Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, не умрет. Просто второй враг перекрыл ему путь; и вместо человека знания он может стать веселым и отважным воином или, скажем, скоморохом. Однако ясность, за которую он так дорого заплатил, никогда не сменится вновь тьмой и страхом. Все будет навсегда для него ясным, только он никогда больше ничему не научится и ни к чему не будет стремиться.
— Что же ему делать, чтобы избежать поражения?
— То же, что со страхом: победить ясность и пользоваться ею лишь для того, чтобы видеть, и терпеливо ждать, и перед каждым новым шагом тщательно все взвешивать; а прежде всего — знать, что его ясность в сущности иллюзорна. И однажды он увидит, что ясность была лишь точкой перед глазами. Только так он сможет одолеть своего второго извечного врага и достичь такого положения, в котором ему уже ничего не сможет повредить. И это не будет заблуждением, всего лишь точкой перед глазами. Это будет подлинная сила.
На этом этапе ему станет ясно, что сила, за которой он так долго гонялся, наконец принадлежит ему. Он может делать с нею все что захочет. Его союзник в его распоряжении. Его желание — закон. Он видит насквозь все вокруг. Это и значит, что перед ним третий враг: Сила!
Это — самый грозный враг. И конечно, легче всего — просто сдаться: ведь в конце концов ее обладатель действительно непобедим. Он хозяин, который вначале идет на обдуманный риск, а кончает тем, что устанавливает закон, потому что он — хозяин.
Здесь человек редко замечает третьего врага, который уже навис над ним. И он не подозревает, что битва уже проиграна. Он превращен своим врагом в жестокого, капризного человека.
— Он потеряет свою силу?
— Нет; ни ясности, ни силы он не потеряет никогда.
— Чем же он тогда будет отличаться от человека знания?
— Человек, побежденный собственной силой, умирает, так и не узнав в действительности, что с нею делать. Сила — лишь бремя в его судьбе. Такой человек не властен над самим собой и не может сказать, когда и как использовать свою силу.
— Является ли поражение от какого-нибудь из этих врагов окончательным?
— Разумеется. Раз уж человек однажды побежден, он ничего не может поделать.
— А может ли, например, тот, кто побежден силой, увидеть свою ошибку и ее исправить?
— Нет. Если человек сдался, с ним покончено.
— Но что если он лишь временно был ослеплен силой, а тут от нее откажется?
— Ну, значит не все потеряно; значит он все еще пытается стать человеком знания. Человек побежден лишь тогда, когда он оставил всякие попытки и отрекся от самого себя.
— Но в таком случае получается, что человек может отречься от себя и испытывать страх целые годы, но в конце концов победит его.
— Нет, это не так. Если он поддался страху, то никогда его не победит, потому что будет избегать учения и никогда не отважится на новую попытку. Но если в течение многих лет он даже в центре своего страха не оставит попыток учиться, тогда он рано или поздно победит страх, потому что фактически никогда ему не поддавался.
— Как победить третьего врага, дон Хуан?
— Попросту победить, во что бы то ни стало. Человек должен прийти к пониманию того, что сила, которую он якобы покорил, в действительности ему не принадлежит и принадлежать никогда не может. Он должен утвердиться в неизменном самообладании, трезво и бескорыстно пользуясь всем, что узнал. Если он способен увидеть, что без самообладания ясность и сила хуже иллюзии, он достигнет такой точки, где все будет в его подчинении. Тогда он узнает, когда и как использовать свою силу. Это и будет означать, что он победил третьего врага и пришел к концу своего странствия в обучении.
И вот тут без всякого предупреждения его настигает последний враг: Старость! Это самый жестокий враг, которого нельзя победить, можно лишь оттянуть свое поражение.
Это пора, когда человек избавился от страхов, от безудержной и ненасытной ясности, пора, когда вся его сила в его распоряжении, но и пора, когда им овладевает неодолимое желание отдохнуть, лечь, забыться. Если он даст ему волю, если он убаюкает себя усталостью, то упустит свою последнюю схватку, и подкравшийся враг сразит его, превратив в старое ничтожное существо. Желание отступить затмит его ясность, перечеркнет всю его силу и все его знание.
Но если человек стряхнет усталость и проживет свою судьбу до конца, тогда его в самом деле можно назвать человеком знания, пусть ненадолго, пусть лишь на тот краткий миг, когда ему удастся отогнать последнего и непобедимого врага. Одного лишь этого мгновения ясности, силы и знания уже достаточно.
Глава 4
В разговорах о Мескалито дон Хуан редко пускался в откровенность. Всякий раз, как я затрагивал эту тему, я спрашивал, почему он ее избегает. Отвечать он отказывался, но всегда говорил о Мескалито как раз достаточно, чтобы укрепить во мне впечатление его антропоморфности. В передаче дона Хуана Мескалито был мужского рода не только благодаря соответствующему окончанию, которое свойственно словам мужского рода в испанском языке, но и благодаря его неизменному статусу «защитника и учителя». Такие характеристики лишь подтверждались при всяком новом разговоре.
Воскресенье, 24 декабря 1961
— «Трава дьявола» никогда никого не защищала. Ее назначение — давать силу, и не более того. Мескалито, напротив, великодушен как дитя.
— Но ты же говорил, что он бывает устрашающ.
— Конечно, устрашающ; но с тем, кто ему вверяется, он благороден и добр.
— Из чего это видно, что он добр?
— Он — защитник и учитель.
— Каким же образом он защищает?
— Его можно держать при себе, а он будет следить, чтобы с тобой ничего не случилось плохого.
— Как это — держать при себе?
— В мешочке под рукой или на шее.
— Ты носишь его с собой?
— Нет, потому что у меня есть союзник. Но другие обычно носят.
— Чему же он учит?
— Правильно жить.
— А как он учит?
— Он показывает разные вещи и говорит что есть что (enzena las cosas у te dice lo que son).
— Как?
— Сам увидишь.
Вторник, 30 января 1962
— Что ты видишь, когда Мескалито берет тебя с собой, дон Хуан?
— Такие вещи так просто не рассказывают. Этого я не могу тебе рассказать.
— Если ты расскажешь, с тобой что-нибудь приключится?
— Мескалито — защитник: добрый, благородный защитник; но это не значит, что с ним можно шутить. Именно потому, что он добрый защитник, он может быть воплощением ужаса для тех, кто ему не нравится.
— Я и не думаю шутить. Я просто хотел бы знать, что он показывает другим и что с ними делает. Я ведь описал тебе все, что со мной было.
— С тобой другое дело, возможно потому, что тебе не известны его пути. Приходится учить тебя этому совершенно так же, как учат ходить ребенка.
— Сколько еще мне предстоит учиться?
— Пока он сам по себе не начнет приобретать для тебя смысл.
— А потом?
— Потом сам все поймешь. Тебе больше не понадобится ничего мне рассказывать.
— Можешь ли ты мне внятно растолковать, куда тебя берет Мескалито?
— Тебе я этого не могу сказать.
— Я хочу только знать, существует ли какой-то другой мир, куда он берет людей.
— Существует.
— Это рай? («Рай» по-испански cielo, но это также «небо».)
— Он берет тебя сквозь небо (cielo).
— То есть, я хочу сказать, это то небо (cielo), где Бог?
— Ты говоришь чушь. Я не знаю, где Бог.
— Мескалито — это Бог, единый Бог? Или один из богов?
— Он просто защитник и учитель. Он — сила.
— Он что, сила внутри нас?
— Нет, Мескалито не имеет с нами ничего общего. Он вне нас.
— Но тогда каждый, кто принимает Мескалито, должен видеть его так же, как остальные.
— Ничего подобного. Для каждого он другой.
Четверг, 12 апреля 1962
— Почему ты не расскажешь мне побольше о Мескалито, дон Хуан?
— Нечего рассказывать.
— Но существует же, наверное, тысяча вещей, которые не мешало бы узнать прежде, чем я снова с ним встречусь.
— Нет. Я думаю, что в твоем случае нет ничего такого, что тебе следовало бы знать. Я говорил уже — он с каждым другой.
— Я понял. Но все же хотелось бы знать, что обычно при встрече с ним испытывают.
— Суждения тех, кто о нем болтает, не многого стоят. Сам увидишь. Может статься, какое-то время и ты будешь молоть о нем языком, но вскоре тебе это опротивеет.
— А ты не мог бы все-таки рассказать мне о своем первом опыте?
— Зачем?
— Тогда я знал бы, как себя вести с Мескалито.
— Ты уже знаешь больше меня. Ты в самом деле играл с ним, как ни трудно в это поверить. Когда-нибудь ты убедишься, сколь добр был к тебе защитник. В тот первый раз, не сомневаюсь, он сказал тебе великое множество вещей, но ты был глух и слеп.
Суббота, 14 апреля 1962
— Когда Мескалито показывает себя, он может принимать любую форму?
— Да, любую.
— В таком случае, какие, по-твоему, наиболее обычны?
— Обычных нет.
— Ты хочешь сказать, что он является в любой форме даже тем, кто хорошо с ним знаком?
— Нет. В любой форме он является тем, которые с ним знакомы лишь недавно, но для тех, кто давно его знает, он всегда постоянен.
— Каким образом постоянен?
— Он является им иногда как человек, вроде нас с тобой, иногда как свет.
— Мескалито когда-нибудь изменяет свою постоянную форму с теми, кто хорошо его знает?
— Это не по моей части.
Пятница, 6 июля 1962
К вечеру 23 июня мы отправились в поход — как сказал дон Хуан, поискать «грибочки» (honguitos) в штате Чиуауа. Он предупредил, что поход будет длительным и нелегким; так оно и вышло.
В десять вечера мы прибыли в небольшой шахтерский городок на севере штата. От улицы, где я поставил машину, мы прошли на окраину, к дому его друзей, индейца племени тараумара и его жены, и там заночевали.
Часов в пять утра нас разбудил хозяин, который принес кашу и бобы. Пока мы ели, он говорил с доном Хуаном, но о нашем путешествии не сказал ни слова.
После завтрака хозяин наполнил водой мою флягу и положил мне в рюкзак пару булок. Дон Хуан флягу сунул мне, рюкзак приладил поудобней у себя на спине, поблагодарил хозяина и, повернувшись ко мне, сказал:
— Ну, пошли.
Около мили мы шли по грунтовой дороге, потом свернули в поле и через два часа были у подножья гор к югу от города. Мы начали подниматься по пологому склону, двигаясь на запад; когда склоны стали круче, дон Хуан сменил направление, и мы пошли по плато на восток. Несмотря на преклонный возраст, дон Хуан шагал с такой скоростью, что к полудню я полностью выдохся. Мы сделали привал, и он достал провизию.
— Если хочешь, можешь все съесть, — сказал он.
— А ты?
Поделиться книгой: