Неизвестный

Анна Виндзор

Неизвестный

Глава 1

— С днем рождения меня!

Эхо не вторило моему голосу, но лишь потому, что мой кабинет в психиатрической больнице «Ривервью» был безнадежно мал. Подняв чашку даже не утреннего, а предрассветного кофе, я символически чокнулась с больничными часами, которые висели напротив единственного окошка, и пожалела, что блочные стены кабинета сверкают такой убийственной белизной.

— Ровно три десятка, — сообщила я в пустоту и изобразила, что пожимаю руку несуществующему гуляке на своей вечеринке.

Медсестра и санитарка приемного покоя были выведены из строя гастроэнтеритом, а секретарше ночной смены осталось два месяца до выхода на пенсию — она являлась на работу, только когда ей этого хотелось. То есть никогда.

И вот я, Дач Бреннан, отмечала свое тридцатилетие в самом сердце Нью-Йорка и в полном одиночестве.

Кое-что никогда не меняется.

Сдается мне, что ничто никогда не меняется. Этот урок мне преподал отец — наряду с уймой параноидальных лекций о том, насколько может быть опасен окружающий мир.

Только ты, детка, решишь, будто все пучком, и тут — БАЦ! Пришли чудовища.

А потом он принимался меня закалять. Сайокан — турецкое боевое искусство. Я ходила на тренировки четыре раза в неделю, и так продолжалось почти всю мою жизнь. Я была готова к встрече с любым чудовищем. Вот только подозреваю, что большинство чудовищ до смерти боялось психиатрической больницы «Ривервью». С тех пор как я пришла сюда работать — сразу после ординатуры и аспирантуры, — мне не довелось встретить ни одно из них. Друзей, впрочем, тоже… Именно поэтому я отмечала свой день рождения на работе.

Единственным подарком, который я сама себе преподнесла, был кувшин свежего кофе «Старбакс Верона». Я заварила его в дряхлой кофеварке, стоявшей в коридоре, и смешала с пакетиком обезжиренного какао. По крайней мере, свежий ореховый аромат успешно забивал смутную вонь цитрусового моющего средства, хлорки и плесени, царившей в стенах этой древней постройки. Наполнив рот и промыв горло восхитительным кофе, приправленным шоколадом, я привалилась спиной к ветхому рабочему столу, стараясь не задеть монитор и не уронить стопки накопившихся за прошедшую неделю бумаг.

— Может, купить себе квартирку там, где климат получше, например в Малибу, — заметила я часам, которые безмолвно сообщали о том, что сейчас три часа ночи, а стало быть, мне предстоит проскучать здесь еще четыре часа, прежде чем я побреду по снегу домой. Впрочем, мысль насчет квартирки, пожалуй, стоит обдумать. В конце концов, я самый настоящий врач. И к тому же у меня черные волосы и смуглая от природы кожа.

— Вот только пляжные мальчики едва ли польстятся на мою пухлую фигурку, — с сожалением призналась я часам. — Так что вряд ли мне удастся подцепить кого-нибудь в Малибу.

Можно подумать, что я хоть раз пыталась кого-нибудь подцепить в Нью-Йорке.

Сколько времени прошло с тех пор, как я позволяла себе нечто иное, чем отработать ночную смену, а потом отправиться в спортзал?

Года четыре?

Пять?

Тишину приемного покоя разорвал звонок в дверь служебного входа. Я дернулась так резко, что едва не выплеснула кофе на рукав рабочего халата.

Замечательно!

Сердце так неистово колотилось и прыгало в груди, словно хотело выскочить наружу через горло.

Со служебного входа к нам являлись только полицейские. Скорее всего, они привезли с собой пациента. Я высунулась из кабинета и сощурилась, озирая полумрак коридора. У меня над головой пять этажей больницы, где полным-полно пациентов, медсестер и санитаров, а здесь, на цокольном этаже, — ни души.

Что если копы приволокли мне обкурившегося Годзиллу?

Я покосилась на телефон, стоявший на столе, неохотно прикончила остаток кофе и швырнула пустой стаканчик в урну.

Ничего страшного. Если мне не понравится пациент, всегда можно попросить полицейских задержаться и попить кофе, пока я не закончу обследование. Если дело примет опасный оборот, можно позвонить наверх и вызвать подмогу.

Пока ни в том, ни в другом нужды нет. Наверняка я управлюсь сама — впрочем, как всегда.

Я вышла из кабинета в коридор приемного покоя и со всей возможной быстротой преодолела сорок шагов, отделявших меня от двери служебного входа. За дверью, скорее всего, будет парочка полицейских и какой-нибудь бездомный или нищенка в наручниках и одеяле, с полным набором обмороженных пальцев на руках и ногах. Самое подходящее время года для таких случаев. Чего еще ожидать?

Едва я нажала кнопку интеркома, грубый мужской голос произнес:

— Полицейское управление Нью-Йорка. Доставили вам кое-кого на освидетельствование.

Я ухватилась за металлическую ручку — совершенно ледяную — и распахнула дверь. За дверью, как я и ожидала, маячили двое парней в полицейских мундирах и…

Вот это да!

Ладно, признаюсь честно: такого я не ожидала.

— Мы обнаружили этого парня около полуночи на мосту Трайборо. — (Едва слыша слова полицейского, я во все глаза уставилась на стоявшего между ними «пациента».) — В «скорой» его заштопали. Сказали, похоже на то, что он изрезал себя парой японских ножей. Намеренное членовредительство. С той минуты, как им занялись парамедики, он не произнес ни слова.

Я молчала, будто лишилась дара речи. Медицинский институт, ординатура, пять лет работы в «Ривервью» — за все это время я не видела ничего подобного.

Этот человек — согласно документам «неизвестный» — выглядел как гибрид выдающегося культуриста и рыцаря из средневековой книжки. Он стоял спокойно, наручников на нем не было, руки сложены на широкой обнаженной груди. Смуглое лицо обрамляли курчавые шелковистые черные волосы. Он был бос и по пояс обнажен, из одежды лишь окровавленные джинсы, болтавшиеся лохмотьями на длинных мускулистых ногах.

Долго, слишком долго у меня никого не было… Черт! Мне решительно не нравилось то, как меня бросает в жар при виде этого парня. Это же пациент, а не мускулистый придурок, выпендривающийся в спортзале.

Впрочем, если бы в спортзале было побольше таких мускулистых придурков…

Прекрати.

Мой взгляд блуждал по великолепным рельефам идеально вылепленных мускулов.

Изумрудно-зеленые глаза Неизвестного посмотрели на меня в упор… И мой пульс участился. Воздух вокруг меня всколыхнулся и загудел. Я могла бы поклясться, что от этого человека исходит какая-то сила. Я почти различала ее, словно зыбкий свет луны в темноте за единственным окном кабинета.

Боже праведный! Я такая же чокнутая, как он.

Биение сердца замедлилось, но тут же снова участилось, на сей раз то и дело странным образом сбиваясь с ритма, и мне никак не удавалось вздохнуть полной грудью.

Таких красивых мужчин не бывает!

От одного его вида у меня просто сносит крышу.

И эта «сила» наверняка существует только в моем воображении. В моей голове. Этот человек — просто пациент. Без каких-то сверхъестественных способностей.

Но если бы в мире и впрямь существовал супергерой, наделенный супермогуществом, он стоял сейчас передо мной.

— Странно, что у него нет видимых обморожений, — говорил между тем второй полицейский. — Парню повезло.

Употребив все силы на то, чтобы вести себя как врач, а не дурочка с разинутым ртом, я посторонилась и пропустила полицейских с пациентом в коридор приемного покоя «Ривервью».

Эти глаза…

Я была просто не в силах оторваться от них.

Я могла бы утонуть в этих глазах…

У меня перехватило дыхание. Нельзя так думать про пациента! Это неэтично. И в высшей степени гнусно.

Губы Неизвестного приоткрылись, обнажив ровные белые зубы. От него исходил запах корицы с легкой примесью гвоздики — свежий, но не слишком сильный. Приятный.

Даже. Не. Начинай.

— Наркотиков в организме не обнаружили, анализы в норме. — Первый полицейский похлопал пациента по плечу. — Он не доставил нам никаких хлопот.

Неизвестный все так же смотрел на меня в упор, словно пытался принять какое-то решение. Его прекрасные губы скривились, как от неудовольствия, и он опустил руки, открыв моим глазам рисунок, который был запечатлен на его заштопанной и измазанной йодом груди.

Я впилась взглядом в раны на груди Неизвестного, и мой рассудок заскулил, словно перепуганный щенок. Точнее говоря, его напрочь закоротило. Здесь было недостаточно места, чтобы принять оборонительную стойку, однако мои мышцы, закаленные годами тренировок, напряглись. Мне нужно оружие. Нет, не так — мне очень нужно оружие. Коридор приемного покоя «Ривервью» превратился вдруг в извилистую кроличью нору, и я, став Алисой, падала и падала вперед и одновременно назад, проваливаясь в некую кошмарную разновидность Страны Чудес.

— Док!

Это меня окликал полицейский. Но мне никак не удавалось стряхнуть груду мурашек, оголтело носившихся по спине.

— Док, вы в порядке? — В голосе второго полицейского прозвучало беспокойство. — Эй! Вернитесь к нам!

«Зачем это я пойду к ненормальным?» — пролепетала Алиса. Мое сознание болтало о своем, нисколько мне не подчиняясь, а зубы едва удалось удержать от того, чтобы последовать его примеру. «Видишь ли, этого все равно не избежать, — сказал Кот, — ведь мы тут все ненормальные».

Неизвестный все так же неотрывно смотрел на меня, и его глаза, невероятно бездонные, раскрылись шире и затуманились от тревоги. Еще я отчетливо видела, что он напрягает память — словно думает, что я ему знакома, но никак не может вспомнить откуда.

— О боже!

Собственный голос показался мне чужим. Дыхание перехватило, и я едва держалась на ногах. В глазах все плыло. Единственное, на что я была способна, — указывать пальцем на разрезы, покрывавшие кожу над самым сердцем Неизвестного.

Странное сочетание линий — словно феникс летит и горит и, сгорая в смертельном огне, кричит о своей участи незримым дальним звездам.

Я уже видела этот рисунок.

В Армении, восемнадцать лет назад, когда мне исполнилось двенадцать, перед тем как мой отец, американский солдат, увез меня в Штаты.

Этот рисунок был вырезан на груди моей матери в тот день, когда я обнаружила ее в нашей гостиной. Мертвую.

Глава 2

Бежать!

Порыв был так силен, что, если б не остатки самоконтроля, привитого годами обучения боевым искусствам, я стремглав промчалась бы по коридору и заперлась в своем кабинете.

Бежать!

Полицейские уставились на меня. Я заставила себя выровнять дыхание, но едва сдержала желание врезать обоими кулаками в солнечное сплетение Неизвестного и ударом отшвырнуть его от себя.

— Все в порядке, — сказала я полицейским, стараясь говорить ровно и спокойно, как бы сильно мне ни хотелось завизжать. Что бы ни происходило, я должна была выяснить, что за чертовщина творится. И желательно без свидетелей. — Я займусь этим человеком. Вы можете идти.

Оба полицейских смотрели на меня так, словно мое место было в палате с другими пациентами.

— Послушайте, док, — неуверенно проговорил один из стражей порядка. — Может, нам лучше надеть на парня наручники? Мы оставим вам ключ. Учитывая, как он себя порезал, вам стоит поберечься.

Я отмахнулась от него:

— Я без помощи не останусь. Если что, вызову санитаров со второго этажа.

Эта ложь прозвучала легко и естественно. Не знаю, почему я не приняла предложение полицейских надеть наручники на этого Адониса, когда все чувства кричали мне одно: «Бежать!»

Мой насупленный вид должен был дать им понять, что я не шучу.

— Вам нужно ловить настоящих маньяков, а этот человек для меня неопасен. Я с ним справлюсь.

Помолчав, полицейские дружно кивнули и без лишних возражений ушли.

Едва металлическая дверь с лязгом за ними захлопнулась, оставив меня в полумраке коридора наедине с человеком, у которого на груди был вырезан тот же рисунок, что и у моей погибшей матери, я процедила:

— Как тебя зовут?

Неизвестный все так же смотрел на меня. Его губы даже не дрогнули. Если забыть о порезах, этот человек был совершенен, точно статуя эпохи Возрождения. Я разрывалась между желанием коснуться его и измолотить кулаками, чтобы выбить правду об отметинах на его груди.

Что это со мной? Неужели я и правда схожу с ума?

Этот рисунок на груди Неизвестного. Прямо над сердцем. Господи Иисусе! Как такое возможно? Тот же самый рисунок и на том же самом месте! Решительно я схожу с ума. Это невероятно. Просто не может быть!

Однако есть.

Я подергала края рабочего халата, напоминая себе, что я врач и мне надлежит выполнять свой врачебный долг.

— Иди за мной. — Я жестом указала на дверь кабинета, затем сделала пару шагов по коридору и остановилась, проверяя, пойдет ли Неизвестный следом.

Он пошел.

Медленно. Грациозно.

И это было хорошо, потому что, даже если б я собрала всех больничных санитаров и мы бы пустили в ход уколы и ремни, вряд ли нам удалось бы силой утащить куда-нибудь эту гору мускулов.

У двери кабинета я снова оглянулась и одним взглядом вобрала в себя мельчайшие детали его внешности: черные кудри, смуглое лицо, невероятно зеленые глаза. Вслед за мной Неизвестный вошел в кабинет и, поигрывая мускулами, безмолвно стоял на гладком, выложенном плиткой полу.

Я отошла к столу, затем повернулась и оперлась о его край. Справа часы, слева окно — все это так знакомо и привычно. Подобие равновесия. Иначе я бы наверняка пошла вразнос.

— Как тебя зовут? — повторила я свой вопрос, приложив все усилия, чтобы он прозвучал как можно спокойнее и доброжелательнее.

Молчание.

На сей раз я сделала сосредоточенный вдох и не позволила раздражению выплеснуться наружу.

— Ты знаешь, какой сегодня день?

Он не улыбнулся и не нахмурился. Он вообще не шевелился, только медленно и ровно дышал. Я старалась не любоваться им, как произведением искусства, но все равно любовалась. Просто не могла с собой ничего поделать — он был неотразим.