— Уверен в этом, милорд, — согласился Хедли.

Он повернулся к двери, но не успел взяться за ручку, как дверь распахнулась и вошла Одетта.

Она переоделась и выглядела очень изысканно в розовом атласном платье и капоре, отделанном перьями того же цвета.

— Я ухожу немедленно, — заявила танцовщица. — Все, что мне нужно, я собрала. Остальной хлам из моей каюты можешь выбросить за борт или отдать следующей дуре, которая примет твое приглашение прокатиться на яхте по залитому солнцем морю!

Она почти выплюнула эти слова в герцога, а потом добавила:

— Какой-нибудь добрый джентльмен, конечно, обеспечит меня новым приданым, в котором я так сильно нуждаюсь.

Поскольку герцог истратил несколько сотен фунтов на ее одежду, прежде чем они уехали из Лондона, ее упрек был, мягко говоря, несправедлив.

Но герцог понял: Одетта уязвлена тем, что он даже не пытался уговорить ее остаться с ним, — как была уязвлена на пути в Венецию, когда герцог находил другие интересы, помимо ухаживания за ней двадцать четыре часа в сутки.

Одетта сочла себя оскорбленной.

И она не была бы женщиной, если бы не захотела отомстить герцогу умалением его щедрости, хотя знала в глубине души, что в этом он превосходит всех, чьим покровительством она наслаждалась в прошлом.

Хедли тактично вышел из каюты, и герцог, сидя за столом, сказал:

— Резкие слова совершенно излишни, Одетта. Я признаю, что ошибся, просив тебя быть моей гостьей. Но ведь мы неплохо провели с тобой тот месяц в Лондоне. И я знал, что, если оставлю тебя в Англии, ты, конечно же, не будешь в жалком одиночестве ждать моего возвращения.

Комплимент несколько смягчил гнев Одетты.

— Должна признать, ты можешь быть очень обаятельным, когда захочешь, — ответила она. — Но в душе, Валериус, ты пират. Ты забираешь у женщины все, что у нее есть, а потом сбегаешь в поисках следующей жертвы.

— Думаю, ты слишком сурова ко мне, — усмехнулся герцог.

— Смейся сколько хочешь, — разозлилась Одетта, — но это чистая правда. Никакой женщине не удержать тебя: мы слишком быстро тебе надоедаем. Все, что я могу сказать, помоги боже твоей жене, когда она у тебя будет!

— Не волнуйся, — парировал герцог, — я никогда не женюсь.

Одетта засмеялась:

— Какой удар для всех трепещущих сердец бомонда! Бедняжечки не спят ночами, придумывая, как им довести тебя до алтаря!

— Они будут разочарованы! — отрезал герцог. — А теперь, Одетта, позволь мне выразить тебе признательность за то счастье, пусть и краткое, что было у нас с тобой. Здесь довольно большая сумма наличными и чек, который будет принят, как ты хорошо знаешь, в любой солидной банковской конторе по всей Европе.

Одетта взяла банкноты и запихнула их вместе с золотыми соверенами в атласную сумочку, висящую у нее на руке.

Затем она прочитала чек и сказала уже мягче и немного удивленно:

— Я должна поблагодарить тебя за это.

— Совсем не обязательно, — ответил герцог.

Одетта снова посмотрела на чек и нерешительно спросила:

— Ты действительно расстроен тем, что я не еду с тобой?

Она явно колебалась в своем решении уйти, и герцог сказал поспешно — даже слишком поспешно для вежливости:

— Нет, Одетта, я не прошу тебя изменить решение. Оставайся в Венеции, наслаждайся. Я вполне понимаю твои чувства. Это очаровательный город для тех, кто видит его впервые.

Одетта нехотя убрала чек в сумочку.

— Мне жаль, Валериус, что все так кончилось. Ты очень привлекательный мужчина, но только на суше.

Герцог засмеялся.

— Что мне всегда нравилось в тебе, Одетта, так это твоя прямота. Позволь ответить тем же комплиментом: ты восхитительная, соблазнительная и совершенно обворожительная на terra firma[6].

Одетта протянула руку. Герцог поднес ее к губам и спросил:

— Есть кому позаботиться о тебе? Танцовщица кивнула:

— Австрийский посол должен зайти за мной в полдень. Я дам ему знать, где я буду.

— Тогда тебе надо поспать, — посоветовал герцог. — Даже карнавал замирает в этот утренний час.

— У меня здесь гондола, — сказала Одетта.

— Тогда позволь проводить тебя до нее. Уверен, Хедли уже отнес туда твой багаж.

Он последовал за Одеттой к трапу и вверх на палубу.

Яхта была пришвартована к пирсу, и герцог увидел, что рядом с ней, покачиваясь на волнах прилива, стоит большая и роскошная гондола с гербом и флагом Австрийского посольства.

Герцог без лишних слов помог Одетте перейти в гондолу, поцеловал ей руку на прощанье и смотрел, как лодка уходит по воде, сияющей золотом в лучах солнца.

Венеция выглядела чудесно этим ранним утром, и герцог постоял минуту, любуясь на красоту ее шпилей и куполов в колышущейся полупрозрачной дымке, которая преобразила все ее великолепие в сказочное видение.

И невольно герцог подумал, не упускает ли он чего-то? Чего-то такого прекрасного, что в самой тонкости своей недоступно его пониманию?

Но потом сказал себе, что хоть Венеция и красива, она по сути своей анахронизм.

Это греза, в которую человек погружался как в сон, но для реальных людей, для мужчин, стремящихся к жизни, а не к очарованию, существовал внешний мир.

Герцог вернулся на яхту. Он знал, что капитан ждет только его приказа, чтобы отдать швартовы и поднять паруса.

— Мы уходим немедленно, капитан Бринтон, — распорядился герцог и, не дожидаясь неизменного «есть, милорд», спустился вниз.

Хедли уносил из салона посуду для завтрака.

— Вы закончили, милорд? — спросил он.

— Сейчас мне не требуется ничего, кроме ветра в лицо и ощущения свободы, — ответил герцог и пошел в свою каюту.

Убрав бумаги, он запер ящик стола и поднялся на палубу.

Герцог всегда любил смотреть, как его корабль выходит из гавани. Что могло быть грациознее и красивее, чем движение «Морского ястреба», когда паруса поставлены, и первый порыв ветра наполняет их со звуком, похожим на щелчок хлыста.

Проход между судами в гавани и теми, что стоят на якоре в лагуне, требовал искусной навигации. Но капитан Бринтон был очень опытным моряком, как и большинство его команды.

Их было сорок человек, — именно столько требовалось для большой и созданной для скорости яхты герцога, — и скоро они уже шли на фордевинде, а оставшаяся далеко позади Венеция казалась просто жемчужиной на горизонте.

Прошло, наверно, часа два, прежде чем герцог вернулся в свою каюту.

Он решил заняться докладом, пока переговоры, которые он вел с коллегией, еще свежи в его памяти, с тем чтобы мистер Питт знал точно, что говорилось.

Герцог сел за стол, вытащил из ящика несколько плотных листов бумаги и выбрал одно из больших белых перьев, которые Хедли всегда держал для него хорошо очинёнными.

Море было спокойным, яхта шла ровно, так что писать не составляло труда, и герцог уже закончил два листа, когда услышал какой-то шорох.

Звук был еле слышным, даже странно, как это он привлек внимание герцога сквозь плеск воды о борт и свист ветра в парусах.

Однако герцог услышал его и поднял голову.

Ему показалось, что звук идет из большого расписного шкафа у стены, в котором Хедли держал его одежду.

Герцог увидел этот шкаф в магазине на Сент-Джеймс-стрит и сразу понял, что он не только хорошо подойдет для яхты, которая тогда как раз обставлялась, но и будет радовать его своим видом.

Шкаф был французской работы, с прелестными рисунками экзотических птиц на филенках и с изящной резьбой, типичной для мастеров, прославившихся своим искусством в прошлом, семнадцатом, веке.

«Уж не крыса ли забралась на борт?» — спросил себя герцог.

Эта опасность существовала всегда, когда судно стояло в гавани, и герцог настоятельно требовал, чтобы любой его корабль был очищен от крыс. В отличие от многих судовладельцев он не считал этих тварей неизбежными членами корабельной команды.

Обеспокоенный этой мыслью, герцог встал и открыл дверцу шкафа.

Не увидев ничего, кроме аккуратного ряда одежды на вешалках, он уже собрался снова закрыть шкаф, как вдруг ему показалось, что на дне есть что-то необычное.

Он открыл вторую дверцу и застыл от изумления. В углу шкафа сидела женщина.

С минуту оба молчали. Затем герцог спросил резко:

— Какого дьявола вы здесь делаете?

— Я… «заяц»… милорд, — ответила незваная гостья, и по голосу герцог понял, что она совсем еще девочка.

Встав без его помощи, незнакомка вышла из шкафа. Герцог недоверчиво уставился на нее.

На девушке было платье из серебряной и белой парчи, великолепное и очень дорогое, а на шее переливалось ожерелье из безупречного жемчуга.

Ее рыже-золотые волосы были того натурального цвета, которым больше всего восхищались и которого больше всего добивались венецианские дамы, но, что удивительно, глаза незнакомки были голубые. Яркая чистая голубизна неба летним днем.

Затем таза герцога перешли с очень красивого овального личика девушки к тому, что она держала в руках.

Герцог даже представить себе не мог, что в одном предмете соберется столько богатства.

Он увидел тиару, сделанную в виде венка цветов, но венка, который был почти короной. Каждый цветок состоял из огромных алмазов, пересыпанных жемчужинами настолько крупными, что они казались почти нереальными.

— Кто вы и что здесь делаете? — спросил герцог.

— Простите… меня, — ответила девушка, — но я не могла… оставаться в Венеции.

Когда она заговорила, герцог не только вспомнил нерешительную мягкость ее голоса, но и узнал ее рот.

— Катерина!

— Да, — ответила девушка.

— Вы сошли с ума! — воскликнул он. — Прийти вот так на мою яхту! Как вы могли поступить столь опрометчиво? Кроме того, вас же будут искать.

Тут корабль слегка накренился, и герцог сказал почти грубо:

— Вам лучше сесть и рассказать мне правду. Кто вы?

Все еще держа в руках изумительное сокровище из алмазов и жемчуга, Катерина села на стул возле стола.

Теперь герцог увидел на ней еще и очень ценную брошь, и бриллиантовый браслет, а на левой руке — бриллиантовое кольцо настолько большое, что казалось слишком тяжелым для ее пальчика.

— Мне нужна правда, — повторил он, так как девушка молчала. — вы украли все эти безделушки, которые принесли с собой?

Его голос был жестким, а глаза испытующе смотрели ей в лицо.

— Нет… не совсем, — ответила Катерина, — они… мне их дали.

— В качестве подарков? — спросил герцог.

— Полагаю… Свадебную… корону… мне дали… взаймы.

— Невеста! — воскликнул герцог. — Так вы сбежали со своей свадьбы?

— С помолвки, — ответила девушка. — Я не могла выйти за него… это… это невозможно! Он стар… очень стар, и в нем есть… что-то, что… пугает меня.

Это звучало совсем по-детски, и глаза герцога, темные от подозрения, немного смягчились, и он сказал уже не так грозно:

— Вы еще не назвали мне вашу фамилию.

— Манин, — ответила Катерина.

Герцог остолбенел.

— Дож говорил мне вчера, что у него в семье свадьба. Вы не… его дочь?

— Его внучка.