру, охватил ее с такой силой, что тело затряслось в ознобе.

И тут странный, истерический голос отчетливо вскрикнул:

— Вельзевул, Андрамелех, Люцифер, придите ко мне! Властитель Тьмы! Заклинаю тебя, сатана, появись! Я твой раб! Приди! Приди! Почти меня своим присутствием!

Дорина затаила дыхание. Только теперь она узнала голос говорившего, и сквозь щель в двери, увидела, что занавеси на окнах спущены и комната погружена в полутьму, а кузен Джарвис стоит у изножья широкой кровати. И теперь он повторял заговорщически, словно беседуя с кем-то невидимым:

— Уничтожь его, Люцифер! Убей, как убил Уильяма и Чарльза! Не дай ему вернуться в Англию, и клянусь, что буду твоим рабом навсегда и принесу тебе достойную жертву за все, что ты для меня сделал! Выслушай меня, Люцифер! Я дам тебе все, что ни потребуешь — новорожденного младенца или чистую невинную девственницу. Они будут твоими, если Оскар умрет!

Голос Джарвиса звенел, эхом отдаваясь в пустой комнате. Воздев руки к небу, молодой человек упал на колени.

— Сатана, я твой раб! Исполни мою просьбу, и я никогда не отрекусь от тебя!

Словно испугавшись, что в ответ на мольбу Джарвиса в комнате немедленно появится дьявол, Дорина повернулась и, ринувшись к лестнице, в мгновение ока очутилась во дворе. Она хотела лишь одного — поскорее оказаться подальше от отвратительного, ужасного, гнусного зла. Трудно было поверить, что это не игра воображения! Или ей снится кошмар, настолько странный и ужасный, что она никак не может проснуться?

Только оказавшись в тишине и покое родного дома, девушка почувствовала, что может дышать нормально и страх прошел. Она поднялась в свою спальню и, бросившись на постель и зарывшись в подушку, попыталась уверить себя, что все это не могло произойти наяву.

Но, несмотря на все старания, девушка не могла забыть голос Джарвиса, в котором звучало настоящее безумие, и в ушах ее постоянно повторялись призывы к врагу рода человеческого.

Она долго лежала, когда, наконец, услышала, как ее зовет няня, — скорее всего обед почти готов, и нужно идти вниз и помочь накрыть на стол.

Поскольку отец считал, что Розабелл и Питеру ни к чему тяжелые впечатления, дети не ходили на похороны, а вместб этого провели день на соседней ферме, где фермер и его жена позволили им покататься на пони и играть в стогах сена. Дорина была рада, что дети не присутствовали на печальной церемонии, которая могла напомнить им о смерти матери.

Спустившись вниз, Дорина собралась было рассказать обо всем отцу, пока не вернулись брат с сестрой, но почувствовала, что предпочла бы забыть о только что пережитом ужасе.

Несомненно, отец, узнав, что кузен служит черную мессу и поклоняется злу, скорее всего сочтет своей обязанностью прочитать Джарвису наставление, а тот наверняка ответит грубостью и попытается отомстить ей.

Мне стыдно оттого, что я его боюсь, подумала девушка, но было что-то зловещее и невыразимо страшное в том, что он призывал сатану. Если Джа-рвис возненавидит Дорину, то, хотя Господь, конечно, ее защитит, кузен непременно попытается навести на нее порчу.

К тому времени как девушка добралась до кухни, где ее ждала няня, все было решено: она не скажет никому ни слова.

— Забудь об этом! Забудь! — повторяла она, хотя понимала, как трудно это сделать. И теперь она не на шутку испугалась за Розабелл. Дорина не могла позволить, чтобы сестра даже мимоходом виделась с этим человеком.

Должно быть, просто ошиблась, потому что была расстроена похоронами, уговаривала себя девушка, но в ушах, словно вопли злого духа, звучали и звучали призывы Джарвиса:

«Выслушай меня, Люцифер! Я принесу тебе достойную жертву… дам все, что ни потребуешь… новорожденного ребенка или чистую невинную девственницу… они будут твоими, если Оскар умрет!»

Весь вечер Дорина была очень молчаливой, так что даже отец это заметил. И на следующий день она не переставала мучиться, пытаясь решить, стоит ли рассказывать графу, что Джарвис, внешне такой дружелюбный и приветливый, жаждет его смерти, чтобы самому стать графом Ярдкомбом.

Но как ни странно, граф не приехал в дом священника на следующий день, хотя дети беспрестанно о нем говорили. Питер побывал на конюшне и вернулся полный энтузиазма, поскольку Хокинс, старший конюх, разрешил ему кататься, когда и сколько он захочет. Дорина немного рассеянно слушала его взволнованные речи, а Розабелл, которой удалось только погулять в парке с собакой, с легкой завистью воскликнула:

— Хорошо тебе, Питер! Я тоже пойду с тобой завтра в конюшню!

— Там девчонкам делать нечего, разве что Хокинс тоже позволит тебе проехаться верхом!

— Думаю, сначала нужно спросить разрешения у графа, — вмешалась Дорина.

— Спрошу, если хочешь, — отозвалась Розабелл, — но знаю, что он скажет «да», и не могу понять, Дорина, почему ты так стараешься помешать ему проявить к нам немного доброты.

Дорина про себя признала правоту сестры, особенно когда из Большого дома приехал кучер с тележкой, нагруженной, к изумлению девушки, всяческими съестными припасами, фруктами и шестью бутылками превосходного кларета для викария. Там были куры, баранья нога, ветчина, а также персики, виноград и сливы ренклод из теплиц.

— Я не собираюсь принимать милостыню! — воскликнула Дорина. — Няня, немедленно отошлите все обратно!

— Милостыню?! — охнула няня. — Никакая это не милостыня, и вам прекрасно это известно, мисс Дорина!

— Конечно, настоящее подаяние, и нужно иметь гордость, чтобы признать это!

Но няня встала перед столом, словно намереваясь грудью защищать долгожданную еду, и объявила:

— Почитайте Библию, мисс Дорина, и узнаете, что люди всегда приносили дары священникам! Нет ничего дурного в том, что его милость прислал все это, и вам следует быть благодарной за его великодушие и щедрость! Даже старому графу было невдомек, как трудно нам сводить концы с концами!

Это, несомненно, было чистой правдой, и Дорина, зная, как понравится отцу кларет, почувствовала, что ее решимость слабеет.

— Что до меня, — наступала няня, — то у меня сердце кровью обливается, когда я вижу, какими худыми стали дети, а иногда я и сама голодна так, что, кажется, быка бы съела!