Властелины моря

Джон Хейл

Властелины моря

Моему отцу Томасу Фэррису Хейлу, ветерану военно-воздушных сил США, который двадцати четырех лет от роду пересек на военно-транспортном судне Тихий океан, а впоследствии поведал семерым своим детям о том, как воевал и бороздил моря

Расстилающийся перед вами мир распадается на две сферы, открытые для человеческой деятельности, – сушу и море, и над всею водною гладью вы – властелины.

Перикл. Из обращения к афинянам

Введение

Впервые афинский флот вошел-вплыл в мое сознание одним зимним днем 1969 года, когда я столкнулся в Нью-Хейвене, на Колледж-стрит, с Доналдом Кэгеном. В заснеженном студенческом городке Йеля его фигуру боксера с походкой моряка легко было узнать еще издали. Я знал его как профессора, совершенно потрясающе читавшего вводный курс древнегреческой истории, но все никак не мог набраться смелости подойти и заговорить с ним. В первый же день занятий Кэген, дабы продемонстрировать характер боевых маневров, велел студентам, сидевшим в первом ряду аудитории, выстроиться в импровизированную фалангу греческих воинов с тетрадями в руках взамен щитов и ручками взамен мечей. Будучи, подобно мне, в Йеле новичком, Кэген тем не менее уже считался гигантом в кругу университетской профессуры. Давая ему пройти, я отступил к краю заледеневшего тротуара, но он остановился, спросил, как меня зовут, и поинтересовался, чем я занимаюсь в Йеле. Я выдавил из себя несколько слов: занимаюсь, мол, археологией и еще выступаю за команду гребцов-первокурсников. Кэген так и просиял:

– Ага! Гребец, стало быть. В таком случае объясните мне кое-что. Осенью 429 года до н. э., после того как Формион побил пелопоннесцев на море, они тайно организовали атаку на Пирей. Фукидид пишет, что у каждого гребца были собственные весла и подушки. Но на черта они, я имею в виду подушки, им понадобились? Путь ведь был совсем недальний.

Целый час, не обращая внимания на холод, мы проговорили о судах и веслах и героях-флотоводцах. Я вспомнил, что в XIX веке американцы придумали специальные подушечки, в которые можно было упираться ногами при гребле. Кэген, в свою очередь, заговорил о тактическом гении упомянутого им малоизвестного афинского флотоводца Формиона, стал говорить о разных других вещах, недостаточное знакомство с которыми не позволяет в полном объеме охватить историю могучего афинского флота, этого оплота свободы и двигателя демократии. При следующей встрече этот великий человек сказал, что банка гребца дает особые преимущества во взгляде на историю Афин и я должен им воспользоваться. Так определилась моя судьба.

Последующие четыре года я посвятил поискам материалов, связанных с гребной техникой античных времен, в надежде понять, каким образом на протяжении целого дня беспрерывной работы веслами афинским триерам удавалось достигать, как говорится в надежных источниках, феноменальной скорости в десять узлов (18,52 км/ч). Помимо того я погрузился в изучение удивительной судьбы Формиона, который одержал целую серию побед, при том что по всем признакам одержать их никак не мог. Неким контрапунктом этим занятиям морем стало комическое представление по мотивам обновленной версии «Лягушек» Аристофана, разыгранное в бассейне спортивного комплекса «Пейн Уитни». В античном оригинале содержится немало отсылок к афинскому флоту как сатирического, так и патриотического характера. Большинство из них в современном варианте не сохранилось, но кульминационным моментом комедии все равно стало шумное кваканье лягушек – состоящий из участников команды Йеля по плаванию хор исполнил старую песенку гребцов «брекекекекс – коэкс», под звуки которой бог Дионис пересекает на ялике Стикс. Веселые были деньки.

Затем, уже в Англии, в Кембридже, работая над докторской диссертацией, посвященной так называемым «длинным кораблям» викингов, я еще глубже погрузился в мир афинского флота, чему способствовало знакомство с Джоном Моррисоном. К тому времени его классическое исследование «Греческие гребные суда» стало для меня библией. В молодости Моррисон занимался философией Платона, но, обнаружив, что никто так и не смог объяснить значения различных морских терминов, которые то и дело встречаются в его диалогах, увлекся новой темой. В результате ему удалось впервые реконструировать действующую модель афинской триеры с ее сложной, состоящей из трех ярусов, гребной системой. А будучи упомянуто в колонке писем газеты «Таймс», открытие Моррисона приобрело общенациональную известность. Предметом самых жарких споров стала максимальная скорость триеры античных времен.

Энтузиасты-последователи решили сколотить триеру, пусть в уменьшенной форме, прямо в саду у Моррисона, жившего в селеньице Грейт-Шелфорд, в четырех милях к югу от Кембриджа. Мне повезло – я оказался среди тех гребцов кембриджской команды, кто принял участие в ее испытаниях. Мы опустили лопасти весел в пластмассовую ванну, установленную рядом с корпусом триеры. Там же я познакомился и с Джоном Коутсом, королевским судостроителем, который, выйдя на пенсию, проявил интерес к этому проекту. Кончилось все сооружением полноценной, один к одному, копии греческой триеры, по схеме Моррисона и под руководством Коутса. А когда много лет спустя я поднялся на борт триеры «Олимпия» в сухом доке невдалеке от Афин, сел на одну из 170 банок и посмотрел на сверкающую гладь залива, на противоположной стороне которого угадывались контуры Саламина, это стало одним из самых счастливых моментов моей жизни.

Даже по окончании Кембриджа, уже дома, где я занял пост профессора археологии Луисвиллского университета, песнь сирен афинского флота продолжала преследовать меня. Занимаясь раскопками на одной вилле в Португалии, я наткнулся на мозаику времен Древнего Рима с изображением мифологического героя Тесея, легендарного победителя Минотавра и основателя афинского флота. А когда уже в Греции я исследовал руины храма Аполлона в Дельфах, узкие темные туннели, которыми я с трудом продвигался вперед, привели меня к месту, где Дельфийский оракул напророчил знаменитую «Деревянную стену» – туманный намек на будущую морскую мощь Афин и победу греков над персидской армадой при Саламине. Читая лекции в Финляндии, я столкнулся с современными викингами, которые словно бы заново открыли древнегреческую технику гребли, не забыв и о подушечках, в которые упираются ноги. Переплыв за день Балтийское море со скоростью – да-да – десяти узлов, они оказались на высоте легендарных достижений афинских триер.

Но ничего бы из этих разрозненных эпизодов не получилось, если бы не новое появление Дона Кэгена. Весной 2000 года он пригласил меня почитать вместе с ним лекции о «великих сражениях античности» участникам традиционного круиза выпускников Йеля. Сходя на сушу в Марафоне, Фермопилах или Спарте, Кэген рассказывал о сухопутных битвах, и я не мог не вспомнить его блестящие выступления в годы моей студенческой молодости. Ну а я воспроизводил ход морских сражений на палубе нашего теплохода «Клелия-2», когда мы продвигались маршрутами афинского флота – через пролив у Саламина, мимо островов Сибота близ Корфу (где разыгралась схватка, ускорившая начало Пелопоннесской войны), с тем чтобы на рассвете достигнуть Геллеспонта, стратегического морского пути, для завоевания контроля над которым афинянам в свое время пришлось положить столько людей и потерять столько судов.

Во время долгого обратного перелета в Америку я убеждал Кэгена, что, написав популярную версию своей истории Пелопоннесских войн, он окажет людям большую услугу. Идея имела последствия для нас обоих. Несколько месяцев спустя я получил сообщение, побудившее меня приняться за книгу, которую вы держите в руках. Послала его Уэнди Вульф, редактор нью-йоркского филиала издательства «Пингвин». Оно гласило: «Мы публикуем «Пелопоннесскую войну» Дона Кэгена. Автор предлагает нам выпустить также книгу о флоте древних Афин и называет ваше имя в качестве ее автора. Вам интересно такое предложение? По-моему, книга могла бы произвести настоящий фурор».

Да, такая перспектива меня заинтриговала. Более того, она не оставляла меня на протяжении уже более тридцати лет. Но если под «фурором» Уэнди Вульф имела в виду нечто вроде яркой вспышки, которой предстоит вскоре потухнуть, ее ждало разочарование. При личной встрече, состоявшейся в августе, я объяснил ей, что исследовательская часть работы завершена и книга может быть написана в течение года. Вульф осторожно заметила, что, может, лучше рассчитывать на два… а ждать ей пришлось семь лет. Потому что чем пристальнее я вглядывался в картину, тем больше оставалось на ней белых пятен.

Благодаря терпению редактора мне удалось посетить места всех морских сражений и десантных операций афинян, о которых сохранились документальные свидетельства, – от Сиракуз на Сицилии до реки Эвримедонт на юге Турции, а также впервые установить точные координаты Эгоспотамы («Козьей реки»), где афинский флот потерпел самое сокрушительное за все годы своего существования поражение. В Пирее, где он базировался, я стал свидетелем того, как команда молодых датских и греческих археологов во главе с неукротимым Бьорном Ловеном, размечала ныне ушедшие под воду подъемы, по которым матросы втаскивали на берег не участвующие в боевых действиях триеры. Наконец вместе со своими добрыми друзьями и почтенными коллегами Шелли Уошменом и Робертом Хольфельдером я опустился в поисках триер на дно морское. В содружестве с греческими океанографами и археологами-водолазами наша группа по исследованию останков судов, затонувших во время персидских войн, совершила четыре экспедиции в те районы Эгейского моря, где, если верить Геродоту, пошли на дно в штормах или военных сражениях триеры персидских царей Дария и Ксеркса в их завоевательных войнах с Грецией. Оставаясь на борту греческого исследовательского судна «Эгей», мы при помощи гидролокатора бокового обзора, дистанционно управляемых аппаратов «Ахилл» и «Макс Ровер», а также способной погружаться под воду «Тетис», этой настоящей «Желтой подводной лодки», обнаружили скелеты судов дальнего действия. Поиски принесли находки в виде предметов, составлявших скорее всего принадлежность триер, а также несколько старинных судов для транспортировки вина и даже грузовое судно с мраморными плитами времен Римской империи. На острове Эвбея мы загадочным образом столкнулись с местными жителями, которых называют здесь «свистунами» и которые полагают себя потомками персов, достигших вплавь этих берегов в 480 году до н. э., когда мощный шторм разметал их суда.

Но мечта обнаружить останки хоть одной-единственной триеры так и осталась неосуществленной. Классическое боевое судно афинского флота ускользает от нас сегодня так же, как ускользало от французского ученого Огюстена Карто, когда он в 1881 году выпустил свою книгу «Триера древности: опыт морской археологии», в которой речь идет об очень непрочных триерах и их неумирающем наследии. «Величественные памятники – свидетельство афинской мощи, – пишет автор, – храмы – Акрополь и Пропилеи, театр Диониса – все это сохранилось; архитекторы и ученые измерили их пропорции и восстановили первоначальный облик. Но триера, без которой ничего этого не было бы на свете, – предмет хрупкий, и он исчез. Ее поглотило море, разнесли в щепы вражеские тараны, а может, совершив свой славный подвиг, она просто сгнила на верфи».

Во времена своего величия афиняне были прежде всего и главным образом людьми моря. Эта книга – дань памяти строителям и гребцам тех давно исчезнувших триер и ключевой роли, которую они сыграли в созидании золотого века своего города, а также наследию, которое они оставили миру.

Пирей, 24 июня 2008 г.

Пролог

На рассвете, когда не тронутая ветерком гладь Эгейского моря походит на отполированный щит, приближение триер можно услышать на расстоянии, почти от самых Афин. Сначала доносятся мягкие размеренные удары, напоминающие отдаленный бой барабанов. Затем два отчетливых звука, сначала один, затем другой: глухой удар дерева о воду, за ним шумный всплеск. Бэмс! Бэмс! Эти звуки настолько вошли в жизнь, что греки придумали для них специальные слова. Удар – pitylos, всплеск – rhotios. Эхо от ударов катилось по воде и, казалось, приближало судно к берегу. Звуки постепенно превращались в биение пульса, сильного и ровного, как пульс гиганта.

Скоро будут слышны и иные звуки, неизменно сливающиеся с ударами весла: пронзительный свист дудок, мерные команды рулевого, подгоняющего гребцов, и ответное монотонное пение. К общему гулу добавляется собственный голос судна, груженного тоннами скрипящих и постанывающих бревен и пеньки. По мере того как триера продвигается вперед, весла и медные таранные орудия, осыпаемые тучами брызг, начинают шипеть, как змеи. В последние мгновения, когда обведенные красными кругами глазницы впиваются прямо в вас с носа триеры, удары весел начинают звучать как гром. А затем судно либо врезается в вас, либо отворачивает в сторону в поисках другой добычи.

Устрашающий корабль-призрак, весь почерневший от напряжения, набитый людьми и ощетинившийся веслами, – это эмблема свободы и демократии, но также имперских амбиций. Это военное судно Афин, одно из сотен, составляющих флот государства, выполняет волю его граждан. Достигнув вершин своего могущества, Афины стали во главе могучей морской империи, ныне почти забытой. Огромное географическое пространство включало в себя более ста пятидесяти островов и городов-государств, расположенных между южной частью Эгейского моря и самыми отдаленными районами моря Черного. Для того чтобы патрулировать и защищать столь удаленные друг от друга границы, афинянам был нужен быстроходный и сильный флот. Ответом на эту потребность стала триера.

Подчиненное одной лишь скорости, это деревянное торпедообразное судно насчитывало сто двадцать футов (36,6 м) в длину, от тарана на носу до закругленной и несколько приподнятой над водой кормы. Триера по самой своей конструкции настолько легка и изящна, что от того, чтобы не распасться, ее удерживают только огромные опоясывающие весь корпус тросы-сухожилия. Когда задувает попутный ветер, матросы ставят большой квадратный парус, но главным механизмом, заставляющим триеру продвигаться вперед, является весло. Греческое слово triers означает «тройная гребля» – указание на три яруса, где располагаются 170 гребцов. Команды триер, без устали работая целыми днями, достигали фантастической, невиданной по тем временам скорости в десять узлов. Греки называли триеру naus, или «длинное судно». Из этого корня возникает целая россыпь морских терминов: «навигатор», «навигация», «астронавт» («звездный мореход»), «наутилус» и даже «нозия» («тошнота», «морская болезнь», а по-гречески – «ощущение нахождения на борту»).

Афиняне были людьми, обрученными с морем, или, как выразился один острый на язык спартанец, «вступившими в порочную связь с морем». Сам же город связывал свое процветание с постоянным укреплением морского владычества. Греческие историки даже придумали специальный термин, определяющий такого рода господство, – «талассократия». На протяжении многих веков флоты разных держав постоянно сталкивались в борьбе за контроль над внутренним морским бассейном, простирающимся от ливанских берегов на запад, к Гибралтарскому проливу и Геркулесовым столпам. Как отмечает в своей работе «Влияние морской силы на историю» Альфред Т. Мэхэн, «благодаря географическому положению Средиземное море всегда играло более значительную – и в экономическом, и в военном смысле – роль, нежели любое водное пространство сопоставимых размеров. Контроль за ним стремились установить многие страны, и соперничество это продолжается и поныне».

Афины оказались первыми, кто вступил в эту борьбу. Более ста пятидесяти лет этот город-государство с населением 200 тысяч располагал сильнейшим в мире флотом. Если быть более точным, афинская талассократия, знавшая взлеты и падения, просуществовала 158 лет и один день. Начало ей было положено у Саламина, на девятнадцатый день месяца бэдромиона (что примерно соответствует нашему сентябрю) 480 года до н. э., когда афиняне одержали историческую морскую победу над армадой царя Ксеркса. Конец же наступил в Пирее, в виду того же острова Саламин, на двадцатый день того же месяца 322 года до н. э., когда преемник Александра Великого направил сюда военный отряд с целью захвата морской базы. На этот промежуток времени пришелся золотой век Афин.

Без афинского флота не было бы ни Парфенона, ни трагедий Софокла и Эврипида, ни «Республики» Платона, ни «Политики» Аристотеля. До греко-персидских войн Афины не могли похвастать сколько-нибудь серьезными завоеваниями в таких областях, как философия, архитектура, драматургия, политические учения, история. А после того как в начале V века до н. э. афиняне проголосовали за строительство флота и город-государство сделался, таким образом, морской державой, наступил стремительный подъем искусств и гуманитарных наук. Что касается других городов образовавшейся морской империи, то хоть временами они и бунтовали против афинского владычества, ветер времени дул и в их паруса тоже. Своим огромным трудом, посвященным греко-персидским войнам, уроженец Галикарнаса Геродот положил начало исторической науке, какой мы ее знаем. Гиппократ из Коса заложил основы медицины, не поколебленные и поныне, как сохранила свою силу приписываемая ему клятва. Гипподам из Милета завоевал репутацию первого в мире градостроителя. Самый знаменитый его проект – Пирей, где и поныне, на территории современного порта, можно увидеть заложенную им сетку (решетку) улиц.

Золотой век Афин был также веком триеры. В борьбе за господство на море афиняне сталкивались с множеством соперников – персами, финикийцами, спартанцами, сицилийцами, македонянами, даже с пиратскими флотилиями. Морское сражение, или навмахия , приходилось вести в спокойных водах, а при штиле парусник беспомощен. Мачты и паруса были настолько не нужны триерам в баталиях, что перед их началом оснастку снимали и оставляли на берегу. С другой стороны, штиль был условием совершенно необходимым, ибо нижний ярус триеры располагался прямо над ватерлинией. Лучше всего бой было вести ранним утром. Чуть задует ветер, и сражение приходилось прекращать. Ночевала команда на берегу, так как сражения проходили близ суши. Очень важно для афинян было держать под контролем не только морские пути, но и сотни сухопутных стоянок на песчаных берегах, где имелись запасы пресной воды.

В отличие от судов с округлыми бортами, так называемых holkas (грузовое морское судно, которое могло перевозить и жидкие грузы, например, вино или оливковое масло) – тяжелых, остойчивых парусников с глубоко сидящим килем и просторными трюмами, триеры проводили на море примерно столько же времени, сколько и на берегу. Даже оставляя в стороне повседневные нужды большой команды, приходилось, и тоже едва ли не каждый день, сушить корпус, иначе древоточцы и корабельные черви быстро бы сделали свое дело (именно по этой причине грузовые суда обшивали жестью, но для триер это не подходило – слишком увеличился бы вес). В общем, греческая триера – это морской дьявол-амфибия, режущий морскую волну в дневное время, расправляющий парус, как крыло, при ветре и возвращающийся на берег с закатом солнца. Дома, в закругленных бухтах Пирея, усталая команда тянула триеры вверх по каменному настилу, под своды обнесенного колоннами дока. Тут суда, подобно рысакам в конюшне, отдыхали, покуда из народного собрания не последует приказ на очередной выход в море.

Вопреки распространенному заблуждению гребцы на этих боевых судах вовсе не были рабами, прикованными к веслам цепями. Начало этой популярной легенде положил в своем романе «Бен Гур» Лью Уоллес, а новое дыхание она получила с публикацией «Самого замечательного в мире рассказа» Редьярда Киплинга, в центре которого стоит галерный раб древности, возродившийся в облике лондонского клерка. Ну и уж едва ли не бессмертие обрел этот миф в тысячах карикатур. Подобно рогам на шлемах викингов, это заблуждение в какой-то момент зажило собственной жизнью. Иное дело, что образ изможденного полуобнаженного галерного раба возник не в античной Греции, но в средневековой и ренессансной Европе, а точнее – в моряцкой среде арабов и турок времен Оттоманской империи. Ведя родословную «битников» от рабского труда античных гребцов, Джек Керуак в своем романе «Ангелы тоски» поэтически убедителен, но историческую правду он нарушает:

«Ритм везде. Ритм. Все, что нужно выдерживать, это ритм. Ритм сердцебиения. Это как ритм, в котором покачивается мир и какой в древних цивилизациях выдерживали гребцы-невольники на галерах».

Точно так же мало чего общего имеет опыт афинских моряков с корабельной жизнью, известной современным читателям по картине британского флота, воспроизведенной то ли в документально-исторической (Горацио Нельсон), то ли в художественной (Хорнблауэр, Обри, Мэтьюрин) форме. Уинстон Черчилль якобы заметил как-то, что английский флот со всеми его традициями – это «не что иное, как ром, содомия и бич». Что касается последнего, то афинские гребцы немедленно выбросили бы за борт любого офицера, взявшегося за плетку. Триера отнюдь не представляла собой тигль, в котором кипела взаимная ненависть высокомерных командиров и недовольной команды. Силой сюда никто никого не загонял, а бунт был событием исключительным.

Когда народное собрание призывало афинян к новым морским сражениям, гребцы были свободными людьми, более того, в большинстве своем гражданами. Они гордились флотом и ценили предлагаемые им возможности получать постоянное жалованье и добиваться политического равноправия. В пору критических испытаний все свободные афиняне мужского пола, достигшие совершеннолетия – богатые и бедные, граждане и не-граждане, знать (всадники) и простые ремесленники, – поднимались на борт триер и брались за весла во имя спасения родного города. Однажды, когда положение сделалось по-настоящему отчаянным – главные морские силы оказались заперты в отдаленной бухте, афиняне дали свободу тысячам рабов и сформировали новые команды, бросившиеся на выручку тем, кто попал в беду. После этого всем бывшим рабам было дано гражданство.

Древние греки отдавали себе отчет в том, что строительство флота – это такое предприятие, у которого будут ясные политические последствия. Флотское дело, опирающееся на мышечную силу и пот людских масс, неизбежно ведет к установлению демократии – от морской силы к силе демократии. Афины в этом смысле являют собой наиболее выразительный пример: величайшее наследие афинского флота – это и впрямь радикальная демократия. В «Политике», написанной Аристотелем в годы, когда он преподавал в Ликее, в Афинах, философ называет конституцию Афин «демократией триеры». Корни ее он усматривает в греко-персидских войнах: «Афинская демократия укреплялась людскими массами, служившими на флоте и одержавшими победу при Саламине, ибо достигнутое в ее результате ведущее положение Афин опиралось на их морское могущество».

Таким образом, флот стал колыбелью прямой демократии Афин. А также основой распространения демократических форм правления во всем древнегреческом мире и инструментом защиты Афин против врагов демократии дома и за границей. В своей «Риторике» Аристотель отмечает, что некий политик, по имени Пифолай, однажды произнес речь, в которой назвал «Парал», флагманский корабль афинского флота, «большой народной дубинкой» (этот Пифолай явно был ранним воплощением Тедди Рузвельта [1] ).

Нечего говорить, что, помимо всего прочего, военный флот стимулировал развитие торговли и обеспечивал ее безопасность. Ну а морская торговля, в которой тогда, как, впрочем, и сейчас, первую скрипку играли греческие суда, способствовала превращению древних Афин в богатейший город Средиземноморья. Пирей – афинский порт – сделался средоточием международной торговли, охватывающей восточное Средиземноморье, Адриатику, Тирренское, Эгейское и Черное моря. В многочисленных лавках агоры оживленно торговали африканскими изделиями из слоновой кости, балтийским янтарем, китайским шелком. Персидские павлины полагались, кажется, сугубо дипломатическим подарком, как сегодня панда. Наряду с экзотическими предметами роскоши трюмы кораблей ломились от бытовых товаров вроде вина, соленой рыбы, строительного камня, леса. Благодаря Афинам морская торговля зерном, этим хлебом насущным самого Сократа, нашла большее развитие в Северном Причерноморье (Скифии), на Сицилии или в Египте, нежели в Аттике, прямо за городскими стенами. Далекие горизонты, делавшиеся благодаря флоту ближе, позволяли тому же Сократу говорить: «Не называйте меня афинянином. Я гражданин мира».

Жизнь, тесно связанная с морем, питала свободный дух эксперимента и исследования. В отличие от многих соседних городов Афины широко открывали ворота заморским гостям, не важно – грекам или варварам, более того, всячески поощряли их к оседлости, охотно предоставляя гражданство. Терпимость афинян простиралась до того, что они разрешали иностранным купцам устанавливать собственные святилища (храмы) своим богам в стенах Пирея. Такой либерализм был редкостью. На сопредельных землях, в таких странах, как Спарта или Фивы, пехотные фаланги сдерживали рост и развитие. Военные режимы Греции отличались ксенофобией и хронической подозрительностью к просвещенности, а также к любым переменам. Спарта была антиподом и соответственно заклятым врагом Афин золотого века.

В отдаленной перспективе дух Афин оказался более гибким и долговечным, чем дух Спарты. Через десять лет после так называемого падения Афин (404 год до н. э.) и победы Спарты в Пелопоннесской войне герои афинского флота вернули городу независимость и восстановили демократическое правление и флотские традиции. А при жизни уже следующего поколения Афины изгнали спартанцев и вновь стали властелинами морей. Вместе с возрожденным золотым веком – этим прямым результатом возрождения флота – пришли исторические штудии Ксенофонта, скульптуры Праксителя, философские диалоги Платона, речи Демосфена и научные труды Аристотеля. Да и сам флот, как институт, достиг в IV веке до н. э. невиданного расцвета. Ко времени последнего столкновения с македонянами, когда Спарта окончательно рухнула под напором Афин и других греческих городов, общее количество триер в восстановленной афинской верфи достигло четырехсот, значительно превзойдя показатели времен греко-персидских или Пелопоннесских войн.

Во времена золотого века наиболее известные граждане Афин были прямо связаны с флотом. Среди командиров флотилий и отрядов триер были государственный деятель Перикл, историк Фукидид, драматург Софокл, чье избрание на должность стратега было прямо объявлено общественной наградой за имевшую огромный успех трагедию «Антигона». Ветеран Саламина Эсхил положил это историческое морское сражение в основу «Персов» – первого в мире из дошедших до нас театральных произведений. Оратор Демосфен служил на флоте и как командир триеры, и как лоббист интересов флота в народном собрании. И даже жизнь Сократа, первого доморощенного афинского философа, обычно изображаемого прочно упирающимся обеими ногами в булыжники агоры, была в некотором роде связана с флотом. Он был на борту судна, идущего с подкреплениями к отдаленному месту боевых действий, он председательствовал на суде морских военачальников, он не без удовольствия предавался развлечениям на борту одного из прогулочных кораблей, которому не позволял вернуться в город встречный ветер.

Даже давая детям имена, афиняне выказывали свою неразрывную связь с флотом. Скажем, мужчину могли звать Нобисом («Морская жизнь») или Нократом («Морская мощь»), женщину – Номахией («Морское сражение») или Нозиникой («Морская победа»). Перикл, этот архитектор и строитель золотого века, настолько сильно ощущал свою неразрывную связь с флотом, что второго сына назвал по имени легендарного государственного судна «Парал». Другой афинянин-патриот назвал сына Эвримедонтом – по имени реки в Малой Азии, где в 466 году до н. э. афинский военный флот нанес сокрушительное поражение флоту и армии персидского царя. Точно так же в семьях не столь отдаленных времен детей могли бы окрестить, положим, «Трафальгаром» или «Мидуэем» [2] . Неудивительно, быть может, что юный Эвримедонт стал впоследствии морским военачальником.

Море плескалось в каждом уголке афинской жизни. Суда и мореплавание были сквозной темой поэтов, художников, драматургов, историков, оно не отпускало политиков, философов и юристов. Власть народ именовал «государственным кораблем», а первых лиц – рулевыми. В академиях изучали строение весел, направления ветров, звездное небо, а некоторые мыслители с тревогой отмечали воздействие флота на нравы афинян. В театре Диониса морские эпизоды то и дело разыгрывались как в трагедиях, так и в комедиях (в театральный реквизит входило миниатюрное суденышко на колесах, использовавшееся в сценах с греблей). Вечерние домашние застолья именовались плаванием по темным морским волнам вина, что действительно зеркально отражает цвет морской поверхности в ночную пору. Морская терминология вошла даже в сексуальную жизнь афинян, сделавшись жаргонным словарем для обозначения любовных утех.

Многое из того, что тогда впервые возникало из самой повседневной жизни Афин, придавало ей специфически современный оттенок. Первые военно-морские трибуналы. Первые корабельные страховки. Первые политические карикатуры (их мишенью стал в середине IV века до н. э. герой морских сражений Тимофей). Первое упоминание о пассажире, коротающем время на борту судна за чтением книг, встречается в «Лягушках» Аристофана. Наконец, один из первых в истории мемориальных проектов, когда усилиями городских ремесленников была сохранена в изначальном виде маленькая галера, в которой, по легенде, Тесей отправился на Крит, чтобы сразиться с Минотавром.

Самые состоятельные из афинян по традиции сменяли друг друга на посту триерархов, то есть командиров триер, во время морского похода. Их финансовая помощь флоту считалась налогом, взимаемым с них демократическим большинством, наряду с поддержкой театральных фестивалей и хоровых песнопений. Если рядовые граждане просто с охотой шли на флотскую службу, то богачи всячески стремились превзойти друг друга послужным списком – кто чаще становился избираемым на год триерархом, – убранством судна, а также скоростью, достигаемой триерой под их командой.

В нашем современном представлении славу Афин составляет прежде всего Акрополь. Но древние афиняне смотрели на свой город иначе. Если говорить о патриотизме, то храмы богам затмевались в их сознании огромным комплексом судовых построек. Неподалеку от Пирея располагалось крупнейшее в Афинах, а возможно, во всей Греции, крытое здание – морской арсенал длинной в четыреста футов (122 м). Его спроектировал под хранилище полотна для парусов, снастей и «иного подвесного такелажа» афинский архитектор Филон. Он был настолько горд своей «скевотекой» (складом), что написал о ней целую книгу, а народное собрание постановило высечь цифры – показатели ее размеров на мраморной стеле. Парфенон в пору своего возведения таких почестей не удостоился. И вообще до нас дошло только одно литературное упоминание о нем, относящееся к тем временам, – в сохранившихся фрагментах некоей анонимной комедии. Но даже и тут Парфенон остается в тени морских реалий: «О, Афины, царица городов! Как прекрасна твоя верфь! Как прекрасен твой Парфенон! Как прекрасен твой Пирей!»

Именно флот и море обеспечивали Афинам сплоченность и единство духа. Подобно викингам и венецианцам, афиняне строили свою цивилизацию на фундаменте мореплавания. Лишь финикийцы и жители островов Полинезии превосходили их по объему морских операций. Древние спартанцы военизировали свое общество, афиняне «оморячивали» его. Наряду с Афиной они, как своему покровителю, поклонялись Посейдону.

Одиссея афинян-мореплавателей предстает перед нашими глазами как одна из величайших в истории морских эпопей. Она изобилует тяжело давшимися победами над многократно превосходящими силами врага, сокрушительными поражениями, битвами, исход которых решался то чистой храбростью, то тактическим гением, то умело выбранной стратегией, а то и просто случайностью. Бывало, удача сопутствовала афинянам благодаря смелому маневру, позволившему вырваться из блокированного порта, а бывало – благодаря отчаянной, целый день продолжавшейся погоне за противником в открытом море. Конструкция триеры с ее плоским дном позволяла вести сражения не только на море, но и на суше. Моряки высаживались на вражеский берег, всадники вскакивали на лошадей, доставленных морем, и летели в атаку на противника, а (военные) инженеры обстреливали стены прибрежных городов из осадных орудий, установленных прямо на палубе триеры. Ходить по морю приходилось при сильных ветрах и волнении, так что штормы и кораблекрушения собирали обильную человеческую дань. Однажды огромная приливная волна, поднятая землетрясением, подхватила триеру и перебросила ее через город, как игрушку.

Триера открыла новую эпоху в мореплавании. Впервые в истории сражения велись в условиях, когда большинство участников так и не сходилось с противником в рукопашной, да, собственно, вообще не видели его в глаза. Оставаясь в укрытии, за специальной перегородкой, или хотя бы защищенные деревянными бортами судна, гребцы не представляли себе, как протекает бой. Они молча сидели на своих местах в ожидании команды и сигнала трубача. Простая личная храбрость значила меньше, чем техническое мастерство и точное исполнение маневра. Боевая задача быстроходной триеры заключалась в том, чтобы одним ударом корабельного тарана обездвижить, разбить и захватить вражеское судно. Таким образом, целью была техника, а не людские силы.

Ключевое значение в сражении с участием триер имело мастерство рулевого. Афиняне называли его kubernetes, в древнеримском, а затем и современном понятии слова «губернатор». Греческий термин спрятан также в акрониме Фи Бета Каппа – Philosophia, Biou Kubernetes: «Философия, жизненный рулевой». Один из множества упреков Платона в адрес флота заключался в том, что для победы в бою он опирается на техническое мастерство рулевого, отодвигая на второе место доблесть гражданина – воина фаланги.

Афинские творцы тактики морского боя стремились прежде всего ввести противника в заблуждение: главное – не грубая сила, а хитрость и мастерство. Тот же самый подход практиковался в это время и на противоположном конце Великого шелкового пути, в эпоху Сражающихся царств в Китае. «Война – это путь обмана», – провозглашал китайский военный гуру, известный под именем Сунь-Цзы, и афинские морские военачальники с готовностью подписались под этим лозунгом. Фемистокл заманил персидскую армаду в узкий пролив у Саламина посредством ложного сообщения. Симон украсил свои суда и одежду моряков персидской морской символикой и, таким образом, захватил противника врасплох. Фрасилл связал свои триеры попарно, так чтобы отряд показался маленькой и соблазнительной мишенью. Как сказал бы Сунь-Цзы, «заманивайте противника призраком преимущества». Сократ писал о распространенной среди ведущих афинских семей практике составлять перечни военных заповедей и передавать их от отца к сыну.

С самого начала афинский флот стал школой государственного управления. Афинский взгляд на историю сосредоточен на крупных фигурах – полководцах, стратегах, демагогах, политика и действия которых приводят либо к славным победам, либо к позорным поражениям. Пусть временами античные авторы взывают к року, национальному характеру, силам природы, наконец, к простому стечению обстоятельств, – в центре поступательно развивающейся истории у них всегда стоит индивид, прежде всего индивид-лидер. И уж само собой, народное собрание Афин всегда возлагало на избранных народом руководителей полную ответственность за последствия их решений.

Две силы внутри самих Афин подрывали морскую политику города. Во-первых, демократическое собрание привыкло относиться к вождям-избранникам народа без должной осмотрительности, а порой даже расточительно, заставляя многих обещающих начальников преследовать частные цели взамен общенародных. А во-вторых, партия антидемократически настроенных граждан передала в конце концов флот и военно-морскую базу в Пирее в руки наследников Александра Великого. Иные афинские аристократы тайно противостояли флоту с самого начала. Среди них был и Платон, чей знаменитый миф о затонувшем материке, Атлантиде, являет собой сложную историческую аллегорию зла, воплощенного в образе морской империи.

И все же огонь открытий и гения, в том числе гения Платона, питался энергией моря. В легендарные времена Дельфийский оракул предсказал, что Афины никогда не исчезнут, это город, предназначенный «бороздить морские просторы». И покуда у него оставались суда, начальники, сильные матросы и железная воля идти на риск и приносить жертвы, Афины выдерживали любые бури и поднимались после любых бед. А в конце, ослабленный дефицитом сильных вождей и подорванный беспомощностью городской верхушки, афинский флот, а вместе с ним и золотой век разом рухнули, словно кто-то вдруг выключил свет. Это случилось в 322 году до н. э.

Афины стали первым истинно современным обществом, которым управляют не цари или священство, не аристократия, но суверенное демократическое народное собрание. Афинянам пришлось бороться с теми же самыми крайностями, с какими имеют дело нынешние демократические страны. Как и нас, их раздирали конфликты между Западом и Востоком, между либералами и консерваторами, между научной мыслью и религиозной верой. Как и мы, они сталкивались с неразрешимыми политическими парадоксами. Тот же самый флот, что привел Афины к демократии у себя дома, за границей превратил их в силу империалистическую, а порой в угнетателя тех же самых городов, освобождению коих из-под власти персов они способствовали. Золотой век отчасти подпитывался той данью, которой Афины обложили своих морских вассалов и союзников. А Парфенон? Эти священные руины из чистого белоснежного мрамора создают в современном сознании образ древних Афин как средоточия безмятежности, высоких видений и классического равновесия. Увы, во времена своего строительства Парфенон вызывал не столь однозначное отношение, ибо деньги на него, хотя бы отчасти, совершенно напрасно, как считали оппоненты Перикла, отнимаются у флота.

Время и зимние дожди смыли с Парфенона его первоначальные алые, золотые, лазурные краски. Минувшие века покрыли травой забвения и потоки крови, многочисленные жертвы, усобицы, поставив на их место современное представление об Афинах. Лишь смутно различая контуры афинского флота, потомство проглядело могучую жизненную силу, стоявшую за всеми этими памятниками. Между тем именно оно, это живое морское существо, все из мышц, полное аппетита, заряженное энергией роста, сформировало блестящий остов вдохновенного искусства, литературы и политических идеалов. Сегодня мы восхищаемся собственной красотой этого остова, но, не проследив жизненный цикл того живого существа, которое его породило, мы не сможем оценить в полной мере ни искусства, ни литературы, ни политики. Ритмические движения весел были сердцебиением Афин золотого века. Соответственно эта книга представляет собой рассказ об уникальном, гигантском по своим масштабам морском организме – афинском флоте, который стал фундаментом цивилизации определенного типа, вдохнул силу в первую великую демократию нашего мира и повел группу обыкновенных граждан в новые миры. Их эпическое плавание изменило курс истории человечества.

Часть 1 Свобода

Величайшая слава достигается ценой борьбы с величайшими угрозами. Когда наши отцы столкнулись с персами, их ресурсы были несопоставимы с нынешними. По сути дела, им пришлось отдать все, что у них есть. А потом, благодаря отнюдь не счастливому стечению обстоятельств и материальным преимуществам, но мудрому руководству и отважным деяниям они вышвырнули захватчиков и превратили наш город в то, что он представляет собой сегодня.

Перикл. Из обращения к афинянам.

Глава 1 Один человек, единый образ (483 год до н. э.)

– Но расскажи и ты свой сон.

– Мой сон важней, я государственный во сне видал корабль.

– Суть дела с киля ты выкладывать начни.

Аристофан. «Осы», пер. В.Ярхо

Вся слава Афин – Парфенон, Платоновская академия, бессмертные трагедии, даже революционный демократический эксперимент – корнями своими уходит в одно общественное собрание, где с речью о серебре и морских судах выступил один упрямый гражданин.

В день того собрания Фемистокл проснулся задолго до рассвета. Афиняне вообще-то привыкли вставать рано, но для него это было необычное утро помимо всего прочего. В среднем три раза в месяц на каменистой верхушке холма близ его дома заседало Народное собрание Афин. В обнародованную заранее повестку дня входило голосование о распределении серебра, обнаруженного недавно в богатых месторождениях Аттики, но Фемистокл собирался выступить с другим предложением. Он встал с постели, которую делил со своей женой Архиппой, надел тунику и сандалии и спустился вниз. Завтрак был прост – хлеб с вином. Другие домочадцы тоже поднялись. В доме было много детей – трое сыновей и две дочери. Но за столом всегда оставалось пустое место – старший сын, Неокл, умер молодым, упав с лошади. Пока Фемистокл готовился к выступлению, младшие сыновья делали школьные уроки. Над внутренним двориком небо постепенно светлело. Фемистокл накинул на плечи шерстяной плащ, открыл дверь и вышел наружу. Если все пойдет хорошо, то к ужину он вернется домой, изрядно поправив собственные дела, не говоря уж о том, что изменит судьбу города.

Дом его был скромен даже по афинским меркам. Стоял он на немощеной улице, неподалеку от городских ворот, ведущих к морю. По мере того как Фемистокл поднимался по каменистым склонам холма, перед ним постепенно вырисовывались очертания города: беспорядочно разбросанные дома с плоскими крышами – всего-то тысяч десять, наверное; это монотонное пространство рассекали кривые проулки, сбегающие к просторной агоре – рыночной площади и общественному центру города. От печей, гончарных кругов, кузнечных и литейных горнов поднимался дым. Вокруг лавок и домов змеей извивалась городская стена из обожженного кирпича на каменной основе. В центре возвышался Акрополь – афинская цитадель.

Афины в те времена были провинцией. Многие города-государства превосходили их военной силой, религиозным значением, масштабами торговли. Искусства и науки процветали повсюду, но Афины не могли похвастать ни знаменитыми памятниками, ни сколько-нибудь значительными философскими школами, ни остроумными инженерными решениями, ни скульптурами, известными многим. И даже храмы Акрополя уступали сходным сооружениям в других городах и заповедных местах. Но при всем при том перед внутренним взором Фемистокла вставало видение Афин, поднимающихся над всеми соперниками. «Я не могу настроить арфу или сыграть на лире, – говаривал он, – но я знаю, как превратить городок в великий город».

Насчет того, что наверх дорога ведет тяжелая и скользкая, иллюзий у него не было. Из сплоченных рядов афинян с голубой кровью на него посматривали как на чужака и выскочку. Его отец Неокл был не особенно богат и не особенно известен; мать даже не была гражданкой Афин. Когда Фемистокл был молод, отец брал его с собой прогуляться по берегу моря в надежде убедить сына не заниматься политикой. Они подходили к месту, где догнивали триеры, вытащенные некогда на сушу и брошенные там. «Взгляни! – говорил Неокл, указывая на обнаженные скелеты кораблей-сирот. – Видишь, как люди обращаются со своими вожаками, когда в них отпадает нужда».

Фемистокл добрался до вершины Пникса, холма, где происходило собрание и откуда открывался вид на Аттику, эту территорию города – государства Афины. Вокруг расстилалась равнина – плодородные поля, обрывающиеся прямо у городских стен. Окружающие равнину горбатые холмы были покрыты лесом либо шрамами каменных карьеров. С южной стороны на берег набегали волны Фалеронского залива, а дальше – открытое море. Больнее всего Фемистоклу было видеть незаконченные портовые постройки Пирея, расположенного в четырех милях отсюда к юго-западу, лицом к острову Саламин. Город начал расти на этой каменистой, мысом вдающейся в море площадке еще десять лет назад по рекомендации самого Фемистокла. Он считал, что эти стены превратят Афины в крупную морскую силу и защитят граждан от неизбежного, по его мнению, иноземного вторжения.

Еще при жизни деда Фемистокла персы, живущие где-то далеко от Афин, приступили к строительству невиданной по своим масштабам и могуществу империи. Фемистокл давно пришел к выводу и только укреплялся в своем мнении, что персидский царь собирается покорить Афины, как он уже покорил греческие города в Малой Азии и на островах Эгейского моря. Еще десять лет назад появились признаки того, что персы намерены направить в Аттику сухопутное войско и одновременно нанести удар со стороны моря.

Будучи в тот год архонтом, то есть высшим должностным лицом города, Фемистокл убедил собрание выделить средства на укрепление пирейского мыса, окруженного тремя естественными гаванями. Обнесенный стеной порт станет надежным убежищем для афинских семей, пока граждане, сделавшись моряками, будут отражать атаки персидского флота. Доверившись его интуиции, афиняне потратили много денег и энергии на возведение мощной стены из каменных блоков, спаянных друг с другом свинцом и железом; стена получалась такой могучей, что сверху по ней могли проехать две запряженные быками повозки. Но прошло несколько лет, угроза со стороны персов вроде как испарилась, и дорогостоящее строительство осталось незавершенным. Теперь вот стена и обрубки башен в Пирее поднимаются только на половину высоты, задуманной Фемистоклом, представляя собой неизбывное напоминание о том, что пророк из него не вышел.

Афины навлекли на себя гнев персов, еще когда Фемистокл находился в романтическом возрасте юноши, едва перевалившего за двадцать. На одном из наиболее памятных собраний, когда-либо проходивших на Пниксе, Аристагор из Милета призвал афинян поддержать восстание ионийских греков против их сюзерена, персидского царя Дария. В этом случае бунт, направленный на освобождение одного народа, может превратиться в широкомасштабную войну, которая перекинется в столицу персов Сузы, по ту сторону Тигра. Афиняне проголосовали за то, чтобы выступить на стороне своих собратьев из Малой Азии, и послали в Эгейское море двадцать судов с экипажами на борту. Объединившись с ионийцами, она атаковали главный город персов в Малой Азии Сарды. При разграблении города возник пожар, в котором сгорело большинство домов, в том числе храм богини Кибелы.

Возмездие не замедлило. При возвращении афинян на побережье персидская армия перехватила тех и нанесла им жестокое поражение. Когда потрепанные суда добрались до дома и оставшиеся в живых поведали согражданам о случившемся, народное собрание проголосовало за отстранение в дальнейшем от всякого участия в восстании ионийцев, продолжалось оно шесть лет. Незадолго до избрания Фемистокла архонтом персидский флот разбил эскадру ионийских повстанцев невдалеке от острова Лада. Фемистокл был убежден: теперь на очереди Афины, значит – надо укреплять Пирей.

И действительно, как он и предупреждал, Дарий направил армию и флот на завоевание Афин. Первое наступление персов закончилось, так, по существу, и не начавшись: сильнейший северный ветер погнал царские триеры к скалистому берегу у подножия горы Афон в северной части Эгейского моря, где персы потеряли сотни судов и тысячи воинов. Второе наступление было остановлено у Марафона, в северо-восточном углу Аттики. Возглавляемая харизматичным полководцем Мильтиадом афинская фаланга тяжеловооруженных воинов, называемых гоплитами, разбила прибывший морем персидский десант на равнине, расстилающейся всего в двадцати шести милях от Афин. Во время подготовки к третьему походу царь Дарий умер. Это случилось через три года после Марафонского сражения, а далее различные бунты внутри империи не позволяли персам отвлекаться ни на что другое. Таким образом, Фемистокл стал походить на мальчика из басни Эзопа. «Волк! Волк!» – кричит он, а никакого волка нет. Город пребывал в довольстве и покое. После многочисленных ложных тревог афиняне посчитали то ли надуманным, то ли сомнительным существование персидской угрозы и заодно уж бросили заниматься глупостями в Пирее.

Но сам Фемистокл не разуверился в своей правоте. И на сегодняшнем собрании он собирался убедить сограждан в необходимости укрепления военной силы Афин на случай нападения персов. Только сделает он это обходным путем. Вновь заговорить о возможности персидского вторжения – значит только разозлить собрание. Нет, Персия вообще не будет упоминаться. И вообще идти поперек общественного мнения Фемистокл не собирается, лучше он прибегнет к помощи меты .

Это типично греческое понятие трудно передать средствами какого-либо иного языка. В общем, под ним подразумевается нечто явно противоположное ценностям иных народов, прежде всего персов. Мета объемлет такие свойства, как ловкость, живость ума, мастерство, умение, быстрота реакции, наконец, творческий подход. Эти качества и способности служат оружием людям, оставшимся в меньшинстве. Афиняне знали, что нет в мире силы, превышающей силу ума. В мифологии у античной богини Метис (Метиды) Афина и почерпнула именно свою силу и мудрость [3] . Не мускульную силу, но мету ценила Афина в своем любимом герое Одиссее, придумавшем уловку с троянским конем, которая успешно сработала после того, как на протяжении десяти лет одна за другой проваливались попытки прямого действия. Любой образованный грек знает строки из «Илиады»:

Будь, мой сын, рассудителен, будь осторожен, любезный!

Если уже близ меты возьмешь ты перед и погонишь,

Верь: ни один из возниц ни догонит тебя, ни обскачет.

Гомер. «Илиада». Песнь 23, пер. Н. Гнедича

Будучи страстным поборником военно-морской мощи, Фемистокл видел дальше своих современников-афинян. На кону было нечто большее, чем угроза со стороны персов. Фемистокл был убежден, что с морем тесно сопряжено само будущее Афин. А укрепление Пирея – это только шаг к превращению города в морской центр, где скрещиваются торговые пути и базируется сильный военный флот. На протяжении последних десяти лет его планы постоянно обо что-то разбивались. Но когда несколько дней назад была обнародована повестка предстоящего собрания, которое между прочим обсудит предложения, касающиеся доходов от серебряных рудников в Лаврионе, Фемистокл решил, что судьба или удача наконец-то ему благоволят.

Лаврион («Серебряная жила») – средоточие островерхих холмов в южной оконечности Аттики, примерно в двадцати пяти милях от Афин. Старатели разрабатывали эту жилу на протяжении вот уже тысячи лет. Сначала они наткнулись на зеленоватого цвета руду, залегавшую близко от поверхности, потом, следуя за блестящими прожилками, двинулись вглубь. Ко временам Фемистокла некоторые шахты достигли глубины в триста футов. Рудокопов, в большинстве своем рабов, вооруженных железными прутьями и глиняными лампами, в которых масла хватало на 8–10 часов работы, опускали вниз. С помощью веревок и лебедок руду поднимали наверх и здесь дробили, промывали, просеивали и плавили. В Афинах серебро принимал монетчик и при помощи железной наковальни и щипцов чеканил монеты, или, как их здесь называли, «совы», нанося на одну сторону голову Афины в шлеме, а на другую сову, символ мудрости, и оливковую ветвь.

Грекам, жителям других городов, приходилось отыскивать драгоценные металлы либо на островах Эгейского моря, либо в горах на севере. В принципе Лаврийские серебряные рудники находились в общественной собственности, но на деле деньги вкладывали и разработками занимались отдельные лица. В начале каждого года объявлялось нечто вроде аукциона на аренду каждого месторождения, а в конце его, когда срок аренды истекал, победители отдавали часть выручки жителям города. Земли, принадлежавшие семье Фемистокла, находились в местности под названием Фреарры («Колодцы»), на самой границе горнорудного района. Ему было известно, что относительно недавно рудокопы неожиданно наткнулись на богатую подземную жилу. Ручеек серебра из Лавриона вскоре превратился в могучий поток. Инспекторы докладывали об увеличении объемов серебра в рудное управление, которое, в свою очередь, переправляло их советникам. В результате счастливой находки в Лаврионе образовался избыток, достаточно значительный для того, чтобы пустить его в общественное пользование. Совет подготовил предложение, согласно которому половина серебра уходит в хранилище, а половина распределяется в равных долях между всеми тридцатью тысячами граждан. Согласно предварительному тексту резолюции, который можно было прочитать на дощечках-объявлениях, стоимость каждой доли составляет десять драхм. Но у Фемистокла были на этот счет свои соображения.

В то утро, сразу с рассветом в Афинах был вывешен флаг, долженствующий напомнить гражданам о том, что сегодня заседает народное собрание. Еще до Фемистокла на Пникс поднялись должностные лица и освятили жертвами и молитвами место собрания. Вскоре сюда потянулись от агоры граждане. Перед подиумом становилось все шумнее и шумнее: обычный афинский гвалт – взаимные приветствия, случайные реплики, споры, сквернословие, шутки. Следом за неумолчной беспорядочной толпой ровными рядами двигались рабы. Они несли веревку, вымоченную в краске, и с ее помощью направляли медленно шагающих граждан в нужном направлении. Всякий, кто по неаккуратности коснется веревки и на его тунике отпечатается красная полоса, будет подвергнут штрафу. Девять архонтов во главе со стратегом, чьим именем называется текущий год, расселись по своим местам. Десять лет назад стратегом был Фемистокл, сейчас – Никодим. Специальные места были также зарезервированы для пятидесяти членов совета, избранных на эту должность в результате ежегодной ротации. Секретарь приготовил стило и восковые дощечки. По знаку председательствующего на подиум поднялся глашатай и произнес слова заклинания. В Афинах не было разделения по религиозному или социальному признаку: высшая обязанность власти состояла в том, чтобы умилостивить богов путем практически неизменных ритуалов и жертв. Покончив с заклинанием, глашатай зачитал проект резолюции, составленный советом, и выкрикнул: «Кто желает говорить?» Собрание Афин приступило к работе.

В то утро мысли большинства граждан приятно волновал вопрос: «На что мне потратить свои десять драхм?» На эти деньги можно было купить новый плащ, необыкновенно красивую раскрашенную чашу или даже быка. Положим, для представителей трех высших классов городского населения – трехсот или четырехсот самых богатых землевладельцев, тысячи двухсот всадников и десяти тысяч воинов, облачавшихся в час угрозы в свои тяжелые доспехи и выступавших в фаланге навстречу врагу, – для всех них эта сумма была ничтожной. Но для большинства афинян – безземельных работников, принадлежащих к четвертому, низшему, сословию граждан, которых называли фетами, – десять драхм хорошая прибавка к их скудным доходам.

А было таких граждан порядка двадцати тысяч. Большинство трудилось по найму в земледелии, в ремесленных мастерских или на транспорте. Каждый сам по себе не мог похвастать ни состоянием, ни положением, но в совокупности они составляли демос – «народ», это сердце афинской демократии. Хотя феты составляли явное большинство граждан, законы города не позволяли им занимать выборные должности. Недемократические ограничения касались и воинов, но в отличие от последних феты не могли даже входить в совет пятисот. Таким образом, повестка заседаний народного собрания находилась в руках одних богатых, а фетам оставалось лишь голосовать «за» или «против» предложений, устраивающих представителей высших сословий. Словом, в ту пору, когда Фемистокл готовился к своему выступлению, Афины хоть и называли себя демократией, по целому ряду позиций были таковой лишь номинально.

В предвидении благоприятного исхода голосования по «серебряной доле» монетный двор отлил тысячи монет для раздачи гражданам. На одной стороне каждой из них красовалась голова улыбающейся Афины в шлеме и с жемчужными серьгами в ушах, на другой – сова, символ мудрости богини. В отличие от спартанцев, открыто заявлявших о своем презрении к личному преуспеянию и даже не имевших собственной валюты, афиняне были людьми практичными, знавшими цену драхме. Трудно было ожидать, что они упустят столь неожиданно свалившуюся на голову удачу.

Откликаясь на зов глашатая, Фемистокл ступил вперед и поднялся на подиум. В ту пору это был крепкий сорокалетний мужчина с пронзительным открытым взглядом и шеей, как у быка. Волосы были коротко пострижены, как у мастерового, а аристократы обычно имели шевелюру. Наряду с необыкновенной памятью на имена и лица Фемистокл обладал еще одним свойством, необходимым для афинского политика, – у него был громкий голос.

На заседаниях народного собрания никто не говорил по написанному – речи либо заучивались, либо произносились экспромтом. При этом существовали некоторые твердые правила. Не следовало отклоняться от какого-то одного предмета и касаться иных тем. Запрещалось порочить репутацию сограждан, сходить во время выступления с подиума, нападать на председательствующего. А главное – нельзя было дважды высказываться по одному и тому же вопросу, разве что того потребует собрание. Перед тем как сойти с трибуны, Фемистоклу нужно было представить свой план в мельчайших деталях, объяснить его выгоды, заранее отразить могущие последовать возражения. При этом было бы крайне неразумно испытывать терпение сограждан, выражающих, как правило, свое недовольство свистом, улюлюканьем и иными шумовыми эффектами. Но если оратор не нарушает установленных правил, перебивать его нельзя.

Не прибегая к резкой жестикуляции и иным театральным приемам, Фемистокл спокойно изложил согражданам смысл своего предложения. Совет объявил о дополнительных поступлениях в бюджет города и предложил поделить их поровну. Но он, Фемистокл, считает, что серебром можно распорядиться более эффективным способом. Чем резать на части огромный кусок, лучше потратить добытое богатство, все шестьсот тысяч драхм, на осуществление единого проекта – строительство флота. В этом случае в распоряжении Афин окажется сотня новых боевых судов, быстроходных триер, незаменимых в морском сражении. В сочетании с уже имеющимися семьюдесятью и небольшим ежегодным приростом общее число быстро достигнет двухсот единиц. Именно для такого количества судов, не более того, можно обеспечить набор команд за счет собственного населения города. Так, в одночасье, Афины станут крупнейшей морской силой в Греции.

В этой идее не было ничего экзотического: флот защитит Афины от вполне реальной, непосредственной угрозы своей безопасности. Фемистокл выступает со своим революционным предложением, имея в виду вполне конкретного, всем известного противника. Вот с этого самого места, продолжал он, можно протянуть руку в сторону южного горизонта, над которым нависают мрачные горные пики острова Эгина. На протяжении жизни многих поколений Эгиной правят торговцы, удушающие и военный, и торговый флот Афин. Афинским «совам» противостоят на зарубежных рынках эгинские «черепахи» – монеты с изображением морских животных. Стандарты меры и веса устанавливают отнюдь не афиняне, а эгинцы. Какой-то египетский фараон уже давно предоставил торговцам из Эгины перевалочный пункт в дельте Нила, а с Черного моря в Эгину каждое лето отправляются суда, груженные зерном. Этот остров давно уже сделался крупнейшим в Греции коммерческим центром, в то время как у Афин все еще нет надежно защищенной гавани, где могли бы разгружаться и останавливаться торговые суда. А однажды эгинцы даже унизили афинян, наложив эмбарго на их торговлю гончарными изделиями.

Но одного лишь превосходства в торговле эгинцам, оказывается, мало. В течение последних двадцати лет они ведут с Афинами необъявленную войну – нечто вроде тлеющего конфликта, который греки называют polemos akeryktos – « необъявленной войной». Однажды ни с того ни с сего эгинские военные суда выбросили десант в Аттике и по-пиратски, смерчем пронеслись по Фалерону и другим прибрежным городам. Следующей мишенью стал священный корабль, направляющийся в храм Посейдона на мысе Сунион. Эгинцы перехватили судно и взяли в плен священнослужителя и других находившихся на борту видных лиц. В тот раз афиняне немедленно нанесли ответный удар, одержав тяжелую победу в морском сражении. Но вот уже совсем недавно островитяне исподтишка напали на афинскую флотилию и захватили четыре галеры с командой. Парировать эти молниеносные уколы афинянам становится все труднее.

В ту пору афинский флот представлял собой в основном разрозненную массу галер. Поскольку амбициозный пирейский проект Фемистокла остался незавершенным, иные из судов втащили на берег в Фалероне, другие оказались разбросаны по портам и деревням вдоль всего побережья Аттики. Недавно этот так называемый флот пополнился семью персидскими боевыми судами, захваченными после сухопутного сражения при Марафоне, и двадцатью триерами, закупленными в Коринфе за символическую плату – пять драхм за каждую. Эти коринфские суда достигли Афин буквально на следующий день после поражения демократического восстания в Эгине, где очень рассчитывали на их помощь, отсутствие которой и стало, по существу, причиной неудачи. А ведь победи повстанцы – и вражде с островом, вполне вероятно, пришел бы конец.

По замыслу Фемистокла новый флот будет построен частными лицами во имя общественного блага. Выглядит это так: сотне самых состоятельных афинских граждан выделяется по таланту серебра (что и составляет шестьсот тысяч драхм), а затем каждый закупает на эти деньги материалы и организует постройку боевого корабля. Более того, Фемистокл включил в свой проект примечание. Если почему-нибудь афиняне в конце концов передумают и отбросят первоначальный план, каждый из вышеупомянутых состоятельных граждан возвращает свой талант в казну – но корабль при этом остается за ним. В этом случае граждане не лишаются своей десятидрахмовой доли – просто выплата откладывается на несколько месяцев. Никто ничего не теряет, а выиграть можно много. Воззвав таким образом к чувству патриотизма и гордости сограждан, их здравому смыслу и не забыв при этом о личном интересе каждого, Фемистокл сошел с подиума и вернулся к себе на место, среди других.

Непроясненной осталась, возможно, одна существенная сторона его предложения. Сотне новых триер понадобится по тысяче семьсот гребцов на каждый борт, и лишь в том случае, если призыв коснется граждан низшего сословия, фетов, у Афин будет по-настоящему боевой, сильный флот, о котором говорит Фемистокл. Такой флот и укрепит положение города, и обеспечит ему свободу морских дорог.

Не давая председательствующему поставить вопрос на голосование, слова попросил другой гражданин. Глашатай вызвал на подиум Аристида из «дема» (территориальный округ), Алопека. Этот благородный афинянин – земляк жены Фемистокла – давно завоевал себе репутацию честного и неподкупного арбитра, отсюда его всем известное прозвище – Аристид Справедливый. Ровесник Фемистокла, он был его политическим противником. Семь лет назад оба они участвовали в Марафонском сражении в качестве стратегов, каждый командуя отрядом своей филы [4] . После победы, когда большая часть войска начала свой двадцатишестимильный марш, дабы предотвратить контратаку персов на Афины, Аристиду было поручено остаться охранять добычу и военнопленных. На следующий год он был избран архонтом эпонимом города. И вот сейчас он поднимался на трибуну, собираясь возглавить оппозицию плану Фемистокла.

Запись его речи если и велась, то не сохранилась, но вот ее возможный смысл. Как арбитру, Аристиду, наверное, хотелось, чтобы Афины решали свои споры с Эгиной путем переговоров. Да и к чему настолько уж расширять военные действия против островитян? Если мишенью действительно являются именно они, вполне достаточно небольшого усиления флота, оно даст Афинам преимущество на море. Ну а если Фемистокл все еще опасается персидского вторжения, то победа при Марафоне убедительно показала, что Афинам предпочтительнее противостоять персам на суше. Фемистоклу уже случалось сбивать граждан с пути истинного, не надо позволять ему снова делать это.

Председательствующий был обычным гражданином, избранным афинянами в качестве высшего должностного лица города всего на один день. И вот теперь, когда Фемистокл и Аристид закончили свои выступления, ему предстояло осуществить свою единственную, по существу, прерогативу – поставить оба предложения на голосование. В Афинах граждане изъявляли свою волю, просто поднимая руки, и, если голоса не разделялись примерно поровну, председательствующий и другие официальные лица просто обегали взглядом толпу и объявляли, какое предложение прошло, а какое нет. Но вопрос был слишком важен, так что сейчас афиняне, вопреки призыву Аристида, сначала проголосовали против предложения совета о десятидрахмовой доле, а затем за предложение Фемистокла выделить ста гражданам по таланту серебра на осуществление проекта, от которого выиграют все. Так образ, возникший и взлелеянный в сознании одного человека, стал судьбой целого города.

Фемистокл выступил со своим предложением в самый нужный момент. Почти в тысячах миль к востоку от Афин, по ту сторону Тигра, как раз вынашивались планы вторжения в Грецию. Главной мишенью должны были стать Афины. И вот благодаря случайному обнаружению серебряной жилы в Лаврионе на пути осуществления цели персидского царя теперь встанет баррикада в виде судов из дерева и таранов из бронзы. Себя же Фемистокл видел командующим флотом, этой жизненно важной силой в борьбе с персидскими захватчиками. А когда угроза свободе останется позади – ему виделись и эти дали, – Афины займут свое законное место первого в ряду городов Греции, и городок превратится в город, обязанный своим величием мете, решительным действиям и флоту.

Глава 2 Флот строится (483—481 годы до н. э.)

Должно спустить на священные воды корабль,

чернобокий,

В море еще не ходивший.

Гомер. «Одиссея». Песнь 8, пер. В.Жуковского

Афиняне были мореходами с незапамятных времен, но всегда оставались позади морских государств Малой Азии и других городов Греции. По легенде, даже во времена первого афинского царя Кекропа народ Аттики вынужден был отбиваться от налетчиков, терроризировавших ее берега. По прошествии жизни нескольких поколений царь Менестей отправил в Трою флот из пятидесяти судов в качестве афинского подспорья греческой армады, состоявшей из тысячи двухсот кораблей. Участие города в Троянской войне было незначительным, афинское воинство уступало даже контингенту островка Саламин во главе с Аяксом. С окончанием бронзового века царские цитадели, разбросанные по всей Греции, уступили место поселениям века железного, а тем, в свою очередь, пришли на смену процветающие города-государства. Новые морские торговые потоки и колонизация отбросили Афины на обочину, а вперед вышли такие города, как Коринф, Мегары, Халкида и Эретрия.

Тем временем аристократические кланы Афин занимались своими делами, строили собственные боевые суда, собирали военные отряды, торговали, принимали высокородных гостей, отправляли религиозные обряды. А самые мощные даже захватывали и обустраивали крупные участки на северных берегах Эгейского моря и Геллеспонта. И единственное, кажется, чего они сделать даже не пытались, так это объединить свои суда в один кулак и создать общий государственный флот. Даже завоевание Саламина, а это была первая после Троянской войны морская экспедиция Афин, было, как говорят, осуществлено силами одной-единственной галеры с экипажем из тридцати человек и небольшой флотилии рыбацких лодок. Однако же сам дух свободного плавания, что был издавна силен среди корабельных князей Аттики, будет унаследован новым флотом Фемистокла.

Серьезные морские сражения в ранней истории Греции были большой редкостью. Гомер, собственно, ничего не знал о столкновениях кораблей в своем «море винного цвета», хотя и в «Илиаде», и в «Одиссее» много говорится о военных кораблях, перечисляются их названия. Их действия ограничивались нападениями на прибрежные города (Троянская война в этом смысле лишь наиболее известный пример) либо морским пиратством. С ходом времени в Греции в конце концов сформировались два типа быстроходных, открытых, с гладкими бортами галер: тридцати– (триаконтор) и пятидесятивесельная (пентеконтор). Использовали их обычно купцы, воины и пираты, ищущие за морями барыш и славу, и они же сами садились за весла.

На новый уровень – в буквальном смысле – галеры подняли финикийцы, селившиеся на побережье Ливана. Эти хананеяне-мореплаватели и придумали триеру, хотя когда именно, не скажет ни один грек. Увеличивая суда в размерах, тамошние корабелы предусмотрели достаточно места и высоты, чтобы разместить три ряда гребцов. При этом они совершенно не помышляли о морских стычках, тогда вообще не знали, что это такое. Большие суда были нужны финикийцам для освоения морей, торговли, колонизации. В ходе своих грандиозных путешествий финикийские мореходы основали великие города, от Карфагена до Кадиса, за три года обогнули на своих триерах (впервые в истории) Африку и одарили все Средиземноморье самым ценным из того, чем обладали, – алфавитом.

Из греков первыми построили триеру коринфяне. Их город Истм был расположен близ Коринфского перешейка, что позволяло этим пионерам мореплавания контролировать западные морские пути, а поскольку у них имелась возможность перетаскивать свои галеры через узкий перешеек на противоположную сторону, то и восточные тоже. Новая греческая триера отличалась от финикийского оригинала в том смысле, что не все гребцы помещались внутри основного корпуса, – для гребцов верхнего яруса предусматривалось отдельное помещение. Некоторые триеры сохраняли открытые и легкие формы своих предшественниц – триаконторов и пентеконторов. У других над весельными ярусами надстраивались деревянные палубы для колонистов и гоплитов. Эти последние, греческие воины-наемники, пользовались большим спросом у заморских властителей, от дельты Нила до Геркулесовых столпов.

Подобно финикийским городам Тиру и Сидону, Коринф был одновременно крупным центром торговли и отправной точкой колониальных экспедиций. Триеры немало способствовали успеху этих последних, ведь на них можно было перевозить товаров больше, чем требовалось новым городам, – домашний скот и фрукты; оборудование для обработки земли, мельниц, материалы для строительства фортификационных сооружений, домашнюю утварь и предметы личного обихода. Необходимость защиты от разных опасностей на море и на суше превращала триеры с их многочисленной командой и вздымающимся над волнами корпусом едва ли не в плавучую крепость.

Самым ранним из известных истории морских сражений в Греции было противостояние между коринфянами и их собственными воинственными и независимыми земляками, колонизовавшими некогда Керкиру (Корфу). Хотя сражение развернулось через много лет после того, как коринфяне начали строить триеры, в том столкновении с обеих сторон участвовали неповоротливые пентеконторы. А исход его был решен рукопашной, происходившей на борту. О морских маневрах тогда никто ничего не знал. И эта примитивная тактика будет характерна для всех греческих морских сражений на протяжении ближайших полутора веков.

Затем, примерно в годы, когда родился Фемистокл, в противоположных концах Греции разыгрались две битвы, имевшие поворотное значение. Эти баталии стали вехами в истории: в военно-морском деле произошел сейсмический сдвиг. В первой, что произошла невдалеке от корсиканского городка Алалия, шестьдесят греческих галер разбили вдвое превосходивший их флот этрусков и карфагенян [5] . Что за чудо? А все дело в том, что в этом бою греки полагались уже не на рукопашную схватку, а на мастерство рулевых и мощь корабельных таранов. Вскоре после этого сорок греческих транспортных триер уничтожили у Самоса, в Эгейском море, военный флот местного тирана, насчитывающий сто пентеконторов. В обоих случаях победа пришла к слабейшему числом, но более искусному в тактике или располагающему более совершенной техникой. Таким образом, новое вооружение и триеры вышли на военную сцену почти одновременно. В течение следующих двухсот лет этому союзу предстоит определять характер военных действий на море.