Помоги проекту - поделись книгой:
— На Хейвене много пар вроде вашей, все они ожидают возможности завести ребенка благодаря чьему-нибудь переводу или смерти. В некоторых случаях такие семьи договариваются с друзьями или родственниками об их жизнях, ну, чтобы… — недоговаривает она, избегая встречаться со мной взглядом. — Все жизни на станции уже обещаны — как только кто-нибудь умирает, уже есть ожидающий своей очереди занять его место.
Мисс Каррас завещала свою жизнь паре на Третьем Кольце в апреле прошлого года. Им уже сообщили, что они должны оформить все документы для получения разрешения.
Моя голова кружится в звенящей пустоте.
— И так поступить может кто угодно?
— Да, конечно.
— Если я скажу вам сейчас, что хочу, чтобы в случае моей смерти Сяо получил ребенка, то мои яйцеклетки смогут быть размножены после того, как я умру?
Она мигает, как будто внезапно вспыхнул очень яркий свет, и роняет руки на колени.
— Ну, да… Но это очень необычный способ завещать свою жизнь.
— Могу ли я сделать это завещание в любое время? — продолжаю я настаивать. — В любое время вплоть до самого момента своей смерти?
— Да. — Она заговорщицки наклоняется вперед и спрашивает, но почему? Может быть, вы хотите мне еще что-нибудь сказать?
Теперь мои руки неподвижны, все внутри меня застыло в теплом ожидании. Я киваю и разглаживаю свою тунику спереди, там где она колышется от моего затрудненного дыхания.
— Мой муж, Сяо — это он убил Анну Каррас.
Сяо был счастлив. Он отправился вместе с полицейскими, зная, что его казнят, как только он объяснит, что он сделал и зачем. Мы подписываем завещательное распоряжение, вместе, и Сяо прижимается щекой к моему животу, плача о своей завещанной дочери.
— Мне даже не обязательно ее видеть, — сказал он мне в наше последнее свидание. — Я буду жить в ней, и только это важно.
Нет, Сяо. Не только это.
Пчелы в зарослях — они важны. Вода, плещущая в каскадах фонтана — тоже важна. Трава, просторные открытые залы, безуханные грозди «дыхания младенца» — все это так же важно, как и твое стремление к продолжению себя и четыре просторные комнаты нашего дома.
Я рада, что ты в конце концов получил то, что хотел, что ты умер счастливым, получив право зачать дочь. Я так же рада тому, что не все права обязательно должны быть использованы, что я могу удовлетворить твое желание, не пересиливая свой собственный эгоистический страх дать жизнь чему-то новому. Ты умер, веря в рождение своей дочери, а я продолжаю жить, зная, что я никогда не собиралась позволить ей родиться. И вот я лежу на полу в нашей пустой гостиной, отравленная чистотой и пустотой, довольная результатом своего ужасного решения.
Смог бы ты сказать то же самое, любимый, увидев воочию результаты своего?
Чарльз де Линт
ДИТЯ,
ЛИШЁННОЕ КРАСЫ
Тетчи повстречала татуированного в ночь, когда дикие собаки спустились с холмов. Она тихо ждала среди корней огромного корявого дерева, ждала, наблюдая, как обычно делала каждую ночь час или два, примостившись на поросшей мхом земле, для тепла закутавшись в пятнистый плащ и положив под голову мешок с пожитками. Листва еще зеленела, однако приближение зимы уже чувствовалось в ночном воздухе.
Дыхание клубилось вокруг татуированного, белое в лунном свете, как табачный дым из трубки. Он стоял чуть за кругом тени от кроны, скрываясь в тени одинокой каменной глыбы, делившей вершину холма с деревом Тетчи. Вид его был угрожающим — высокий и бледный, с длинными тонкими волосами цвета кости, стянутыми на затылке. Грудь его была обнажена, спираль татуировок расползалась по бледной коже словно рой насекомых над поясом кожаных штанов. Тетчи не умела читать, но смогла распознать в темно-синих знаках руны.
«Быть может, он пришел поговорить с отцом», — гадала она. Тетчи вжалась поглубже в свое гнездышко во мху. Для своих лет у нее было достаточно здравого смысла, чтобы не привлекать к себе внимания. Когда люди замечали ее, всегда случалось одно и то же. В лучшем случае ее дразнили, в худшем — избивали. Пришлось научиться прятаться. Теперь она стала частью ночи, отвернулась от солнца, обратилась к тьме. От солнца у Тетчи зудела кожа и слезились глаза. Оно отнимало силу у ее тела, движения становились не быстрее черепашьих.
Ночь была к ней добрее и оберегала Тетчи, как некогда делала ее мать. Благодаря их урокам, она давно выучилась оставаться незамеченной. Однако в эту ночь навыки не помогли ей.
Татуированный медленно поворачивал голову, пока взор его не обратился к ее убежищу.
— Я знаю, ты здесь, — сказал он. Голос его был глухой и раскатистый; он напоминал Тетчи рокот камней в подземных глубинах, примерно таким она представляла себе голос отца. — Выходи на видное место, троу.
Дрожа, Тетчи повиновалась. Она выпуталась из теплых пол своего плаща и неуклюже выбралась на залитую лунным светом вершину холма, переваливаясь на своих толстых коротких ножках. Татуированный возвышался над ней, так же, впрочем, как и большинство других людей. В ней было всего три с половиной фута роста, подошвы босых ног твердые, как камень. Кожа — землисто-серая; черты лица были широкими и квадратными, будто вытесанные из грубого камня. Платье простого покроя сидело на ее маленьком плотном теле мешком.
— Я не троу, — сказала она, стараясь, чтобы ее слова прозвучали смело.
Троу — высокие троллеподобные существа, вовсе непохожие на нее. Ей явно не хватало роста.
Татуированный разглядывал ее так долго, что Тетчи стало неуютно под его пристальным взглядом. Вдалеке, из-за двух холмов, раздался долгий заунывный вой, сперва одинокий, потом все новые и новые голоса псов подхватывали его.
— Ты всего лишь ребенок, — сказал наконец татуированный.
Тетчи покачала головой.
— Мне почти шестнадцать зим.
У большинства сверстниц уже было по одному, а то и по два своих малыша, мешающихся под ногами.
— Я имел ввиду, по меркам троу, — ответил татуированный.
— Но я же не…
— Троу. Я знаю. Я слышал твои слова. Но твоя кровь — кровь троу. Чья ты? Кто мать твоя, кто отец?
«Какое тебе до этого дело?» — хотела ответить Тетчи, но что-то в манерах татуированного помешало словам слететь с языка. Вместо этого она показала на темные очертания каменной глыбы, вздымавшейся над землей за его спиной.
— Его подловило солнце, — сказала она.
— А мать?
— Умерла.
— Во время родов?
Тетчи покачала головой.
— Нет, она… она прожила потом достаточно, чтобы…
Чтобы уберечь Тетчи от худшего, пока та была еще ребенком. Ханна Лиеф оберегала свою дочь от городского люда и прожила достаточно, чтобы однажды зимней ночью рассказать ей под вой ледяного ветра, пронизывающего худые дощатые стены их жилища-сарая за постоялым двором «Коттс Инн»: «Что бы они ни говорили тебе, Тетчи, какую бы ложь ты ни услышала, запомни что я тебе скажу: я пошла с твоим отцом по собственной воле».
Тетчи потерла глаза грубым кулачком.
— Мне было двенадцать, когда она умерла, — сказала она.
— И с тех пор ты живешь, — татуированный обвел ленивым движением руки дерево, глыбу, холмы, — здесь?
Тетчи медленно кивнула, гадая, к чему клонит татуированный.
— Что же ты ешь?
То, что удавалось собрать на холмах и в лесах, находящихся в низинах между ними; то, что получалось украсть с окружающих город ферм; то, что могла отрыть в куче отбросов за рыночной площадью в редкие ночи, когда отваживалась прокрасться в город. Но в этом она не захотела признаться, просто пожала плечами.
— Понятно, — сказал татуированный.
Вой диких собак все еще раздавался в ночи. Теперь они были ближе.
На постоялом дворе «Коттс Инн» тем же вечером на лице человека, называвшего себя Гэдриан, появилась кислая мина, когда он заметил трех мужчин направляющихся к его столику. К моменту, когда троица завершила свой проход через гостиную постоялого двора и подошла к нему, лицо его вновь стало безразличной маской. Купцы — решил он и был наполовину прав. Когда они представились, он узнал, что они к тому же занимали очень высокое положение в городе Берндейле.
Он безразлично изучал их из-под полуприкрытых век, пока онн грузно опускались на сиденья вокруг его столика, один объемистее другого. Самым крупным был мэр Берндейла; чуть менее ожиревший — глава городских гильдий; еще «помельче» — шериф города да и тот весил в полтора раза больше Гэдриана, хотя при этом был значительно ниже ростом. Шелковые жилетки, туго стягивающие их тучные животы, — в тон отделанным оборками рубашкам и штанам вскладку. Начищенные до ослепительного блеска сапоги — настоящей кожи, с замысловатыми тиснеными узорами. Двойные подбородки нависали над накрахмаленными воротничками; у шерифа в мочке левого уха сверкал бриллиант.
— Что-то живет в окрестных холмах, — сказал мэр.
Гэдриан забыл имя мэра сразу же, стоило тому сказать его вслух. Он был очарован крошечными размерами глаз своего собеседника, и тем, как близко друг к другу они были посажены. У свиней очень похожие глаза, хотя такое сравнение, упрекнул он себя, было бы оскорбительным для последних.
— Что-то опасное, — добавил мэр.
Двое других кивнули, и шериф уточнил:
— Чудовище.
Гэдриан вздохнул. Среди окрестных холмов всегда что-то жило, там всегда водились чудовища. Гэдриан лучше многих знал, как их распознать, но на деле почти никогда никаких чудовищ там не обнаруживал.
— И вы хотите, чтобы я вас от него избавил? — спросил он.
Совет города выглядел обнадеженно. Гэдриан невозмутимо изучал лица посетителей, долгое время не произнося ни слова.
Он слишком хорошо знал их породу. Такие любили притворяться, будто весь мир следует их правилам, будто дикая природа за пределами их деревень и городов может быть укрощена, подчинена такому же безупречному порядку, как полки с товарами в их лавках или книги в их библиотеках. Но они также хорошо знали — дикая природа, крадучись, возвращается за аккуратный фасад их порядка и цокает когтями по мостовым. Она проникает тайком на их улицы, в их сновидения и даже может пустить побеги в их душах, если не успеть ее вовремя искоренить.
Поэтому им приходится обращаться к таким, как он, к тем, кто странствует по границе между миром, который они знают и в сохранении которого отчаянно нуждаются, и миром настоящим, который был и пребудет вокруг кучки их каменных строений, миром, отбрасывающим длинные тени страха на их улицы, стоит только луне скрыться за облаками и на мгновенье дрогнуть свету уличных фонарей.
Его всегда узнавали, под бы каким видом он ни появлялся среди них. Эти трое исподтишка разглядывали тыльную сторону его рук, ямку между ключицами, видневшуюся из-под расстегнутого воротника. Они искали подтверждения того, что им подсказывала интуиция.
— У вас, конечно, есть золото? — спросил он.
Словно по волшебству из внутреннего кармана жилетки мэра появился туго набитый мешочек. Опущенный на деревянную поверхность стола, он издал многообещающий звук. Подняв руку, Гэдриан потянулся вперед, но только для того, чтобы ухватиться за ручку кувшина с элем и поднести его к губам. Допил неспешным глотком, затем поставил пустой кувшин на стол рядом с кошельком.
— Я рассмотрю ваше любезное предложение, — сказал он.
Он поднялся с места и покинул их, так и не дотронувшись до кошелька. Когда хозяин заведения было попытался загородить ему дорогу, Гэдриан, не оборачиваясь, махнул большим пальцем через плечо, туда где повернувшись лицом к двери, чтобы наблюдать за его отбытием, сидела троица.
— Если я не ошибаюсь, наш добрый лорд-мэр заплатит за сегодняшний вечер, — сказал он хозяину, перешагивая через порог в ночь.
На улице, он остановился, чтобы прислушаться. Издалека, с востока, из-за холмов донесся лай диких собак, — леденящий душу звук.
Он кивнул себе, и губы его сложились в подобие улыбки, хотя в этой гримасе не было радости. Горожане кидали на него беспокойные взгляды, пока он покидал город, направляясь в холмы, что вздымались и опускались накатом верескового океана, простираясь к западу дня на три пути, если ехать верхом.
— Что… что ты собираешься сделать со мной? — вымолвила наконец Тетчи, не в силах вынести затянувшееся молчание татуированного. Его тусклые глаза, казалось, глядели с издевкой, тем не менее, когда он заговорил, голос его звучал уважительно.
— Я собираюсь спасти твою несчастную душу.
Тетчи моргнула в замешательстве:
— Но я… я не…
— Не хочешь быть спасенной?
— …не понимаю, — только и вымолвила Тетчи.
— Ты слышишь их? — спросил татуированный, еще больше сбивая ее с толку. — Псы, — добавил он.
Она неуверенно кивнула.
— Скажи одно только слово, и я дам им сил сорвать двери и ставни с домов города в долине. Их когти и клыки станут орудием мести, которой ты жаждешь.
Испуганно Тетчи отшатнулась от него.
— Но я не хочу никому зла, — сказала она.
— После всего того, что они тебе сделали?
— Мама говорила, что они не умеют иначе.
Взгляд татуированного стал суровым:
— И поэтому ты считаешь, что подобает просто… простить их?
Слишком много мыслей вызвали у Тетчи головную боль.
— Я не знаю, — сказала она, в ее голосе слышалось отчаяние.
Гнев человека с татуировками мгновенно исчез, будто его, горевшего раскаленным огнем в глазах, и не было никогда.
— Так чего же ты хочешь? — спросил он.
Поделиться книгой: