Помоги проекту - поделись книгой:
Поскольку лимбическая система имеет отношение к возникновению религиозных и духовных переживаний, иногда ее называют «передатчиком для связи с Богом»
На вопрос о том, какие преимущества для выживания давала лимбическая система, ответить нетрудно: она снабжала животных агрессивностью, необходимой для нахождения пищи, страхом, который помогал им спасаться от хищников и противостоять другим опасностям, и аффилиативную потребность – если хотите, примитивную «любовь», – которая толкала их на поиск пары и заставляла заботиться о потомстве. У людей примитивные чувства, порождаемые лимбической системой, интегрированы с высшими когнитивными функциями неокортекса, а потому их эмоциональные переживания богаче и разнообразнее.
Самая древняя с эволюционной точки зрения часть лимбической системы человека – это гипоталамус, находящийся у верхнего края ствола головного мозга. Хотя гипоталамус входит в состав лимбической системы, его можно назвать главным контролером автономной нервной системы[58]. Выделяют два основных отдела гипоталамуса: внутренний, связанный с умиротворяющей системой, который может создавать спокойные эмоции, и наружный, который представляет собой часть системы возбуждения в головном мозге. Гипоталамус участвует в генерации базовых эмоций, таких как ярость и ужас, а также позитивных состояний в диапазоне от слабого удовлетворения до наивысшего блаженства.
Среди прочего, гипоталамус устанавливает связь между действиями автономной нервной системы и высшими центрами неокортекса головного мозга. Благодаря этой важнейшей связи мозг может давать автономной системе команды относительно регуляции телесных функций. Через гипоталамус же импульсы автономной системы могут поступать к высшим частям мозга, которые обрабатывают и интерпретируют эти данные. Таким образом, гипоталамус может влиять на любой орган или на любую часть тела.
Хотя исследования медитации и других состояний, связанных с духовными переживаниями, не показывают, что гипоталамус при этом особенно активен, о результатах его деятельности ясно свидетельствуют изменения автономной системы и продукции гормонов в такие моменты. Как продемонстрировали исследования, при медитации в кровь поступают такие гормоны, как вазопрессин, регулирующий артериальное давление, тиреотропный гормон, гормон роста и тестостерон, – и в той или иной мере выброс их всех контролируется гипоталамусом[59]. Поэтому логично предположить, что в те моменты, когда человек испытывает духовные переживания или занимается религиозными практиками, в гипоталамусе происходят определенные изменения.
В средней части височной доли находится миндалевидное тело – также одна из древнейших структур мозга, которая контролирует, иногда в качестве посредника, буквально все эмоциональные функции высшего порядка[60]. Она достаточно сложна, чтобы выявлять и выражать утонченные эмоциональные реакции, такие как любовь, привязанность, дружелюбие и недоверие. Она также осуществляет важную функцию надзора, используя богатые нейронные сети, связывающие эту структуру с другими отделами мозга. Миндалевидное тело с помощью этих связей следит за сенсорными стимулами, циркулирующими по мозгу, и ищет такие данные, которые требуют ответного действия – признаков открытой возможности или опасности либо чего-то еще, на что реагирует ума.
Найдя стимул, достойный нашего внимания, миндалевидное тело начинает анализировать его значение в самом общем виде, а затем направляет на него внимание ума, придав стимулу эмоциональную ценность. Так, если ночью вы слышите подозрительный шум, это означает, что именно миндалевидное тело посредством системы возбуждения участило ваше сердцебиение и запустило реакцию страха, заставившую вас открыть глаза. В случае позитивных стимулов – скажем, когда мы вдыхаем запах еды или сталкиваемся с привлекательным сексуальным партнером, – происходит нечто подобное: миндалевидное тело побуждает мозг обратить внимание на нужные стимулы, придав им определенное эмоциональное значение.
Такой механизм наблюдения продемонстрировали эксперименты с животными, у которых электрическая стимуляция миндалевидного тела вызывала быстрые движения глаз и головы, как будто животное чего-то ищет[61]. Животное при этом как-будто чего-то тревожно ожидало, его сердце начинало чаще биться, учащалось дыхание, менялись и другие показатели, указывающие на возбуждение. Исследования мозга методами визуализации также показали, что при возникновении возбуждения усиливается активность миндалевидного тела.
Эта способность миндалевидного тела запускать возбуждение через автономную систему выполняет ключевую роль в генерации эмоций человека, но миндалевидное тело не оказывает непосредственного влияния на автономную систему. Вместо этого оно активизирует гипоталамус, который в свою очередь влияет на активность автономной нервной системы.[62]
В височной доле за миндалевидным телом располагается гиппокамп, он в значительной мере зависим от активности миндалевидного тела, и две эти структуры часто взаимодействуют, дополняя одна другую; благодаря такой их совместной деятельности ум реагирует на определенные сенсорные стимулы, и генерируются эмоции, которые связаны с определенными образами, воспоминаниями и обучением.[63]
Вероятно, гиппокамп также управляет работой другой части лимбической системы – таламуса. Гиппокамп – как сам, так и при сотрудничестве с таламусом – часто может блокировать поступление сенсорной информации к различные участки неокортекса[64]. Кроме того, гиппокамп может управлять реакциями умиротворения и возбуждения автономной нервной системы, чтобы избежать резкого перевозбуждения и поддерживать эмоциональное равновесие. В отличие от миндалевидного тела и гипоталамуса, сам гиппокамп непосредственно не участвует в генерации эмоций, но, оказывая регуляторное воздействие на различные важнейшие части мозга, значимым образом влияет на состояние ума человека.
Эмоциональный мозг, его главный контролер, сторожевой пес и дипломат все вместе строят наше восприятие повседневной реальности и, вероятнее всего, играют наиважнейшую роль в формировании духовных переживаний. Кроме того, эти материальные структуры сложным образом взаимодействуют с другими частями мозга, чтобы осуществлять высшие функции ума и создавать такие мысли и представления, которые выделяют человека изо всех других живых существ.
Как мозг понимает мир: когнитивные операторы
Давайте снова вспомним о роботе из второй главы с его неуверенными замедленными движениями, который неспособен повторить путешествие от одной стороны комнаты к другой, чтобы открыть дверь. Когда исследователи поместили на дверь нехитрый знак в форме крестика, робот не смог довести до конца и свое второе путешествие. Мы же, люди, игнорируем такой знак и без особого труда находим дверь.
В любой момент мы можем отодвинуть в сторону все, что отвлекает, и не потеряться в море психических и внешних стимулов, чтобы создать точную и реальную картину мира, находящегося за пределами нашего черепа. Тем не менее с точки зрения фундаментального уровня взаимодействия с миром примитивный «мозг» робота решает ту же проблему, что и мозг человека: нам нужно понять значение и важность непрестанно поступающих сенсорных сигналов, которые бурным потоком поступают в наш мозг в каждый момент существования.
Мы отличаемся от робота тем, что разные части нашего мозга обмениваются информацией и взаимодействуют с потрясающей быстротой. Этот поразительный феномен нам демонстрируют дети. Если, например, дома у маленького ребенка есть рыжая с белым кошка, увидев большого черного пса, он может назвать его «кисой». Но он же никогда не назовет «кисой» пушистую рыжую с белым подушку, лежащую на его кровати. Если бы вся сенсорная информация, поступавшая в его мозг, имела равную ценность (как это происходит в случае робота), можно было бы ожидать прямо противоположного. Однако малыш может понимать, что кошка больше похожа на собаку, чем на подушку. Эти богатые перцепции в мозге создаются в тех частях, которые связывают разные области мозга, получающие и анализирующие информацию. Такие сложные структуры мозга создают живую картину окружающего мира и позволяют нам уверенно и эффективно взаимодействовать со средой.
Эти области мозга можно, пользуясь образным языком, назвать неврологическими якорями ума. Они также поддерживают действия некоторых «когнитивных операторов» – этот термин мы с Джином придумали для описания самых общих аналитических функций человеческого ума[65]. Понятие «когнитивные операторы» плохо поддается описанию. Проще говоря, это те функции, которые дееспособный ум в состоянии выполнить и готов выполнять.
Мы отличаемся от робота тем, что разные части нашего мозга обмениваются информацией и взаимодействуют с потрясающей быстротой
Сами по себе они не тождественны структурам мозга: когнитивные операторы – это коллективные функции различных мозговых структур. Например, если мы скажем, что количественный оператор (оператор, занимающийся числами и математическими данными, который помогает нам использовать их в повседневной жизни) помогает нам решить сложную математическую задачу, мы имеем в виду, что
Чтобы идентифицировать когнитивные операторы, мы с Джином задаем всего лишь один простой вопрос: какие способности требуются уму, чтобы мы могли мыслить, и чувствовать, и воспринимать мир так, как это может делать только человек? Когнитивные операторы – ответ на такой вопрос. Они придают форму всем нашим мыслям и чувствам, но они сами по себе не есть идеи. Правильнее было бы сказать, что они есть организующие принципы ума. Они указывают на функцию ума в целом, для выполнения которой они используют многие важнейшие структуры мозга. Когнитивные операторы – это человеческая способность думать, чувствовать, понимать и анализировать наш мир. Они также определяют уникальность каждого из нас – они делают неповторимыми наши мысли и эмоции.
Хотя, возможно, существуют и другие когнитивные операторы, восемь тех, о которых здесь пойдет речь, сильнее прочих связаны с религиозными переживаниями. Для удобства мы рассмотрим каждую из этих функций отдельно. Однако в большинстве случаев эти операторы работают в сложном гармоничном единстве, чтобы мы стали теми мыслящими, чувствующими и сознательными существами, какими мы являемся.[67]
В своей базовой форме холистический оператор позволяет нам видеть мир в целом. Благодаря этой психической функции мы, глядя на набор компонентов – скажем, на кору, листья и ветки, – тотчас же и без особых усилий понимаем, что перед нами дерево. Вероятнее всего, холистический оператор порожден деятельностью теменной области правого полушария мозга.
Связанный в первую очередь с деятельностью аналитического левого полушария мозга, редукционный оператор в каком-то смысле работает как антитеза оператору холистическому. Он позволяет уму разбивать целое на составляющие его компоненты. Эта психическая функция позволяет нам, например, обращать внимание на микроклимат в контексте среды в целом.
Абстрагирующий оператор, вероятнее всего связанный с активностью теменной доли левого мозгового полушария, обеспечивает формирование обобщенной концепции из отдельных фактов. Скажем, он позволяет нам понять, что такса, далматский дог и ирландская овчарка суть члены одной концептуальной категории. Как только такая категория формируется, другие участки мозга могут дать ей название – в данном случае «собаки». Без функции абстрагирования мы не смогли бы давать имена категориям и формулировать все другие общие концепции и идеи, связанные с речью.
Абстрагирующий оператор выполняет и более сложную функцию: он позволяет уму устанавливать связи между двумя отдельными фактами. Любая наша мысль, основанная на фактическом материале, но сама по себе не являющаяся фактом, была порождена абстрагирующим оператором. Таким образом, абстрагирование обеспечивает ему способность создавать теории, философские предпосылки, религиозные верования и политические идеологии.
Количественный оператор позволяет при восприятии абстрагировать определенное количество, отсеяв различные другие элементы. Этот оператор, несомненно, связан со способностью ума выполнять математические действия, но он также осуществляет другие функции, тесно связанные с выживанием: например, определяет время и расстояние, а также подсчитывает жизненно важные количественные параметры (скажем, сколько осталось пищи или какое число врагов приближается сюда) и упорядочивает другие объекты или события с помощью той или иной системы счисления.
Исследования показывают, что количественная функция передается генетически и что даже младенцы до одного года способны понимать базовые концепции математики, такие как сложение и вычитание.[68]
Каузальный оператор обеспечивает способность ума интерпретировать все реальные события как единый поток причин и следствий. Благодаря этому мы можем догадываться о причинах и идентифицировать их, а также понимать, что у событий в принципе есть причины. Взаимоотношения между причинами и следствиями могут быть простыми и самоочевидными, но для ума не очевидно ничего из того, что сначала не подверглось обработке в нейронных аппаратах мозга. Исследования показывают, что после повреждения той части мозга, которая составляет неврологическую основу каузальной функции, человек теряет способность находить причину даже самых обыденных событий. Такого человека может озадачить, например, даже звонок в дверь, потому что нейронные структуры, которые обычно сообщают уму, что за дверью ждет гость, здесь не работают.
Каузальный оператор, вероятно, почти в каждом случае движет людским любопытством. Он побуждает нас искать причины тех явлений, которые интересуют или заботят нас, так что именно он стоит за всеми попытками науки, философии и особенно религии дать объяснение тайнам вселенной.
Бинарный оператор дает уму один из самых мощных инструментов для систематизации реальности, что позволяет нам уверенно и действенно двигаться в физическом мире. Он позволяет уму формировать фундаментальные представления, сводя наиболее сложные типы взаимоотношений времени или пространства к парам противоположностей: верх и низ, внутри или снаружи, слева или справа, до или после, и так далее.
Существование противоположностей, как и причин, может показаться разумному человеку чем-то самоочевидным. Однако ум не думал бы о существовании причин, если бы не работал каузальный оператор, подобным образом ум не смог бы определять вещи через то, чем они не являются, если бы он был лишен бинарной функции. И действительно, при серьезном повреждении нижней части теменной доли, где совершаются неврологические процессы, лежащие в основе работы бинарного оператора, человек теряет способность находить противоположность любому предмету или слову, которые ему представляют. Подобным образом такой человек не в состоянии противопоставить один объект другому и дать их сравнительное описание. Если вы, например, спросите такого человека, чем шар для боулинга отличается от шарика для детских игр, он будет поставлен в тупик, потому что такие концепции, как «больше» или «меньше», для него недоступны. Бинарный оператор помогает уму в поиске фундаментальных различий в мире предметов и идей.
Экзистенциальный оператор – это функция ума, которая сообщает, что такая-то информация, обрабатываемая мозгом, говорит о чем-то существующем, о реальности. Если сказать проще, такой оператор позволяет нам почувствовать, что картинка, которую показывает нам мозг, реальна.
На существование такого оператора косвенно указывают данные нескольких недавно проведенных исследований. Во время эксперимента младенцы наблюдали за шаром, перемещавшимся слева направо по поверхности стола, а затем исчезавшим за экраном. Затем экран поднимали, и ребенок мог увидеть, что шар находится у стены справа. Затем тот же опыт повторили, но на в этот раз шар находился с левой стороны коробки, стоящей за экраном. Наконец, в третий раз шар покатился в том же направлении, а когда экран был поднят, шар оказался с правой стороны коробки. Исследование показало, что младенцы значительно дольше смотрят на шар тогда, когда он, как казалось, прошел сквозь коробку.[69]
Как считают исследователи, младенцы каким-то образом понимали, что видят нечто невозможное – один плотный предмет не может проходить сквозь другой такой же, – а это, в свою очередь, позволяет предположить, что даже младенцы естественным образом осознают, что реальность имеет конкретную природу.
Основой экзистенциального оператора, вероятнее всего, является лимбическая система, поскольку эмоции составляют важнейшую часть любого переживания реальности. Но для ощущения реальности вещей требуются также и сенсорные компоненты – нам нужно потрогать, услышать, понюхать, попробовать на вкус и, разумеется, увидеть то явление, которое мы потом сочтем реальным, – так что можно предположить, что экзистенциальный оператор использует также сенсорные ассоциативные зоны.
Все упомянутые когнитивные операторы, работая согласованно, сообщают нам способность глубоко понимать мир, что свойственно только человеку. Благодаря им мы видим причины, количественные соотношения, порядок и единство элементов окружающего нас мира или же можем противопоставлять эти элементы и выделять из них отдельные части. Каждая из таких функций, несомненно, помогает человеку выживать, но все вместе они есть не что иное, как интерпретация мозгом наших перцепций. Все эти функции не позволяют нам оценивать вещи, воспринимаемые мозгом, эмоционально.
Оператор эмоциональной ценности приписывает эмоциональное значение всем перцептивным и когнитивным элементам. Без этой функции мы оставались бы чем-то вроде самых совершенных роботов. Другие когнитивные операторы дают нам возможность понимать и умело анализировать окружение, но без двигателя мотиваций, который составляют чувства – страх или радость, или стремление выжить, – мы не стали бы таким процветающим биологическим видом, каковым являемся.
Факты убеждают нас в том, что если Бог действительно есть, его существование проявляется только в сложных нервных путях и физиологических структурах головного мозга
Отчасти на значимость этого оператора указывает гипотеза соматического маркера, представленная в книге Антонио Дамазио «Чувство происходящего»[70]. Дамазио утверждает, что эмоции жизненно важны для работы разума человека, включая рациональное мышление. Без оператора эмоциональной ценности мы не стремились бы общаться с другими людьми, не искали бы себе пары и не заботились бы о детях. Поскольку мозг приписывает этим важным типам поведения огромную эмоциональную ценность, мы настойчиво и страстно занимаемся крайне важной для нашего выживания деятельностью такого рода.
Мозг в действии
Исследования активности мозга методами ПЭТ, ОФЭКТ и ФМРТ дают нам достаточно детальную картину специфических функций отдельных участков мозга. Мы можем узнать, какие отделы мозга связаны с теми или иными из пяти видов ощущений, какие участки активизируются определенной моторикой, начиная от движений всего тела и заканчивая еле заметным движением мизинца. Мы видим, какие участки мозга включаются в работу или перестают действовать в тот момент, когда испытуемые занимаются сложением или вычитанием чисел, пишут письмо или смотрят на лицо друга.
Эти накапливающиеся знания позволяют нам сделать следующий вывод: каждое случающееся с нами событие или каждое предпринятое нами действие связано с активностью одного или нескольких определенных участков мозга. Это, разумеется, относится и ко всем религиозным и духовным переживаниям. Факты убеждают нас в том, что если Бог действительно есть, его существование проявляется только в сложных нервных путях и физиологических структурах головного мозга.
4. Производство мифов. Стремление придумывать истории и верования
В туманную эпоху предыстории человечества, в каменном веке, наши предки с выступающими надбровными дугами, которых сегодня называют неандертальцами, несомненно, первые из всех живых существ на земле начали погребать умерших, используя особые церемонии. Мы можем лишь гадать, какие мрачные мысли приходили в голову этим грубым обросшим волосами кочевникам, когда они неумело готовили тела своих покойников к погребению. Однако мы можем быть уверены, что это было не просто желание избавиться от человеческих останков. Здесь происходило нечто большее, поскольку в гробницы укладывали различные предметы, оружие, одежду и другие припасы. Быть может, это были дары, подобные сегодняшним цветам, венкам, надгробьям и деревцам, посаженным в память об усопших. Но вероятнее другое предположение: наши предки – неандертальцы старались снабдить умерших всем необходимым для того, чтобы те могли справиться с предстоящими трудностями (какими бы они ни были) в их таинственном путешествии.
Погребальные церемонии неандертальцев – первый в истории проблеск метафизической надежды. Отсюда следуют два важных вывода о наших предках: во-первых, способности их мозга позволяли им понять, что физическая смерть есть неизбежный конец каждого человека; во-вторых, они уже научились переживать эту трагедию или с ней бороться, по крайней мере на уровне концепций.
О погребальных обрядах неандертальцев свидетельствуют находки в пещерах эпохи палеолита в Европе и Азии, и хотя знания антропологов о конкретном содержании мифов неандертальцев невелики, эти древние люди, несомненно, уже создали систему представлений, которая позволяла им думать, что смерть, в каком-то смысле, можно пережить.[71]
Погребальные церемонии неандертальцев – первый в истории проблеск метафизической надежды
Вероятнее всего, неандертальцы также верили в то, что мир не хаотичен, но им управляют могущественные силы с присущим им порядком, и что эти силы человек может познавать. Они верили в то, что могут обращаться к таким силам с помощью соответствующих практик и в какой-то мере – контролировать их. Об этом свидетельствуют святилища неандертальцев в горных пещерах, в которых черепа медведей были аккуратно сложены пирамидой и стоял примитивный жертвенник – свидетельство того, что животных приносили здесь в жертву уже двести тысяч лет назад.[72]
Пещеры и святилища неандертальцев – самое древнее из всех нам известных свидетельств о проторелигиозном поведении. Тот факт, что эти находки существуют рядом с первыми свидетельствами о наличии культуры человека – керамикой, сложными орудиями труда, примитивными предметами обихода, – позволяет сделать важный вывод: как только гоминиды начали жить как человеческие существа, их начали завораживать и беспокоить глубинные тайны бытия, и они облекли ответ на эти тайны в форму историй, которые мы называем мифами.
«Мифология, несомненно, существует ровно столько же, сколько существует человечество, – писал известный специалист по мифам Джозеф Кэмпбелл. – Иными словами, там же, где мы находим самые первые плохо сохранившиеся рассеянные свидетельства о появлении нашего вида, мы находим и знаки того, что мифологические переживания и представления уже окрашивали собой искусство и мир
Мифы, несомненно, появились тогда же, когда возникла культура человека, однако неверно было бы думать, что мифологическое мышление есть пережиток глубокой древности. Мифы живут и сегодня, на них зиждятся основополагающие истории всех современных религий – скажем, история Иисуса или предание о том, как Будда достиг просветления. Назвать историю мифом не означает признать ее просто выдумкой.
Термин «
Как считает Джозеф Кэмпбелл, мрак и тишина лежат в сердцевине каждой души человека. Миф, говорит он, призван погрузиться в эти внутренние глубины и рассказать нам – через метафоры и символы – о «наиважнейших основах, о тех незыблемых принципах, о которых важно знать нашему сознательному уму, чтобы он мог оставаться в контакте с нашими сокровенными глубинами, источником наших мотиваций».[74]
Мифы, по мнению Кэмпбелла, говорят нам о том, что означает быть людьми. Они указывают на самые глубинные истины нашей внутренней жизни. Сила мифа находится за пределами его буквального понимания. Она основана на том, что его универсальные символы и темы связывают нас с тем, что важнее всего в нас, с тем, что недоступно логике и разуму. Если это так, то религия непременно
Термин «миф» не означает «фантазия» или «сказка», хотя сегодня это слово употребляется именно в таком смысле. Он не указывает на ложь или выдумку. Если мы возьмем классическое определение мифа, этот термин имеет более древнее и более глубокое значение
Все религии по сути основываются на мифах. Значит, поиск нейробиологических корней религиозного опыта следует начинать с исследования этого дара, этой врожденной склонности человека рассказывать мифы и верить им. Прежде всего нам следует задать такой простой вопрос: почему в любой культуре любой эпохи ум человека всегда ищет свои ответы на самые тревожные вопросы в мифе? На первый взгляд ответ здесь очевиден: мы держимся за мифы, потому что они избавляют нас от экзистенциальных страхов и утешают нас в этом непостижимом и опасном мире. Однако утешение, которое приносят эти порой неправдоподобные истории с их заверениями, кажется странным на фоне представления о том, что мозг и ум в процессе эволюции развивались ради того, чтобы повысить шанс на физическое выживание отдельного существа. Почему такой практичный ум должен черпать уверенность из историй, которые, казалось бы, есть просто плод нашего воображения? Для исчерпывающего ответа на этот вопрос нам следует понять, какую биологическую и эволюционную задачу решает создание мифа и как эта задача воплотилась в неврологических механизмах, которые могут реализовывать самый глубинный духовный потенциал человеческого разума.
Даже если события, о которых повествует миф, никогда не происходили и герои мифа никогда не ступали по земле, устойчивые мифы прошлого обязательно содержат психологические и духовные истины, на которые отзывается душа и дух современного человека
Природный мир – это место, где царствует смерть. Мы никак не можем узнать, как животные в естественных условиях относятся к постоянным и ужасающим напоминаниям о смертности. Похоже, у слонов есть какое-то ощущение смерти живых существ: исследователи отмечали, что семейные группы слонов могут преодолевать значительные расстояния, чтобы посетить места, где лежат кости их родственников. Добравшись, они нежно гладят эти останки. Другие разумные существа, такие как обезьяны, собаки и киты, похоже, могут оплакивать ушедших. Но это не дает нам права думать, что животных завораживают тайны смерти. Возможно, их захватывает чувство опасности, которой им надо избежать. В жестоком животном мире над жизнью постоянно висит совершенно однозначная угроза, и она исходит вовсе не от таинственных сил, но от вполне реальных врагов.
Когда, скажем, антилопа убегает от гепарда, в этом событии нет никакого сокровенного смысла: либо ей удастся убежать от хищника, либо нет. В удачном случае антилопа сможет вернуться к своему стаду, зная – если антилопы вообще могут
Импульс, стоящий за желанием антилопы спастись бегством, рождается в лимбической системе, которая в ответ на сенсорные сигналы опасности – такой, скажем, как вид или запах гепарда, – порождает возбуждение. Активизация лимбических структур запускает работу автономной нервной системы, которая усиливает реакцию возбуждения, выбрасывая в кровь адреналин, увеличивая частоту сердцебиения и дыхательных движений, повышая тонус мышц и в целом мобилизуя антилопу на действия.
Cемейные группы слонов могут преодолевать значительные расстояния, чтобы посетить места, где лежат кости их родственников. Добравшись, они нежно гладят эти останки
Лимбическая и автономная системы такого животного, как антилопа, подобны соответствующим системам человека в том, что они вызывают реакцию возбуждения. Но здесь есть одно существенное отличие: у животного реакция страха в основном связана исключительно с внешними стимулами. Иными словами, развернутая реакция типа «борьба или бегство» у животного возникает только тогда, когда оно непосредственно воспринимает угрозу. Такие животные, как антилопа, не имеют сложных мозговых структур абстрактного мышления, а потому не могут мысленно предвосхищать появление гепарда. Если пасущаяся антилопа услышит, например, подозрительный шорох в кустарнике, она может насторожиться, поскольку автономная нервная система начинает готовить животное к бегству. Но если действие стимулов, вызывающих опасения, прекратится или нет прямых указаний на присутствие хищника, возбуждение не достигает такого уровня, который заставляет животное спасаться бегством.
Такая прямая связь поведенческой реакции с наличием или отсутствием конкретных стимулов означает, что набор реакций антилопы достаточно ограничен. Если определенные стимулы не поступают постоянно, неврологическая активность лимбической и автономной систем снижается и животное чувствует, что оно в безопасности, так что может продолжать щипать траву. Если же стимулы продолжают поступать или можно выявить наличие хищника, возникает реакция возбуждения, так что нейробиологическая сущность животного просто вынуждает его бежать или бороться за жизнь, если это необходимо.
Человек способен запустить биологическую реакцию страха просто с помощью мысли об опасности
Реакция страха у человека также включает в себя активацию автономной системы через стимуляцию лимбических структур, но усложненный мозг человека добавляет сюда нечто новое. Благодаря, в первую очередь, наличию мозговой коры, которая позволяет нам выполнять когнитивные операции высшего уровня, ум человека может делать то, на что неспособен ум животного: думать об опасности абстрактно, предугадывать возможную угрозу, пока ничто напрямую о ней не говорит. Поскольку структуры мозговой коры тесно связаны с более примитивными функциями лимбической и автономной систем, человек способен запустить биологическую реакцию страха просто с помощью мысли об опасности[75]. Так, бушмен, идущий по местности, где могут водиться львы, чувствует определенный уровень возбуждения, даже когда не видит львов, в то время как вокруг него пасутся животные, начисто лишенные страха или напряжения.
Из-за такого знания о потенциально опасной обстановке окружающего их мира первые люди воспринимали его как пространство, наполненное многочисленными угрозами. Чем больше люди узнавали о природе физического мира, тем больше им приходилось думать об опасностях, исходящих как от хищных зверей, так и от враждебно настроенных соседей. В этом мире случались наводнения, засухи, эпидемии, голод. Поскольку существование человека всегда находилось под угрозой, люди постоянно пребывали в состоянии тревожного возбуждения.
К счастью, тот же самый мозг, который породил такие страхи, дал людям возможность справляться с ними с помощью изобретений. Люди создавали орудия труда, оружие и простые технологии. Они объединялись в группы, чтобы вместе охотиться, делиться запасами и эффективнее защищаться от враждебного внешнего окружения[76]. У людей также рождались идеи для самозащиты: законы, культура, религия и наука, – которые помогали им все лучше адаптироваться к окружающему миру. Все эти великие достижения человечества – от первого кремниевого наконечника копья до последних инноваций в области пересадки сердца – связаны со стремлением ума снизить уровень непереносимой тревоги, с помощью которой мозг предупреждает нас о том, что мы не можем постоянно чувствовать себя в безопасности.
Такой процесс мышления высокого уровня, который позволяет людям воспринимать разнообразные угрозы и находить мудрые творческие решения для их предотвращения, мы и называем когнитивными операторами. Эти общие аналитические функции ума позволяют нам думать, чувствовать и воспринимать мир таким образом, каким все это может делать только человек. Благодаря этим свойствам психики он может творчески и успешно адаптироваться даже к самым сложным условиям обитания на земле.
Функции, связанные с этими операторами, стали стандартным оснащением любого человеческого мозга, поскольку они давали людям явные преимущества в сфере адаптации. Эти когнитивные орудия были настолько дееспособными, что в процессе эволюции в мозг была вложена мощная биологическая потребность их использовать. Мы с Джином назвали такое непроизвольное ментальное стремление
На существование когнитивного императива указывают исследования, которые демонстрируют, что в ответ на увеличение объема потока поступающей к нему информации ум реагирует усилением тревоги. По мнению исследователей, такая тревога вызвана тем, что ум не в состоянии удовлетворить свою ненасытную потребность в сортировке и упорядочивании хаотичных данных, что ему трудно осуществить, когда информации слишком много.
Убедиться в существовании когнитивного императива можно и куда более простым и убедительным способом. Оглянитесь вокруг себя и попытайтесь не воспринимать окружающий мир как единую цельную картину. Сказать проще: постарайтесь не думать. Любой человек, начавший заниматься медитацией, прекрасно знает, что ум не приспособлен к тому, чтобы не думать.
Когнитивный императив вынуждает высшие функции ума анализировать данные, обработанные мозгом, чтобы создать из них картину мира, полную смысла и ставящую перед нами цели. Эта деятельность дает человеку непревзойденную способность адаптироваться и выживать. Но у этих когнитивных способностей есть и своя слабая сторона. Непрерывно пытаясь выявить все потенциальные угрозы и найти от них защиту, ум сталкивается с одним страшным обстоятельством, с которым невозможно справиться никакими естественными средствами: с отрезвляющим пониманием того, что все смертны.
Это трагическое понимание правды должно было возникнуть в мире вскоре после того, как у первых доисторических людей начали появляться проблески самосознания. И как только самосознание возникло, когнитивный императив должен был начать подталкивать ум к поиску решения. Над решением должна была работать мозговая кора, участвующая в любых процессах абстрактного мышления, а затем лимбическая и автономная системы должны были вызвать реакцию возбуждения. Вероятно, тревога при этом не достигала таких высоких уровней, как это бывает при неизбежной опасности – скажем, при землетрясении или при виде готовящегося к прыжку тигра, – но она сохранялась, а потому когнитивный императив должен был побудить аналитический ум работать над проблемой.
Но у древних людей существовали и другие экзистенциальные заботы кроме смерти. Представление о своей смертности вводило людей в новый круг метафизических забот, так что их вопрошающие умы могли на каждом шагу сталкиваться с неразрешимыми вопросами. Неужели мы были рождены лишь для того, чтобы в конце концов умереть? Что с нами будет, когда мы умрем? Каково наше место во вселенной? Почему существуют страдания? Что поддерживает вселенную и дает ей жизнь? Как был создан наш мир? Как долго он просуществует?
Людей волновал и более актуальный вопрос: как жить в этом ужасающе неопределенном мире и не испытывать страх?
Это неприятные вопросы, но когнитивный императив не мог допустить, чтобы люди о них забыли, так что ум был обречен биться над их решением. На протяжении многих тысячелетий в разных культурах народов всего мира ответы на такие вопросы давали мифы. Фактически любой миф изначально указывает на какую-то метафизическую проблему, которая разрешается в его повествовании, где используются метафорические образы и темы: Ева ест яблоко; Пандора открывает свой ящик. Слушая эти истории и пересказывая их, люди внезапно находили ответы на вопросы о страдании, добре и зле и другие метафизические темы, которые вдруг делались доступными для понимания.
По сути, все мифы можно свести к простой схеме[79]. Во-первых, все они сосредоточены на какой-то критически важной экзистенциальной теме – такой, например, как возникновение мира или появление зла. Затем эта тема помещается в рамки несовместимых противоположностей – героев и чудовищ, богов и людей, жизни и смерти, рая и ада. И наконец, что важнее всего, в мифе эти противоположности примиряются, часто благодаря действиям богов или других духовных сил таким образом, что это дает ответ на экзистенциальные вопросы.
Возьмем для примера миф об Иисусе. В начале этого мифа мы видим мир, погрязший в грехе, для которого небо недостижимо. Мифологические противоположности здесь очевидны: это далекий Бог и страждущее человечество. Иисус разными способами разрешает эти противоречия. Во-первых, как Сын Бога в образе человека он разрешает их в самом себе; во-вторых, через свои смерть и воскресение Он соединяет Бога с человеком в обетовании о вечной жизни. Подобного рода «спасение» дает и Будда, показывая, что стремление к просветлению и практика отрешенности и сострадания помогают человеку остановить бесконечный цикл страданий и воссоединяют его с тонким единством и целостностью истинного существа.
Те же темы раскрывают и мифы Древнего мира, повествования о богах и героях, смерть и воскресение которых символически разрешают противоречия между небом и землей. Здесь мы можем вспомнить, например, о египетском Осирисе, греческом Дионисе, финикийском Адонисе и вавилонском Таммузе.
Буквально во всех этих мифах можно выделить одну и ту же повторяющуюся схему: достаточно выявить важную для нас экзистенциальную проблему, представить ее как конфликт двух несовместимых противоположностей, а затем найти такое решение, которое устраняет тревогу и позволяет нам жить счастливее. Почему именно так? Мы думаем, что мифы потроены таким образом по той причине, что мозг, размышляя о проблеме, поставленной в мифе, использует те же самые когнитивные функции, на которые он опирается, когда пытается понять мир физический.
Создание сложного мифологического повествования требует совместной творческой работы всех когнитивных операторов, однако два из них предположительно играют здесь особо важную роль. Это, во-первых, каузальный оператор, что не должно нас удивлять, поскольку миф по сути своей призван объяснять фундаментальные причины явлений. Как вы помните, каузальный оператор – это способность ума мыслить абстрактно о причинах: скажем, способность связать невнятное рычание в отдалении с вероятным присутствием льва или прийти к выводу, что боль в животе имеет какое-то отношение к съеденным накануне незнакомым ягодам. Для нашего постоянного потока мышления такие причинно-следственные связи есть нечто само собой разумеющееся, но ум не мог бы овладеть концепцией причины без помощи каузального оператора. И он не мог бы без этого оператора создавать истории о возникновении мира.
В мифах можно выделить общую сюжетную схему: наличие экзистенциальной проблемы – представление ее как конфликта двух несовместимых противоположностей – поиск решения, которое устраняет тревогу и позволяет нам жить счастливее
Второй когнитивный оператор, крайне важный для создания мифов, –
И снова нам может показаться, что этот процесс есть нечто само собой разумеющееся, ведь в конце концов разве это не очевидно, что «вверху» противоположно «внизу»? Однако отношения между «вверху» и «внизу» не столь однозначны, как это кажется. На самом деле они относительны и случайны, а нам они представляются очевидными лишь потому, что в процессе эволюции наш мозг научился видеть вещи именно таким образом.
Другими словами, бинарный оператор не просто проводит наблюдение, выявляя противоположности, но в самом настоящем смысле слова их создает. Эту способность мозг обрел в процессе эволюции. Чтобы надежно взаимодействовать с окружением, нам нужно поделить пространство и время на определенные части. Такие взаимоотношения, как выше или ниже, внутри или снаружи, до или после и так далее, дают нам важнейшие ориентиры во внешнем мире, так что мы можем
Эти взаимоотношения, разумеется, носят концептуальный характер, и в них нет ничего абсолютного:
скажем, понятие «вверху» будет иметь мало смысла для космонавта в удалении от Земли. Но когнитивная обработка информации бинарного оператора превращает эти взаимоотношения в нечто осязаемое и абсолютное, что помогает нам лучше понимать и чувствовать материальный мир. Таким образом, когда когнитивный императив, приводимый в движение каким-то экзистенциальным страхом, использует бинарную функцию, чтобы упорядочить метафизический ландшафт, он неизбежно выделяет экзистенциальную проблему и находит в ней пары непримиримых противоположностей, которые становятся ключевыми элементами мифа: небеса и преисподнюю; добро и зло; торжество и трагедию; рождение, смерть и возрождение; изоляцию и единство.
Рождение мифа
Поделиться книгой: