Помоги проекту - поделись книгой:
Вся трава была выжжена, даже земля обуглилась на холме, куда она пришла. Она заметила лежащую в грязи фигуру и остановилась в нерешительности, не зная кто это. Гэдриан или его брат? Осторожно она приблизилась и встала на колени перед неподвижной фигурой. Глаза поверженного открылись, и он слабо взглянул на Тетчи.
— Я оказался недостаточно силен, — сказал Гэдриан голосом по-прежнему звонким, но звенела теперь в нем печаль.
— Куда он пошел? — спросила Тетчи.
— Получить то, что ему причитается — Королевство Сна.
Тетчи пристально посмотрела на него, затем поднесла ко рту свой палец. Сейчас опять настало время для крови — теперь уже в последний раз. Гэдриан пытался возражать, но она оттолкнула его руки и несколько капель скатились ему в рот: одна, две, три. Гэдриан сглотнул. Глаза его расширились в изумлении, которое было почти комичным.
— Где… как…?
— Я нашла своего отца, — сказала Тетчи. — Это наследство, которое он мне оставил.
Она подняла руку и показала ее Гэдриану, кожа стала темнее, серее, чем раньше, и плотная, будто кора дерева. И еще она больше никогда не увидит снова день.
— Ты не должна была… — начал Гэдриан, но Тетчи не дала ему продолжить.
— Этого достаточно? — спросила она, — Теперь ты сможешь остановить его?
Гэдриан сел. Он расправил плечи, размял ладони, руки, ноги.
— Больше, чем достаточно, — сказал он, — Я чувствую себя на сотню лет моложе.
Зная, кто он, Тетчи не думала, что он преувеличивает. Кто знает возраст Повелителя Сновидений? Он, должно быть, родился с первым сном.
Он взял ее лицо в ладони и поцеловал в лоб.
— Я попытаюсь исправить то, что мой брат сделал с тобой в эту ночь, — сказал он. — Весь мир перед тобой в долгу за спасение своих снов.
— Я не хочу награды, — сказала Тетчи.
— Мы поговорим об этом, когда я вернусь, — сказал Гэдриан.
«Если ты найдешь меня», — подумала Тетчи, но в ответ она только кивнула.
Гэдриан поднялся. Рука его метнулась к одной из татуировок на груди и швырнула в воздух сгусток голубого света. Тот вырос в мерцающий портал. Подарив ей еще один благодарный взгляд, он шагнул через порог. Портал тут же закрылся за его спиной, превратившись в сноп голубых искр, будто в костер подбросили свежее полено.
Тетчи обвела взглядом выжженный холм, затем двинулась в обратную сторону, в Берндейл. Она бродила по его мощеным улицам, одинокая фигурка среди огромных зданий, скорее дальний родственник стен и фундаментов, чем тех, кто спал внутри. Ей вспомнилась мать, когда она оказалась у «Коттс Инн» и остановилась возле конюшни, перед сараем, где они с матерью жили все те годы.
Наконец, когда на горизонте уже розовел рассвет, она вернулась обратно на вершину холма, где в первый раз повстречала татуированного. Ее пальцы погладили кору старого уродливого дерева, затем она шагнула к каменной глыбе и остановилась с ее восточной стороны.
Не совсем правда, что больше ей не увидеть дня. Она могла это сделать, но только единожды.
Тетчи так и не сошла с места, когда взошло солнце и поймало ее, и тогда две каменные глыбы остались стоять на вершине холма сбоку от старого корявого дерева, — одна высокая и одна поменьше. Но самой Тетчи там не было, — она отправилась к своим родителям, легкий светлый дух ребенка. А вся неуклюжесть и неприглядность осталась позади, в камне.
ДВАДЦАТЬ СВЕТОВЫХ ЛЕТ СПУСТЯ
Джеймз Типтри-мл.
НЕПРИМЕТНЫЕ
ЖЕНЩИНЫ
Впервые я заметил ее, когда наш самолет «Мексикана 727» шел на снижение над островом Косумель. Выхожу я из туалета, а тут как тряхнет, и я прямиком к ней на колени. Торопливо извинившись, я смутно различил очертания двух женских фигур. Ближняя из них кивнула мне в ответ, а вторая женщина, помоложе, никак не отреагировала и продолжала смотреть в иллюминатор. И я направился дальше по проходу, без всяких эмоций. Чистый ноль. Так бы ни разу о них и не вспомнил.
В аэропорту Косумеля по обыкновению царила неразбериха. Повсюду сновали янки в пляжных костюмах, а мексиканцы, будто переодевшиеся к званому обеду, являли собой спокойствие. Сам я уже немолодой янки и оделся как надо для рыбной ловли. Как только мне удалось выловить из круговерти свои удочки и рюкзак, я побрел по летному полю. Мне нужно было отыскать летчика чартерных рейсов. Некто Эстебан согласился довезти меня до отмелей Белиз в трехстах километрах к югу.
Пилот Эстебан оказался индейцем майя ростом в четыре фута, девять дюймов, с кожей медного оттенка. Держался он сурово и торжественно, как и подобает индейцу майя. Та «Сессна», что была предназначена мне, оказывается, где-то застряла, эта «Бонанца» зафрахтована до Четумаля.
Ладно. Четумаль на юге, не смог ли бы он довезти меня до Белиз после того, как высадит остальных? Эстебан мрачно согласился и добавил, что это вполне возможно, если другие пассажиры не станут возражать.
К нам приблизились те, кто собирался лететь до Четумаля. Две женщины, постарше и помоложе — дочь? — неторопливо шли по гравиевой дорожке, окаймленной юккой. Их чемоданы с двумя отделениями фирмы «Вентура» были такими же аккуратными, небольшими и бесцветными, как и сами хозяйки. Никаких проблем. Когда пилот спросил, согласны ли они взять и меня, мать спокойно ответила: «Да, конечно», даже не взглянув на нового попутчика.
Думаю, именно в этот момент мой внутренний детектор впервые чуть слышно щелкнул. Когда эта женщина успела внимательно рассмотреть меня и решить, стоит ли ей лететь со мной дальше? Я не придал этому значения. Паранойя долгие годы не приносила мне никакой пользы, но старые привычки нелегко побороть.
Когда мы поднимались в самолет, я отметил, что фигуру девушки вполне можно было бы назвать привлекательной, будь в ней хоть искорка страсти. Но чего не было, того не было. Пилот Эстебан аккуратно сложил серапе и уселся на него. Потом огляделся и тщательно провел предстартовую проверку. Вскоре мы оторвались от взлетной полосы и взлетели над бирюзовой, студенистой, похожей на медузу, поверхностью Карибского моря. Нас подгонял упругий южный ветер.
Берег по правую сторону — это территория Куинтана Роо. Если вы не видели Юкатан, представьте себе серо-зеленый ковер огромных размеров, покрывающий чуть ли не всю вселенную. Безжизненная земля. Мы миновали белеющие руины Тулума, полосу шоссе, ведущего к Чичен-Итце, и полдюжины кокосовых плантаций. За ними по всей линии горизонта — только рифы и густые низкие кустарники — тот же пейзаж, что и четыреста лет назад, когда в этих краях впервые появились конкистадоры.
Караваны кучевых облаков наплывали на нас, на берег от них ложились плотные тени. Мне передалось настроение нашего пилота, его тревожное ожидание перемены погоды. Холодный фронт кончался на западе, над поросшими коноплей полями Мериды. От южного ветра у берега начало штормить, в здешних краях сильный штормовой ветер называют «иловизнас». Эстебан осторожно облетел несколько свинцовых грозовых туч. Самолет обогнул их, и я оглянулся — мне захотелось приободрить женщин. Они спокойно всматривались в сторону Юкатана, силясь хоть что-то разглядеть. Им предложили занять места рядом с летчиком, однако они отказались. Постеснялись, что ли?
Нас снова подстерег порыв штормового ветра. Эстебан круто направил самолет ввысь и привстал, чтобы поточнее определить курс. Впервые за долгое время я расслабился и растянулся на сиденьи, смакуя каждый градус пространства, ложащийся между мной и рабочим столом в офисе, и предвкушая безмятежную неделю рыбалки. Классический индейский профиль нашего капитана внезапно привлек мое внимание. Покатый лоб, резко очерченный нос, губы и челюсть, так же покато отступающие от носа. Если бы его раскосые глаза были еще чуть уже, он, верно, не получил бы прав на вождение самолета. Хотите верьте, хотите нет, очаровательное сочетание. А у девушек майя в мини-юбках с радужными тенями на веках косящих глаз — весьма эротичное к тому же. Однако ничего похожего на восточную кукольную красивость. У этих людей кости были, словно из камня. Бабушка нашего Эстебана вполне могла бы потянуть «Бонанцу» на буксире голыми руками…
Тут я очнулся, резко ударившись ухом о стенку. Эстебан хриплым, лающим голосом кричал что-то в микрофон.
За иллюминаторами сгущалась серая мгла.
В общей мешанине звуков исчез главный — заглох мотор. Я догадался — Эстебан пытается что-то сделать с потерявшим управление самолетом. Высота — три тысячи шестьсот футов, мы уже потеряли две тысячи!
Когда порыв ветра бросил самолет в сторону, Эстебан переключил бензобаки, и я услышал, как, оскалив зубы, он прорычал что-то о бензине. Самолет кружась, падает. Эстебан тянется к рычагу над головой, и я вижу, что запасов горючего у нас более чем достаточно. Может быть, засорился бензопровод, я слышал, здесь частенько заправляют нефильтрованным топливом. Эстебан бросил радиотелефон. Могу поручиться, никто не сможет разобрать наши сигналы — в грозу на таком расстоянии. Две тысячи пятьсот — все еще снижаемся.
Кажется, топливный насос на секунду включился: мотор взревел и заглох, снова взревел и опять заглох, теперь уже окончательно. Мы неожиданно вынырнули из-под облаков. Под нами тянулась длинная белая полоса, почти скрытая дождем. Рифы. А за ними — большой залив, наполовину заросший манграми — и все это стремительно неслось нам навстречу.
«Похоже, дело скверно», — говорю я себе, не претендуя на оригинальность. Женщины, сидевшие сзади меня, не издают ни звука. Оглядываюсь назад и вижу, что они пригнулись, натянув плащи на голову. Скорость уже достигала восьмидесяти миль в час, в этом не было никакого прока, но чего уж теперь об этом.
Эстебан кричит еще что-то в микрофон, все еще не давая самолету упасть. И здорово ему это удается — мы едва не врезаемся в воду, но он безумным рывком кладет самолет на ветер — и тут перед нашим носом ложится готовенькая посадочная полоса: песок.
И как он отыскал его, черт возьми? Самолет шлепается на брюхо, подпрыгивает и опять падает, все дико кружится, мы несемся вперед, пока не врезаемся в мангры в конце песчаной полосы. Треск! Лязг! Намотав на себя лианы, самолет застывает с задранным крылом. Вот так мы и сели. Целенькие. Даже не загорелись. Фантастика.
Эстебан старается распахнуть дверь, которая находится теперь там, где раньше был потолок. Девушка, сидевшая сзади меня, тихо повторяет: «Мама, мама». Я поднимаюсь с пола и вижу, что она стремится высвободиться из материнских объятий. Глаза женщины закрыты. Потом она открывает их и сразу размыкает руки, без тени эмоции. Эстебан помогает им обеим выбраться. Я хватаю аптечку и спускаюсь вслед за ними навстречу сверкающему солнцу и ветру. Ураган, сбивший наш самолет, почти не ощущался на побережье.
— Великолепная посадка, командир.
— Да. Все вышло замечательно.
Женщин трясет от страха, однако никакой истерики. Эстебан осматривает окрестности с тем же выражением лица, с каким его предки воевали в свое время с испанцами.
Всем, бывавшим в подобных переделках, несомненно, знакома нескончаемая, как в замедленной съемке, череда событий. На первых порах вами овладевает эйфория. Мы, кто как может, спускаемся по пружинящим веткам фикуса на песок под аккомпанемент завывающего ветра и без особой тревоги отмечаем, что нас со всех сторон окружает прозрачная водная гладь. Ее глубина не превышает фута, а дно кажется оливковым от ила. Отдаленный болотистый берег, покрытый мангровыми зарослями, совершенно пуст и необитаем.
— Залив Эспириту Санто, — Эстебан подтверждает мою догадку: мы очутились в обширной заболоченной пустоши. Мне всегда хотелось порыбачить в таких местах.
— А что это за дым? — Девушка указывает на легкие облачка у линии горизонта.
— Охотники на аллигаторов, — пояснил Эстебан.
Браконьеры-майя обычно оставляют за собой на болотах гарь. Мне приходит в голову, что, пожалуй, наших сигнальных костров никто и не разглядит. Теперь я обращаю внимание, что самолет так опутан лианами, что с воздуха здесь тоже ничего не различишь.
Не успела мысль, как нам, черт возьми, выбираться отсюда, оформиться у меня в голове, как старшая из женщин спросила:
— А если никто не услышал вас, командир? Когда они могут начать нас искать?
— Завтра, — угрюмо произносит Эстебан.
Но уж я-то знаю, что все спасательные экспедиции в здешних краях — и воздушные, и по воде — дело чисто добровольное. Мол, посмотрите, где там Марио, его мать говорила, что его не было дома целую неделю.
И тут до меня доходит — по всей вероятности, и мы тоже задержимся здесь на неделю.
Слева до нас доносится шум, похожий на рев дизельного мотора — это волны Карибского моря рвутся к берегу. Ветер подгоняет прилив, а обнаженные корни мангровых деревьев наглядно говорят о том, что волны заливают берег во время прилива. Я вспоминаю, что видел перед рассветом полную луну, предвещавшую сильный прибой. Ладно, мы можем вновь забраться в самолет. Но как насчет питьевой воды?
За моей спиной что-то хлюпнуло. Старшая из женщин ступила в воду. Горько усмехаясь, она качает головой. Заметив первое проявление эмоций, я решаю, что пора представиться. Когда я говорю, что меня зовут Дон Фентон и я из Сент-Луиса, она сразу в ответ называется миссис Парсонс из Бетесды в Мериленде. Она говорит это так изящно, что я не сразу замечаю — имени своего она так и не назвала. Потом мы снова воздали должное мастерству командира Эстебана.
Левый глаз у него заплыл. Разумеется, реагировать на такие пустяки — ниже достоинства индейца-майя, но миссис Парсонс видит, как он прижимает локоть к ребрам.
— Вы ранены, командир.
— Ребро — думаю, у меня перелом, — Эстебану неловко показать, что ему больно. Мы помогли ему снять рубашку и увидели на его атлетическом, смуглом теле глубокую ссадину.
— Есть ли в аптечке бинт, мистер Фентон? Я сумею оказать ему первую помощь, у меня есть некоторый опыт.
Она бестрепетно, со знанием дела, берется за бинт. Мисс Парсонс и я, ведя беседу, неторопливо побрели по песчаной полоске к манграм. Мне еще предстояло в подробностях вспомнить весь этот разговор.
— Розовые цапли, — сказал я ей, указав на трех птиц, поднявшихся на крыло при нашем приближении.
— Как они прекрасны! — тоненько воскликнула она (у них обеих были тонкие голоса). — Он индеец-майя, верно? Я имею в виду, наш летчик.
— Правда. Самый настоящий, прямо как на стенных росписях в Бонампаке. Вы видели Чинен и Уксмаль?
— Да. Мы заезжали в Мериду. Собираемся посетить Ти-кель в Гватемале. То есть собирались.
— Еще попадете. — Мне кажется, девушку надо немного приободрить. — Вам не рассказывали, что у индейцев-майя матери привязывали дощечку ко лбу новорожденного, чтобы у него косили глаза? А над носом к тому же вешали шарик из воска. У них это считалось аристократичным.
Она улыбается и вновь говорит об Эстебане.
— По-моему, на Юкатане люди какие-то другие, — задумчиво произносит она. — Непохожие на индейцев из Мехико-сити. Не знаю… более независимые, что ли.
— Это потому, что никто не смог их покорить. Индейцев-майя зверски истребляли и постоянно преследовали, но никому не удалось их уничтожить. Ручаюсь, вам неизвестно, что последняя мексикано-индейская война закончилась мирным договором в 1935 году?
— Нет, я не знала, — серьезным тоном говорит она. — Мне это нравится.
— Мне тоже.
— Вода, и правда, прибывает очень быстро, — раздается голос миссис Парсонс откуда-то сзади.
Так оно и есть — очередной порыв ветра и усилившийся накат волн. Мы снова забираемся в самолет. Я пытаюсь приспособить свою куртку для сбора дождевой воды, но порыв штормового ветра уносит ее прочь. Мы достаем несколько плиток шоколада с солодом, извлекаем из хаоса в кабине мою бутылку виски «Джек Дэниэлс». Устраиваемся относительно удобно. Мать и дочь выпивают по глотку виски, а Эстебан и я — гораздо больше. Самолет начинает трясти. Эстебан, временно окривевший, бросает пренебрежительный взгляд на воду, опять просочившуюся в кабину, и засыпает. И мы вслед за ним.
Когда вода схлынула, вместе с ней исчезла и эйфория. Теперь нас мучает жажда. И, черт побери, скоро зайдет солнце. Я принимаюсь прилаживать к удочке наживку и тройные крючки и сразу ухитряюсь вытащить четыре рыбешки. Эстебан и женщины привязывают к мангровому дереву надувной спасательный плотик, надеясь собрать воду для питья. Но пока дул обжигающе горячий ветер. А в небе никаких самолетов. Немного погодя дождь снова полил, дав каждому из нас по шесть унций воды. Когда закатное солнце окутывает все золотистой дымкой, мы устраиваемся на корточках прямо на песке и начинаем есть сырую кефаль, закусывая колечками «готового завтрака». Теперь женщины в шортах, аккуратные, но сексуальности это им не добавляет.
— Я даже не подозревала, до чего освежающе действует сырая рыба, — по-светски говорит миссис Парсонс. Ее дочь хихикает, но тоже без назойливости. Она сидит рядом с матерью, поодаль от меня и Эстебана. Теперь мне становится ясна роль миссис Парсонс — матушка-наседка, оберегающая своего единственного цыпленка от самцов-хищников. Но мне-то что. Я приехал сюда рыбачить.
Однако кое-что все же начинает меня раздражать. Вы понимаете, эти чертовы бабы так ни разу и не пожаловались. Ни словом, ни жестом — никак не выявили своих чувств. Правильные, как из учебника.
— Миссис Парсонс, вы, похоже, ощущаете себя в этих диких краях совсем, как дома. Вы часто бывали в походах?
— О Боже, нет, конечно, — робкий смешок. — Ни разу не ходила со скаутских лет. Ой, посмотрите, это не птицы-фрегаты?
Отвечает вопросом на вопрос. Я жду, пока фрегаты гордо уплывают в закат.
— Бетесда. Я не ошибся, предположив, что вы работаете на дядю Сэма?
— Да, вы правы. Должно быть, вы хорошо знаете Вашингтон, мистер Фентон. Вам часто приходится бывать там по работе?
В любой точке земного шара, кроме нашего песчаного пляжа, эта маленькая уловка непременно сработала бы. Но тут мои гены охотника пробудились к жизни.
— А вы в каком агентстве служите?
Тут она грациозно сдается.
— Всего лишь в архивах. Администрации общих служб. Я библиотекарь.
Ну, разумеется. Теперь я ее узнал. Скольких мисс парсонс я встречал в архивах, бухгалтерских, исследовательских подразделениях, отделах кадров и административных конторах. Передайте миссис Парсонс, что нам нужен список всех заключенных контрактов за семьдесят третий финансовый год. Итак, Юкатан теперь тоже попал в туристскую обойму. Жаль…
Пытаюсь отшутиться:
— Значит, вам точно известно, где собака зарыта.
Она неприязненно улыбается в ответ и встает.
— Здесь рано смеркается, не правда ли?
Пора забираться в самолет.
Поделиться книгой: