Помоги проекту - поделись книгой:
Сильвия Симмонс
ДАЖЕ ДЛЯ ЗИГГИ СЛИШКОМ ДИКО
Пусси
Не могу сказать, что я уж очень ее любила, но несколько раз брала у нее интервью — при выходе каждого нового альбома или при начале очередного концертного тура. А потом она вдруг как-то незаметно исчезла с горизонта — словно испарилась без остатка! Впрочем, я о ней и не вспоминала — до того вечера в отеле «Конрад».
У нее, как у многих звезд, была большая голова. В прямом смысле слова. Непропорционально большая голова. Словно у куклы. Или у инопланетян на картинках. Терри напоминала кошку, только не живую, а детский рисунок кошки: огромная голова, большущие миндалевидные глаза, скулы, каких в жизни не бывает, и четко обрисованные карамельно-алые губы, словно из книжки-раскраски. А ниже головы — крохотное изящное тельце. Впечатление: весь жир из него отсосали и загнали ей в губищи.
Редакторы отряжали меня на интервью с ней ради «женского взгляда», потому что у журналистов мужского пола от одного вида этой самочки отнималась речь, они вставали на задние лапки и оставляли восторженные лужи на полу. А я могла давить на женскую солидарность: мы, мол, сестры и доверяем друг другу — между нами что-то вроде спиритуальной фаллопиевой трубы. Однако она всё равно смотрела мимо меня или сквозь меня — не то величаво-рассеянная королева, не то жующая на лужке корова. Взирала отрешенно-равнодушно — как со своего плаката, который украшал стены в комнатах исходящих спермой подростков по всей стране. Она отвечала на мои вопросы таким монотонно-механическим голосом, что я мало-помалу отвлекалась на посторонние мысли; меня тянуло в сон, и временами приходилось воровато поглядывать на магнитофон — не задремал ли и мой верный товарищ.
Все кругом звали ее Пусси, и это выводило Терри Аллен из себя. Она не уставала повторять устало-обиженным тоном: «„Пусси“ — это не я, а группа, в которой я пою!» Она даже придумала продавать рекламные бейсболки с надписью «„Пусси“ — это группа!». В бэнде, кроме Терри Аллен, было еще четыре парня. Она жила с одним из них — гитаристом по фамилии Тейлор, невысоким черноглазым брюнетом со здоровущим носом. У него всегда был довольно помятый вид — как после дискотеки до утра, которая закончилась групповухой. Ручки у Тейлора были маленькие, поэтому он играл на специально для него переделанной гитаре. Во время моих интервью он всегда сидел где-нибудь в отдалении — молчком, только наблюдая и от избытка энергии постукивая ладонью о подлокотник кресла. Он был стержнем группы: писал песни и продюсировал диски. Ну и конечно, трахал всё, что двигалось, но двигалось недостаточно быстро, чтобы удрать.
Во время одного из интервью Тейлор гульнул прямо у нас на глазах. Пока Пусси, живая как натюрморт, что-то наговаривала на мой магнитофон, заметным усилием воли держа прямо свою неподъемную головищу, наш черноглазенький гитарист внезапно сухим жестом приказал их пиар-девице следовать за ним. Они вышли из комнаты отеля в коридор, и мы слышали, как за ними захлопнулась дверь номера рядом. Потом, много-много позже, когда Тейлор — из-за одного поперек сказанного слова — заменил эту девицу парнем, который возглавлял фэн-клуб группы, уволенная рассказала мне по секрету, что тогда произошло в соседнем номере. Не произнеся ни слова, Тейлор задрал ей юбку и засунул свою миниатюрную ручку сами понимаете куда — по самую кисть. У девушки было ощущение, что она кукла чревовещателя.
Поначалу Тейлор имел привычку допускать журналистов к Пусси лишь после предварительного разговора с ними — обычно в баре. Я была единственная женщина в мужской компании. Он разогревал всех шуточками и комплиментами, создавая атмосферу иронического интеллектуального братства и вкрадчиво распинаясь о том, что до появления Пусси группа была сосредоточена на художественном поиске, а нынче приходится быть попроще. Пусси он нашел в баре — работала официанткой. Затем в нужном духе обработанные журналисты — чертовы сексисты-пигмалионы! — направлялись разговаривать с Пусси. И та втайне бесилась, угадывая во всех вопросах один и тот же подтекст: что она — создание Тейлора; он сценарист, режиссер и постановщик всей пьесы, а она — просто смазливая мордашка на авансцене. Но деваться было некуда: она сидела на стуле как школьница за партой — с прямой спиной — и повторяла его тексты своими карамельно-алыми подушками. А журналисты одобрительно кивали, придвигаясь к ней на расстояние аромата ее губной помады — ближе и ближе к этому мечтательно-рассеянному лицу в рамке искусно взъерошенных не от природы золотых волос.
Теперь, поднапрягшись, я припоминаю что-то читанное в рубрике «А где теперь?..». Автор терялся в догадках, где теперь Пусси и чем она занимается, и надеялся на помощь читателей. Отозвался барабанщик группы — он ничего про нее не знал и использовал случай, чтобы отрекламировать свой новый проект. Еще было письмо от одного ньюйоркца, который утверждал, будто видел Пусси в Центральном парке и долго шел за ней. По его словам, она выглядела как торговка дешевой наркотой — жирная, неопрятная и очень среднего возраста. И якобы постоянно что-то бормотала себе под нос — вроде как тексты своих новых песен. Автор письма приложил подслушанную им и на ходу записанную в блокнот поэмку — и редакция имела глупость опубликовать ее. Подростковая галиматья про секс и убийство. И дураку понятно, что парень накатал ее сам.
Разумеется, этому стихоплету никто не поверил. Однако сам факт встречи в Центральном парке мог иметь место. Думаю, даже жутко постарев и изменившись практически до неузнаваемости, однажды знаменитые персоны, глядя на фотографии которых онанировали тысячи малолеток, — эти однажды фантастически известные люди не могут окончательно затеряться в толпе. Слава наложила на них несмываемый след, что-то вроде татуировки на видном месте, которую ничем не прикрыть.
Короче, сидели мы, группа журналистов, в дальнем углу холла отеля «Конрад», а на улице хлестал дождь. Те, у кого следовало брать интервью, как обычно, безбожно опаздывали. Поэтому мы, человек шесть-семь, коротали время за пивом и трепом — зубоскалили и перемывали косточки отсутствующим коллегам. Конечно, рассказывали байки из боевого журналистского прошлого и делились точно дозированными сплетнями: с одной стороны, нужно было прихвастнуть своей информированностью, с другой — не дать коллеге перехватить горячую новость. Сейчас попробую вспомнить, как в разговоре всплыло имя Пусси. Ага, точно, началось с парня из таблоида, который травил черные анекдоты про Фредди Меркьюри и СПИД. Когда парень подхватился и ушел наверх — наконец прибыл его клиент, — мы продолжили разговор о покойных рок-звездах. Кто-то упомянул ведущего гитариста группы «Пусси».
Похороны Тейлора были засняты на пленку — для грядущего диска, посвященного его памяти. Толстые наглые папарацци сновали между крестами и каменными ангелами, выбирая лучший ракурс для съемки знаменитостей, которых набежало несметное число. Кладбище было черным-черно от рок-звезд. Поскольку черное для большинства из них что-то вроде обязательного повседневного мундира, то им даже не пришлось тратиться на траурный костюм. Шоу вышло на славу. Согласно завещанию покойника, гроб был изготовлен в виде гитары. Правда, окошко наверху все-таки не сделали, даром что покойный очень хотел понаблюдать из своей гитары за всем спектаклем — конечно, молчком, по своей и прижизненной манере. Однако никому не улыбалось смотреть через это окошко на сто двадцать фунтов рубленого мяса. Тейлор погиб в автокатастрофе: смерть мгновенная, но неаккуратная. Представители фирмы грамзаписи, пиарщики и музыканты сыграли свои роли на кладбище великолепно — хоть на бис приглашай! Две его последние подружки были фотогенично вне себя от скорби, а его заурядные родственники — подобающим образом потрясены и трогательно неуместны в этой блистательной массе узнаваемых лиц. Члены группы появились с торжественными непроницаемыми лицами. На после похорон был запланирован джем-сейшн.
Пусси шла сразу за священником — миниатюрная фигурка в коротком черном платье. На большой голове — черная шляпка с вуалью а-ля Джеки Кеннеди. Вуаль не закрывала ее губ, и в крупном плане видно, как они дрожали, когда она стояла у разверстой могилы, нервно водя ногтем большого пальца по стеблю розы в своей руке. Все выстроились вокруг ямы в талантливо хореографированной скорби. Жужжание телекамер задавало ритм, дребезжащий старческий голос священника вел главную партию. Как только гроб опустили в могилу, первые капли дождя словно по заказу смазали картинку.
На том все и закончилось. И я забыла про Пусси. Напрочь. Все мы про нее забыли. Специфика нашей профессии — каждый день что-то новое, прошлое некогда перебирать.
Впрочем, вспоминается одно фото в газетах. По поводу выпуска альбома самых известных хитов группы. Это было много-много лет назад. К тому времени Пусси уже не общалась с прессой, и нью-йоркский папарацци щелкнул ее просто на улице. На снимке она была словно не в фокусе — что-то расплывчато-непонятное. Вроде невразумительных газетных фотографий бывших подружек «Роллинг Стоунз» в фазе движения от метадона к менопаузе и дальше — к растворению в воздухе. Казалось, на снимке — отражение Пусси в кривом зеркале: тело раздутое, а голова маленькая. Как будто привычка кусать губы сыграла дурную шутку: весь жир, поднятый в губы, нашел дырочку и протек через шею обратно в тело.
Итак, сидели мы в холле отеля, на низком столике громоздились пивные бутылки, и к нам как раз подошел очередной пиар-агент, чтобы пригласить наверх очередного журналиста, — как вдруг парень, который пописывает для одного еженедельника, посвященного рок-музыке, обронил: «А я вчера брал интервью у Пусси…» Однако начало его рассказа я пропустила — отвлеклась на знакомое лицо у стойки администратора. Журналисты, постоянно работающие с магнитофоном, иногда делают подобную ошибку во время самого обычного разговора: перестают слушать в уверенности, что потом можно будет перекрутить пленку и восстановить пропущенное. Так люди, которые привыкли смотреть DVD-фильмы, могут не очень внимательно смотреть телепередачу.
Когда я опять «подключилась», парень рассказывал, что сразу после похорон Тейлора Пусси улетела в Нью-Йорк, где она жила вместе со своей бывшей костюмершей. Затем вернулась в Великобританию, закрутила роман с менеджером группы Джеком Мэкки и переселилась из отеля в его квартиру.
— Джек хотел организовать ее возвращение на сцену, — рассказывал парень, — носился с разными проектами, связывался с музыкантами, заказывал подходящие для нее песни. Он из тех редких менеджеров, которые душой сродняются с группой и искренне пекутся о своих ребятах. Но Пусси в конце концов бросила и его, и музыкальный бизнес вообще. Сказала, что хочет пожить какое-то время одна и в покое. Ведь это смешно — ей уже прилично за тридцать, а она еще никогда не жила в собственном доме и самостоятельно. Словом, собрала вещички и упорхнула в Нью-Йорк — с обещанием сообщить свой новый адрес и телефон, как только она там обоснуется. И как в воду канула. Ни слуху ни духу. Конечно, затеряться в таком огромном городе ничего не стоит. Но и тамошний музыкальный мирок — одна большая деревня, где всё про всех известно, и не успел ты что-нибудь подумать, как про это уже болтают на всех углах. Выходит, Пусси сознательно избегала любых контактов со старыми знакомыми.
Через какое-то время Джек Мэкки забеспокоился всерьез и стал ее разыскивать. Когда обычным путем ничего не получилось, он вбухал бездну денег в объявления во всех крупнейших газетах и журналах, в том числе и в женских. Даже организовал несколько фальшивых статеек-заманок: мол, ее ищет суперпопулярный режиссер, чтобы предложить роль в потрясающем фильме; или ее бывшая костюмерша и близкая подруга беременна, выходит замуж и хочет, чтоб Пусси была подружкой на свадьбе; или ее бывший телохранитель и хороший приятель умирает от рака и мечтает повидаться перед тем, как отдать Богу душу. Однако всё напрасно. Пусси ни на что не отзывалась…
Следует отдать менеджеру должное: шли годы, а он не унимался. И таки нашел ее! В Нью-Йорке. В препоганом районе. В крошечной однокомнатной квартирке. С ее деньжищами она, разумеется, могла купить себе лучшие апартаменты в лучшем районе города. Но тогда ее бы нашли в два счета. Мало того что она забилась в эту нору, она и телефон заводить не стала! Чтоб и через это случайно не засветиться! Чтоб совсем недоступной быть!
Неуемный Мэкки, раздобыв адрес Пусси, стал засыпать ее телеграммами. Не отвечает! Тогда он прыгнул в самолет и явился в Нью-Йорк лично.
Квартирка оказалась в доме, который был словно из детективного фильма об убийстве в трущобах: мусор у парадной, мусор в холле, штукатурка отваливается кусками, кругом носятся детишки всех возрастов и цветов кожи… Пусси жила на втором этаже — в конце длиннющего коридора, у пожарной лестницы. Ну, звонит Мэкки в дверь. Никто не отзывается. Однако у него чувство — хозяйка дома. Мэкки приходит еще раз, и еще раз, и еще раз. И на следующий день приходит. В квартире шорохи, но по-прежнему не открывают. Тут уж он, конечно, свирепеет. Молотит в дверь кулаками и орет. Выходит дюжий сосед и обещает намылить ему шею, если он не уймется.
Короче, на третий день Мэкки возвращается с парой горилл. «Пусси, — орет он у двери, — я только ради тебя океан перелетел. И пока ты не откроешь, я с места не двинусь!» И снова ноль реакции.
Мэкки велит своим ребятам: крушите дверь! Те вмиг выламывают замок. Но дверь открывается на дюйм — и дальше ни-ни. Во что-то массивное намертво уперлась!
Парень замолчал, держа театральную паузу. Вся компания смотрела на него во все глаза и ловила каждое слово.
— Ну а что потом? — поторопил сотрудник «Таймс», который рисковал не услышать самое интересное, потому что у лифта как раз появился пиар-агент и знаками звал его наверх.
Рассказчик не спеша взял со стола свою пустую бутылку — опрокинул ее в рот почти вертикально и досмаковал последние капли пива. Затем торжественно произнес:
— Продолжение на страницах нашего журнала.
— Ах ты, гад паршивый! — процедил сотрудник «Таймс», резко встал и ушел прочь.
Рассказчик лукаво улыбнулся и продолжил:
— Охота мне даром продавать историю типу из общенационалки!.. Ладно, ребята, поехали дальше. Гориллы налегли плечами, и дверь медленно поддалась. Мэкки говорит, то был самый жуткий момент в его жизни, когда он заглянул внутрь — в полную неизвестность. Дверь была приперта огромным металлическим шкафом для хранения документов. И таких монстров в комнате было несколько. Плюс чертова уйма картонных ящиков всяких размеров — один на другом. Но пришедшие различили всё это не сразу — даром что день, в комнате было темно, потому что гигантский холодильник — такой только в магазинной подсобке увидишь! — почти полностью закрывал окно.
Затем Мэкки разглядел и хозяйку. Бледная как глист, месяцами или даже годами она была заперта без света в этой комнате! Лицо одутловатое, некогда золотые волосы превратились в коричневую липкую шапку, которая отсвечивала, как конский каштан. По узким переулочкам этого городка шкафов Пусси двигалась только бочком и осторожно — рулила собой, как машина, что норовит втереться в освободившийся крохотный просвет между другими. Рядом с по-прежнему миниатюрной Пусси костоломы Мэкки выглядели несуразными великанами. Мэкки жестом велел им убраться в коридор.
Пока они стояли каменными истуканами снаружи, менеджер исследовал содержимое шкафов и ящиков.
Везде были папки. Множество папок. Папки, папки, папки. В каждой — пакетики-зипы с наклейками в верхнем левом углу. На наклейках что-то написано мелким аккуратным почерком. Некоторые пакетики казались пустыми, но если поднять их на полоску света над холодильником — в них, помимо капелек водного конденсата, виднелись какие-то белые крохотные хлопья — не иначе как остатки кокаина.
О содержимом других наобум выхваченных пакетиков не нужно было гадать. Но ясней не становилось. В одном комок волос с засохшей мыльной пеной — словно из фильтра в ванной. В другом пряди волос. В третьем — опять пряди волос. В четвертом — снова волосы. Мэкки ошалело, ничего не понимая, перебирал пакетики.
В самом верхнем ящике он нашел золотистые пряди. Ниже — каштановые у корней. Начиная с определенного ящика, волосы были полностью каштановые. В других пакетиках — выпавшие ресницы. В третьих — лобковые волосы. В четвертых — обрезки ногтей. Наклейки извещали, когда и где всё это было подобрано: из ванной, с расчески, с пола… Пакетики были аккуратно каталогизированы — согласно содержимому и дате. Группы, подгруппы и подгруппы подгрупп… Обрезки ногтей с правой руки были педантично отделены от обрезков ногтей с левой руки или с любой из ног… В квартире царила идеальная чистота. Нигде ни пылинки. Ибо любая пылинка тут же попадала в свой пакетик. То, что Мэкки принял за остатки кокаина, было на самом деле перхотью Пусси. Каждая перхотинка аккуратно поднималась с одежды или с пола, запиралась в пакетик и датировалась.
Хозяйка этих сокровищ наблюдала за тем, как Мэкки переходит от шкафа к шкафу и изучает их содержимое — почтительно возвращая каждый пакетик на его место. Маленькая, отрешенная, она за всё время не проронила ни слова. Только перемещалась за незваным гостем неслышной тенью. Мэкки тоже молчал. В квартире было так тихо, что слышна была перебранка соседей за стеной.
Наверху заплакал ребенок. Ах да, еще гудел гигантский холодильник…
— Где эта чертова официантка? — вдруг закричал журналист, перебивая сам себя. — Я тут от жажды сдохну, пока она придет!
Сотрудник отеля, в чем-то элегантно-черном вроде фрака, мгновенно подпорхнул к нам и негромко солидно сказал:
— Будьте добры вести себя тихо. В противном случае я буду вынужден просить вас уйти в другое место. А вашим заказом я займусь.
Журналист, нисколько не обиженный, кивнул.
— Короче, теперь менеджеру хотелось одного — побыстрее убраться из квартиры, в которую он прежде так страстно желал попасть. Прочь, на свежий воздух. Чтобы не потерять сознание. Он не знал, что думать, что делать… Но тут его взгляд уперся в холодильник, на верхний край которого нужно было смотреть, запрокинув голову. Как было уйти, не заглянув в чрево этого монстра?
Пусси угадала его намерение и шмыгнула между ним и холодильником. Мэкки, не обращая на нее внимания, решительно взялся за хромированную ручку. В правой, более узкой части холодильника было практически пусто: пакет молока, несколько банок «кока-колы» и что-то непонятное в большом бумажном пакете из супермаркета. Зато огромная морозильная камера с выдвижными ящиками была забита почти до отказа. В ледяном тумане — невероятное количество мороженого. Ряды и ряды брикетиков. И знакомые пакетики-зипы.
Мэкки стрельнул глазами на Пусси. Та отошла от холодильника и стояла, привалившись задом к двери в ванную комнату, — снова без интереса к гостю. Ноги скрещены, руки сложены на груди — стоит и качается вперед-назад, как одуревшая от скуки девочка.
Мэкки выдвинул один из ящиков. В нем хранились замерзшие использованные менструальные тампоны и пакеты с оледенелой мочой.
У самых впечатлительных журналистов был такой вид, словно их вот-вот вывернет наизнанку. Один из них произнес: «Боже! Совершенно рёхнутая!.. Ладно, я сбегаю отлить. Скажите официантке — мне бутылку темного „Ньюкасла“», — и умчался в туалет.
— Мэкки взглядом отогнал Пусси и открыл дверь в ванную комнату, — продолжал рассказчик. — Та оказалась чуть больше половичка: надо было протискиваться боком между стеной и допотопной ванной с коричневыми разводами от ржавой воды! Был там и унитаз, но на его крышке стоял высокий тяжелый деревянный сундук. А рядом втиснули биотуалет, какой обычно держат в жилом автоприцепе. Он перерабатывает ваше дерьмо в серо-коричневый порошок без запаха. И все шкафчики были забиты этим серо-коричневым порошком. Пусси явно не желала расставаться буквально ни с чем, что когда-либо принадлежало ее телу. Ни единая частица Пусси не имела права покинуть квартиру…
На этом рассказ не закончился. Но меня вызвали наверх — брать интервью. Думаю, парень не упустит возможности опубликовать эту историю. А что же с Пусси? Единственное, что я знаю: менеджер насильно увез ее в Англию… и планирует ее возращение на эстраду.
Привет из Финсбери-парк
У багажной карусели стоит мужчина в мешковатом синем пиджаке и провожает рассеянным взглядом чей-то невостребованный чемодан. Мужчине на вид примерно сорок лет, но у него фигура юноши, и он дивно хорош собой. Глаза большие и синие-пресиние — под цвет костюма. Русые волосы аккуратно всклокочены искусной рукой дорогого парикмахера. Плечо пиджака, который был бы велик и Арнольду Шварценеггеру, оттягивает дорожная сумка.
На карусель выскакивает большой черный кожаный чемодан. Мужчина не успевает и шевельнуться: девушка в форме наземного персонала мчится к чемодану, хватает его и ставит с застенчивой улыбкой у ног синеглазого красавца. Тот, не глядя, рассеянно благодарит ее, поднимает чемодан на колеса и катит за собой в сторону зеленого коридора.
О, таможенный контроль аэропорта Хитроу! Чистейшая поэзия! Тонкие деревянные неказистые перегородки — словно наспех построенная выгородка в больнице для бедных. Одна угрюмая физиономия в мундире встречает в начале коридора, другая, еще более угрюмая, провожает в конце. Глаза таможенников буравят тебя до самого нутра, прожигают путь к сокровенным глубинам твоей души. Даже честнейшему человеку становится не по себе — идешь на ватных ногах и стараешься сохранять нормальный вид. А где-то недостижимо впереди родные и знакомые призывно машут руками. Как праведники из рая — тем, кто в чистилище.
Но Спайк, сколько он ни старайся, не может иметь нормальный вид. Он — звезда. Где бы он ни появился, все смотрят только на него. Купаться в чужих взглядах для него так же привычно, как для нас — ходить незамеченными. И таможенные буравчики на него давно не производят никакого впечатления. Однако сегодня, именно сегодня, под тяжелым взглядом мужчины в форме слуги ее величества Спайк весь сжимается и начинает ерзать в своем непомерном пиджаке. Таможенники взирают на него с откровенным упреком в глазах — этот взгляд испытал на себе всякий британец, возвращаясь на родину: гореть тебе, дружок, в аду за то, что ты осмелился покинуть родину! И даже возвращением ты не искупаешь свою вину!
Один из таможенников делает многозначительный кивок другому, делает шаг к Спайку и останавливает его елейно-вежливым смиренным голосом, не терпящим возражений:
— Извините, сэр, вас не затруднит пройти сюда и поставить вещи на стол? Спасибо, сэр. Вы позволите взглянуть на ваш паспорт?
Разумеется, они знают, кто он такой. Кто же его не знает? И почтальон, и банковский клерк, и уборщица — всякий знает всё, от размера бассейна на его вилле до длины и толщины его члена. Последняя подружка Спайка, юный смазливый ангелочек, только что продала прессе историю их взаимоотношений со всеми сочными подробностями. В минувшее воскресенье утром, за яйцами с беконом, пятнадцать миллионов его бывших соотечественников узнали, что Спайк «неугомонен как кролик» и «оснащен как жеребец». Довершая эту любовь втроем (ты, я и вся Великобритания), девица заверила, что «стоит Спайку заголить свою чудо-палку, так даже и покойник захочет сесть на нее».
От этого воспоминания он улыбается про себя и даже ощущает шевеление «чудо-палки» в штанах. Но приятное возбуждение тут же сменяется морозом в мошонке. Судя по решительным рожам таможенников, они намерены пригласить его в служебную комнату… чтоб он перед ними заголил все места и они могли вечером похвастаться в пабе перед друзьями, что видели пресловутую бетономешалку и — «ей-ей, ничего особенного!». Его зад так хорошо знал резиновую перчатку и трубу с фонариком, что имел боевые шрамы от этих бесчисленных встреч. Но то было в давние-предавние времена, когда таможенники имели добро на отстрел рок-звезд двенадцать месяцев в году, и те сдергивали штаны с блистательной бравадой — как Малколм Макдауэлл в фильме «Если». Наклонялись с презрительной усмешкой и всем своим видом давали понять: неприятно, когда копаются в твоей жопе; неприятней этого только одно — копаться в чужой жопе. Однако времена изменились. Рок-звезды нынче не дружат с наркотиками. Потому что эта дружба, среди прочих минусов, накладна и для анального отверстия… Леденея душой и мошонкой, Спайк старается сохранить беспечную улыбку на губах.
— Разрешите спросить вас, сэр, откуда вы возвращаетесь? Из Лос-Анджелеса? Какова была цель вашего визита? — Таможенник не отрывает взгляд от паспорта, который пролистывает. Истрепанные страницы пестрят визами и штампами. Глаза таможенника натыкаются на американский грин-кард. — А, понятно. Вы там живете…
За вежливостью Спайк чувствует ядовитую угрозу. Очень по-британски! «Прошу прощения, сэр, я вынужден всадить вам нож в живот. Если не возражаете…» — «О нет, пожалуйста, делайте как вам удобно». — «Извините, сэр, но я позволю себе еще и провернуть лезвие в вашем многоуважаемом животе. Надеюсь, я не доставил вам неудобств?»
— Не корите себя, — говорит таможенник. — Недавно проводили опрос: половина живущих в Великобритании хотели бы жить в другом месте. В
Таможенник захлопывает паспорт и отдает его Спайку.
— Спасибо, мистер Матток. Будьте добры открыть свой чемодан.
От таможенника разит дешевым жидким мылом и синтетической кожей.
Спайк с непринужденным видом крутит колесики цифрового замка и распахивает чемодан.
— Так, так, — бормочет таможенник, беря лежащую поверх всех вещей упаковку презервативов и, к вящему удовольствию проходящих мимо пассажиров первого класса, размахивает ею в воздухе. — Бережешься, Батток?
Спайк его не слушает. Стоит как фотография себя самого.
Тогда мужчина в форме говорит громче:
— А ты не изменился, Батток. Мы по-глупому брюхатили девок и влетали в неприятности, а ты был умницей — всегда в резиновом костюмчике.
Батток.
Его школьное прозвище.[1] Спайк вздрагивает и упирает оторопелый взгляд в таможенника.
Коротышка, более или менее худой, но какой-то расползшийся. Нездоровый цвет лица — серовато-бледный, как нежеванная жвачка, год назад забытая в кармане пальто. Волосы редкие, прежде, наверное, бодрого цвета полевой мыши, а теперь цвета мыши домовой — скучно-серые. Весь мужчина какой-то сухой и серый, за вычетом красных рук и красных жилок на щеках. Кто же он такой? Их школьный учитель? Или отец одноклассника?
— Да ты, похоже, не узнал меня, Батток!
Спайк ясноглазо смотрит на него.
— Простите, мы разве знакомы?..
— Джон Дэйвс. Средняя школа в Финсбери-парк. Неужели не помнишь?
Спайк искренне старается вспомнить. В голове пулями проносятся десятки лиц и фамилий — и все мимо цели. Его прошлое до такой степени прошлое и до такой степени заслонено ретушированными фотографиями и многократно переправленной биографией, что Спайк не столько вспоминает, сколько машинально пролистывает в голове страницы книг о себе и прочесывает свои недавние интервью в поисках информации о Джоне Дэйвсе. И Джона Дэйвса нет ни в одном указателе фамилий.
— Ну, напрягись же! Задавака Дэйвс! Ты еще у меня гитару одолжил и не вернул. И лапал мою сестру.
Неопределенный смешок. Не понять, унижает он или унижается.
И тут Спайк вдруг вспоминает. Накатывает холодная волна нестерпимой вины. Вины вообще, вины за всё — начиная с того, что он не узнал старого приятеля, и кончая тем, что его, Спайка, не было рядом с матерью, когда та умирала. И последним, что она слышала, оказались телеоткровения восемнадцатилетней девицы, которая вдохновенно живописала член ее сына.
Немудрено, что в памяти такой сумбур, — Спайк перелетел через океан и, соответственно, сбил биоритмы. Вчера — или всё еще сегодня? — он был в лос-анджелесской студии звукозаписи, а сегодня вот в Англии, и завтра — похороны матери… Ну да, это ведь дружище Задавака Дэйвс! Как же мне его не помнить!
Спайк навешивает на лицо фотогеничнейшую улыбку.
— А у меня мелькала мысль, — говорит таможенник, — что мы можем встретиться. Пару недель назад тут проходил, к примеру, Майкл Кейн. Служба такая, кого только не видишь! Все профессии и все классы. Хотя с хорошим человеком особенно не разговоришься. Вошел-вышел — быстро, как в борделе. А сколько говна мимо меня проходит — ты и не поверишь. — При этом таможенник машинально открывает взятую из чемодана упаковку презервативов и рассеянно-проворным профессиональным жестом прощупывает наугад один из пакетиков. — Если бы мне платили хотя бы пятерку за каждого придурка, которого я ловлю с начиненным «Дьюрексом» в кишках, я был бы уже богатым человеком. Никогда не видел, что происходит с человеком, когда внутри него разрывается презерватив, набитый наркотиком? В худшем кошмаре такое не приснится. А я наблюдал сто раз. На днях мы остановили парнишку с шестью закрутками героина в кишках. В служебной комнате два специалиста битый час прилежно заливали в глотку этого героя касторовое масло и ждали, когда оно выйдет из другого конца…
Проходящие мимо люди узнают Спайка, таращатся на него и показывают пальцами. Спайку вдруг становится неловко от этого внимания — словно он сознательно рисуется перед своим старым школьным приятелем. А таможенник наблюдает за ним с иронически вскинутыми бровями.
— Все от тебя в восторге, да? Все хотели бы прикоснуться к тебе, припасть к твоим стопам… Погляди на ту бабенку. Она, сто процентов, описалась от радости, что тебя углядела. Замечаешь, как странно шагает? Можно сразу отличить англичан от американцев. Вот эти — англичане; прекрасно тебя узнали, однако нарочито отводят глаза — дескать, нам плевать! А которые остановились и рты открыли — это явно американцы.
Корпулентная женщина отделяется от группы туристов, подплывает к ним и бесцеремонно хватает Спайка за руку.
— Я вас узнала!
Ее лицо так близко, что Спайк чувствует перегар после самолетного шампанского, запах несвежей одежды и парфюмерии из «дьюти-фри», которую толстуха попробовала на себе одиннадцать часов назад. Спайк молча, с деревянным выражением лица смотрит ей в глаза.
Таможенник собирает в кулак всю власть британского правительства и начинает цедить:
— Мадам, если вы желаете предъявить что-нибудь для таможенного контроля…
— Только не надо грубостей! — говорит женщина и с достоинством удаляется, издалека крича своим друзьям: — Я была права. Он самый и есть!
У Спайка раскалывается голова. Он плохо переносит долгие перелеты. В самолете еще крепился, но потом, на земле, тело словно вспоминает, как ему было неловко под облаками и в замкнутом пространстве самолета, где и до первого класса доходят миазмы из «эконома».
Таможенник тем временем копается в аккуратно сложенной одежде. Явно ничего не ищет, просто перебирает вещи. Спайк, сунув руки в карманы штанов, молча наблюдает за ним.
— Миленькая сорочка, дорогущая… Когда поработаешь с мое, мгновенно отличаешь стоящую вещь от дешевой подделки. Фальшивого лакостовского аллигатора я угляжу за пятьдесят ярдов! Эти ребята уверены, что они копируют тютелька в тютельку. На самом деле всегда есть ничтожные погрешности. Глаз у меня до того наметанный, что мне не слабо угадать, из какой мастерской именно этот поддельный «Ролекс» и на какой торговой улице Гонконга он был куплен! Поэтому я сразу понимаю, кто передо мной, — человек, который пыжится выглядеть богатым, или настоящий миллионер. Вот эта вот сорочка стоит целое состояние. Интересно, сколько ты поимел за один такой хит, как «Непритворная любовь»? Полмиллиона? Миллион? У меня брат работает в фирме грамзаписи. Так он говорит, гонорары поп-звезд космические, однако большинство из них — жадные как не знаю кто. Если они суют руки в карманы, то не для того, чтоб деньжатами потрясти, а просто яйца почесать.
Спайк машинально вынимает руки из карманов.
— Моя дочка на днях купила один из твоих старых альбомов. На блошином рынке. Спору нет, некоторые песни выше всех похвал, куда лучше твоих нынешних. Ты с годами стал переусложнять. Хочешь высоколобым критикам угодить? Ты когда-нибудь задумывался, где и как люди слушают песни? Починяя машину? Или на унитазе? Одеваясь на работу? Или трахаясь? Занятно получается: совершенно незнакомые тебе люди трахаются, а ты как бы стоишь рядышком… Моя дочь Линда говорит, что она под тебя тренируется и сбрасывает напряжение. Надеюсь, в этом нет ничего двусмысленного. Ей уже шестнадцать, моей старшей. Судя по тому, что про тебя пишут, она для тебя старуха. Но Линда, странное дело, благоговеет перед тобой. «Оснащен как жеребец». Ха! Видел я твоего «жеребца» в душевой после уроков. Скорее шотландский пони. Помню, раз застукал тебя с Джонеси. Он стоял возле тебя на коленках и явно не на кларнете играл… Ну-ну, не бойся, Батток, твои тайны умрут со мной. Мне всегда как-то везет заставать людей на горячем и видеть то, что норовят скрыть. Своего рода талант. Очень помогает в работе.
Таможенник возвращает в чемодан сорочку, которая стоит целое состояние, и лукаво напевает, неожиданно вполне терпимо подражая Элтону Джону: «Don’t let your son go down on me…»
— Я ведь тоже когда-то пел, причем неплохо, — говорит он. — Даже лучше тебя. Намного лучше. Поэтому я не понимаю, отчего повезло именно тебе. Ты, наверное, не знаешь, но я довольно долгое время пел в одной группе плюс руководил и сочинял песни. Конечно, ты не знаешь. Откуда тебе знать? Тебя такие вещи не интересуют. Мы несколько лет играли в пабах на севере Лондона. Имели своих фанатов. Разумеется, на местном уровне. Хотя шла речь о записи диска. Хотели назвать его «Привет из Финсбери-парк». Мол, сделаем сотни копий, разошлем по нужным местам и попробуем раскрутиться. Увы, на всё это требовались время и силы. А тут текучка: репетиции, выступления до утра, осложнения с женами и подружками… Когда Дон забеременела, я завязал с группой. Надо было стабильно зарабатывать и строить семью. Я, кстати, и по сей день пишу песни. Да. Вот возьму и пошлю тебе свои записи — вдруг чего с ними и сотворишь… Шучу. К тебе с этим, наверно, сто раз на дню подкатывают.
За соседним столом таможенник с триумфальным видом выуживает из чемодана батон салями и с насмешливым возмущением размахивает им, а его вот-вот бывший владелец, раскрасневшись, спорит с ним. Задавака Дэйвс одобрительно кивает в сторону коллеги.
— Не далее как сегодня в первом же чемодане, который я открыл, был кусок мяса, завернутый в тряпку. Он
Поделиться книгой: