Последний берег

– Теперь ты подружка апаша, – сказал мне Франсуа утром. – Ты впустила меня в свою жизнь, голубка, и, может быть, тебе придется об этом сильно пожалеть.

– Хочешь сказать, ты придешь еще? – спросила я, наблюдая, как он одевается. Мне доставляло радость видеть его обнаженным, следить за его свободными движениями – это было внове, это было остро, нежно, неизбежно.

– Разумеется. Я тебе еще надоем. Тебе придется травить меня собаками и стрелять из револьвера, чтобы прогнать. А почему я не должен приходить?

– Я старше тебя.

Я сказала первое, что пришло мне в голову, и тут же поняла, что этого мне говорить не следовало. Моя мать ни за что бы такого не сказала.

Франсуа рассмеялся.

– Ты девчонка, просто девчонка! Юная и резвая, как чижик, и хищная, как пантера. До которого часа ты работаешь сегодня?

– Возьми ключи. Лазать каждый раз через окно для тебя может быть утомительно. Хочешь заехать за мной после работы?

– Заехать? На чем, хотел бы я знать? Только если на своих двоих.

– Возьми мой автомобиль. Только съезди его заправить. Деньги в бюро.

Он, полностью одетый, сел на край кровати и нежно поцеловал меня в лоб.

– Ты не боишься доверить мне, малышка? Не боишься, что я обворую тебя и скроюсь?

– Я же хищная, как пантера. Я догоню и разорву тебя в клочки.

Он снова поцеловал меня и стал перекидывать ключи из одной ладони в другую.

– Ты в самом деле апаш, Франсуа? – спросила я.

– Что ты, моя дорогая, я пошутил. Я уже говорил тебе – я не вор, не грабитель. Я – маки́, я – партизан.

Глава 5

Мое тихое, замкнутое житье окончилось в то утро. Вилла «Легкое дыхание» снова встречала гостей, как в те блаженные времена, когда тут жил и творил великий русский композитор. Но теперь это были гости другого рода. Они не приезжали в шикарных автомобилях, а приходили пешком, под покровом ночи или ранним утром. Они приносили не цветы и фрукты, а непонятные свертки, которые сразу отправлялись в подвал. Они не пили чинно шампанское в позолоченной гостиной, поскольку чаще всего были голодны и вину предпочитали миску горячего супа и хлеб с маслом.

– Мадемуазель, это приличные люди? – волновалась моя домоправительница.

– Уверяю вас, мадам Жиразоль. Быть может, это самые приличные люди, которых можно встретить в наше время.

– Но они удивительно похожи на оборванцев! Вы уверены, что их можно принимать? А что скажет ваша матушка?

Я только развела руками, и моя бедная домоправительница стала готовить простые и обильные обеды, время от времени повторяя:

– А все же приятно, когда можно снова кормить большую семью!

У нас была странная семья, что и говорить. Франсуа почти жил у меня, время от времени пропадая на сутки, на двое. И еще у нас гостили его кузены – двое, трое, четверо кузенов. Один из них был испанцем.

– Дорогой, и Селестино тоже твой кузен?

– Конечно, моя крошка. Одна из тетушек вышла замуж за испанца… Знаешь, мои тетушки были очень неразборчивы в матримониальном смысле. Одна даже вышла замуж за еврея. Кузина Рахиль с детьми хотела бы погостить у нас, ты не возражаешь?

Я не возражала, и через несколько дней на пороге появилась высокая истощенная женщина. За руки она вела двух детей, двойняшек, одетых с мучительной тщательностью в бархатные красные пальтишки – и уж совсем не подходила к ним желтая звезда, нашитая на груди! Сама же она была одета кое-как, в вещи с чужого плеча – джемпер висел на ней, как на вешалке, подол шерстяной клетчатой юбки густо облепила грязь, и я узнала на ней прорезиненный плащ садовника, который Франсуа позаимствовал из клиники во время своего первого визита. В огромных глазах у женщины плескался ужас. Кажется, она даже не могла говорить от волнения и не могла переступить порог. Я помогла ей войти и стала снимать с детей шапочки. Две хорошенькие девочки, кудрявые, каштаново-рыжие, с такими же, как у матери, прекрасными глазами. Теплая волна толкнула меня в сердце, и вдруг я пожалела, что это не мои дети. Я дала им куклу-балерину и велела погладить Плаксу – тот в полном восторге крутился под ногами у детей, словно обретя смысл жизни. Воркуя на своем детском языке, девочки принялись тянуть пса за уши. Их мать все так же стояла посреди гостиной, словно боясь прикоснуться к чему-нибудь, чтобы не запачкать. Тщетно – с ее подола на ковер падали тяжелые грязные капли.

– Что же вы, присядьте. Сейчас приберут вашу комнату, и вы сможете отдохнуть, – сказала я ей.

И вдруг моя гостья заплакала – зарыдала в голос. Прежде чем я успела опомниться, она упала на колени, схватила мою руку и стала целовать ее, смачивая слезами.

– Да перестаньте же! И не плачьте, я терпеть этого не могу. Вы друзья Франсуа, а значит, и мои друзья тоже. Друзьям же нужно помогать, так ведь?

Она перестала целовать мне руки, но так и не встала с ковра.

– Я кузина Франсуа, – сказала она, опустив глаза, – проездом в Швейцарию.

– Ага, и тот испанец тоже его кузен. Со дня на день жду темнокожих кузенов и двоюродных племянников-самоедов. Рахиль, я что, похожа на дурочку? Разумеется, у психиатров со временем проявляются некоторые странности, но не до такой же степени. Знаете, давайте вы просто будете моей подругой. У меня когда-то была подруга, но наши жизненные пути разошлись.

Я говорила правду: на днях я узнала, что муж Рене стал членом правительства Виши. Сама же Рене ничуть не утратила своего горячего патриотизма: она писала мне, что надеется на избавление Франции от евреев и коммунистов…

– Давайте для начала попробуем вас переодеть? Мне кажется, тот наряд, что на вас, немного потерял актуальность. Мои тряпки тоже не первой моды, я давно не обновляла гардероб. Но, кажется, у нас один размер?

– Раньше я была куда полнее, – откликнулась Рахиль, постепенно приходя в себя. – Но с тех пор как начались эти преследования, мне кусок в горло не идет.

– Все к лучшему, – усмехнулась я. – Знаете, моя ма… Моя тетушка считает, что главное достоинство женщины – стройная фигура.

Мы прошли в мою комнату, и я раскрыла дверцы шкафа.

– Это же Шанель! Платья от Коко Шанель! О-о, у меня был когда-то ее костюм. Мой муж предпочитал дарить мне драгоценности, говорил, что это идеальное вложение средств, а следование моде считал транжирством. И все же он сделал мне такой подарок на годовщину свадьбы. Я была уверена, что это первая и последняя вещь Шанель, которую я ношу. И вот, надо же такому случиться… Целый шкаф!

Женщина – всегда женщина. С розовой после ванны кожей, с мелко вьющимися локонами, Рахиль помолодела и похорошела. Я увидела, что она молода, моложе меня. И мои платья были ей к лицу намного больше, чем мне! Платья от Шанель. Я выбрасывала ей в руки то одну, то другую вещь, мы создавали невероятные сочетания и от души веселились, словно и не было никакой войны, оккупации, режима Виши, словно сама Рахиль и ее дети не подвергались сию минуту ужасной опасности быть отправленными в лагерь смерти…

Ночью Франсуа сказал мне:

– Ты подружилась с Рахилью?

– Да.

– В кои-то веки ей повезло.

– Что такое «Весенний ветер»?

– Где ты это слышала?

– Неважно.

– Пятнадцать тысяч евреев схватили и поместили на велодроме. Там не было ни пищи, ни воды. Женщины, дети, старики, больные… В чудовищной тесноте. Знаешь, над велодромом висел желтый туман от испарений. Полицейские утрамбовывали их, подгоняя дубинками. И всех отправили в лагерь. Это сделали Петен и Пеллапуа. После отправки транспорта на велодроме остались мертвые тела. Рахиль повезло. Она чудом сумела спрятаться. Наши люди нашли ее. Ее нужно будет вывезти из Франции. Она горюет по мужу, которого арестовали еще раньше.

– Куда их отправили?

– Мы не знаем. Правительство Виши открыло свои лагеря, пятнадцать лагерей. Там люди умирали от голода и болезней… Но их хотя бы не убивали в газовых камерах. Теперь транспорт идет и в Освенцим. Будь добра к ней и к детям, они избежали смертельной опасности… Но все еще в опасности.

Двойняшки, Лия и Мари, быстро освоились, и в доме стало шумно от детской возни. Плакса места себе не находил от радости – у него, как и у меня, впервые в жизни появились друзья.

– Отчего Плакса лает? – спрашивали меня девчонки.

– Это он так смеется.

– А нельзя ли попросить мадам Жиразоль, чтобы она не готовила больше брокколи?

– Надо есть овощи. Это полезно для здоровья.

И так далее – без конца. Стоило мне уединиться в моем кабинете, как дверь приотворялась, и показывалась мордашка одной из девочек, или заглядывал Франсуа поцеловать меня и познакомить с очередным «кузеном», или, пыхтя, вваливалась мадам Жиразоль и требовала ответа: жарить нынче на обед цыплят или довольно будет бараньих котлеток. К слову сказать, мое мнение никогда не имело ценности в ее глазах, домоправительнице хотелось только беседы. Но я не досадовала на то, что меня отвлекают от занятий. Мне было приятно участие и внимание окружающих. Мне казалось, я только начала по-настоящему жить.

Можно ли было этот мой своеобразный быт сравнить с моей жизнью у матери? О, нет. Разумеется, там тоже было много гостей, и тоже решались важные вопросы, кипели споры… Но я всегда оставалась на периферии, всегда была только зрителем, никогда – участником. И вот пришло время для меня – жить!

Ночью, прильнув щекой к горячему плечу Франсуа, я прислушалась. Мне чудился какой-то гул, доносящийся из подвала. Вилла «Легкое дыхание» построена была на холме, и в доме был обширный, глубокий подвал, в прошлом использовавшийся в качестве винного погреба. Но то вино уже утекло, а теперь Франсуа выпросил у меня ключи от подвала – для своих нужд.

– Что это? – спросила я.

– Думаю, лучше тебе не знать, – нежно шепнул Франсуа.

– Но… это опасно?

– Сейчас все опасно, моя радость. Сам воздух пропитан опасностью.

– Я имею в виду другое. Мы… не взлетим на воздух?

– Нет, крошка, это исключено. Хотя то, что выходит из твоего подвала, может быть посерьезнее бомб.

Я поняла его слова, когда однажды вышла из дома в рассветный час. У заднего крыльца стояла неказистая крестьянская телега, как две капли воды похожая на те, что когда-то отъезжали от ворот монастыря, нагруженные овощами, фруктами, цветами. На эту два сумрачных кузена моего любовника грузили пачки газет, еще пахнущих типографской краской.

«Оборона Франции», – прочла я.

Быстро бегая глазами по строчкам, я читала передовицу:

«Сопротивляться! Этот крик рвется из ваших сердец, из глубины отчаяния, в которое погрузил вас разгром родины. Это крик всех непокорившихся, всех, кто стремится исполнить свой долг. Но вы чувствуете себя разобщенными и безоружными, в хаосе идей, мнений и систем вы ищете, в чем ваш долг. Сопротивляться – это уже значит сберечь свое сердце и свои мозги. Но прежде всего это действовать, делать что-то, что выражается в позитивных делах, разумных и полезных поступках. Многие пытались, и часто отступали, видя свою беспомощность. Другие же объединились. Но подчас их группы оказываются, в свою очередь, разобщены и бессильны.

Терпеливо, с трудом мы отыскивали и собирали их. Их уже много (в одном только Париже больше целой армии), людей горячих и решительных, которые поняли, что их усилиям необходима организация и что им нужны методы, дисциплина, руководство.

Какие методы? Объединяйтесь в ячейки с теми, кого знаете. Сами выбирайте себе старших. Старшие свяжутся с надежными людьми, которые направят их и дадут нам подробный отчет. Наш Комитет берет на себя руководство, чтобы координировать ваши действия с теми, кто находится в свободной зоне, и теми, кто сражается вместе с нашими союзниками. Ваша непосредственная задача – сорганизоваться, чтобы вы могли вступить в борьбу в тот день, когда получите приказ. Будьте разборчивы, привлекая решительных людей, и ставьте над ними лучших. Ободряйте и побуждайте тех, кто сомневается и больше не смеет надеяться. Разыскивайте тех, кто отрекся от Родины и предал ее, и следите за ними. Всякий день собирайтесь и передавайте информацию и важные наблюдения старшим. Держитесь строжайшей дисциплины, соблюдайте предельную осторожность и полную тайну. Остерегайтесь людей неразумных, болтунов, предателей. Никогда не хвастайтесь, никому не доверяйтесь. Постарайтесь взять на себя необходимые расходы. Позже мы обеспечим вас средствами, которые стараемся сейчас собрать.

Принимая на себя руководство, мы дали клятву посвятить все этой службе – решительно и беспощадно. Еще вчера незнакомые друг с другом, никогда прежде не принимавшие участия в политической борьбе ни в Сенате, ни в Правительстве, независимые простые французы, избранные для дела, которому обязуемся служить, у всех нас только одно стремление, одна страсть, одно желание: возродить Францию, чистую и свободную».

Газеты прикрыли рогожей, сверху навалили капустных кочанов – сизо-зеленых, тронутых инеем, и телега, поскрипывая, двинулась по направлению к Парижу.

«Посерьезнее бомб»…

Что ж, Франсуа был прав.

Я признала бы его правым, даже если бы он сказал мне, что трава – лиловая, дважды два равняется девяносто семи, а после зимы наступает сразу лето.

Все дело в том, что я любила его – без логики, без рассудка, впервые в жизни, в последний раз в жизни. Он был моим любовником, братом, сыном… Всеми теми, кого я была лишена; тем, кого у меня никогда уже не будет.

И даже если мне было суждено взойти вместе с ним на виселицу, я не отказалась бы от него. Меня больше не смущала разница в возрасте. Не смущало даже то, что я мало знала о своем возлюбленном: он говорил о своем прошлом неохотно. Из его отрывочных воспоминаний я узнала, что он родился в многодетной семье, что родители не смогли дать ему образование, но он сам добился многого, работая в различных газетах; что воевал, был в плену и два раза пытался бежать. На третий раз побег ему удался. Из неожиданных черт мне в нем открылась религиозность – он с радостью посещал церковь, исповедовался и принимал причастие. Сложившийся между нами стиль общения позволял мне слегка подтрунить над этой его чертой.

– Как относится святая церковь к тому, что ты находишься в незаконной связи с некоторой особой?

– Святая церковь прощает меня. Она знает, что я намерен жениться на этой самой некоторой особе, невзирая на ее излишне острый язычок. И сделаю это, как только мне не нужно будет скрываться от официальных властей. Я уламывал священника обвенчать нас без записи в мэрии, но он уперся и отказался. Я могу его понять, ведь я и без того отяготил его совесть своими невероятными признаниями о подробностях предыдущей ночи…

Я ахнула и слегка шлепнула Франсуа по щеке. Но я не сердилась. Напротив, я чувствовала, что сердце у меня забилось чаще, а щеки горят. Чтобы не выдать своих чувств, я поспешила уйти. Мне нужно было закончить статью – любовь любовью, война войной, а от научной деятельности я не собиралась отказываться. Это было моей надеждой, моим залогом самостоятельности и востребованности.

Выйдя из своего кабинета, я собралась на почту – накануне Франсуа попросил меня отправить кое-какую его корреспонденцию. Но, проходя мимо столовой, я замедлила шаг. В доме было тихо, девочки бегали с собакой по парку. Я услышала приглушенные голоса Франсуа и Рахиль. Вдруг я почувствовала ревность.

– Я почти сделал ей предложение руки и сердца, а она сделала вид, что ничего не произошло…

– Почти? Или сделал?

– Я обозначил свои намерения.

– Ох, Франсуа. Ты не считаешь, что должен был высказаться определеннее?

– Рахиль, я не в силах сейчас разгадывать головоломки. Ты слышала, что произошло? Марсель Райман бросил бомбу в окно машины генерала Шаумбурга…

– Это комендант Парижа?

– Вот именно. И чертовски удачливый комендант, если его вообще не было в машине. Троих офицеров убили, Раймана поймали, вся его группа на грани провала.

– Да, Франсуа. Идет война. И тем не менее, если ты хочешь удержать девушку, тебе придется что-то решить.

– Я хотел сначала узнать ее отношение. Ведь я не пара ей. Посмотри, кто я – и кто она. Ребенком я бегал босиком, не каждый день был сыт. И сейчас я никто. Простой рабочий, простой солдат, а теперь – беглец, призрак! А она? Образованная, состоятельная, красивая дама. Этот дом, автомобили, прислуга. Наверняка за ней ухаживают господа, которые не чета мне. Знаешь, кем я себя чувствую? Уговариваю себя, что это ради борьбы, это за Францию. Сам бы я никогда не взял у Катрин ни одной мелкой монетки. Я сам трудился бы для нее, постарался бы достичь успеха… А что теперь?

– Дитя мое, – в голосе Рахиль слышалась улыбка.

– Ты моя ровесница. Я физически не могу быть твоим ребенком.

– Бесспорно. И все же ты дитя. Скажи, ты ведь совсем не знал женщин?

– Какая ты проницательная.

– О, значит, я права. Так вот. Прекрати морочить голову бедной крошке. У меня кое-что есть для тебя… Я все равно хотела подарить его Катрин, так пусть она получит его из твоих рук.

За дверями послышались шаги, шорох, какой-то треск.

Я поспешила ретироваться.

Садясь в автомобиль, я улыбалась. Глупый мальчишка! Он принял мое смущение за равнодушие. Он полагает, у меня было множество претендентов на руку и сердце, а мое скромное состояние кажется ему вершиной достатка! Глупый, милый мальчишка!

Я вела автомобиль не очень осторожно, и меня остановил патруль.

– Вы пьяны? – недоверчиво спросил меня полицейский. – У вас как-то слишком блестят глаза.