Дикий мир нашего тела. Хищники, паразиты и симбионты, которые сделали нас такими, какие мы есть

Роб Данн

Дикий мир нашего тела

Посвящается Монике, моей любимой

представительнице дикого мира

Введение

Как-нибудь ночью, когда лунный свет проникает сквозь занавески и не дает вам уснуть, поверните голову и посмотрите на лежащего рядом человека. (Если рядом никого нет – посмотрите на самого себя.) Взгляните на свои ногти, обратите внимание, какие они гладкие по сравнению с окружающей их кожей, как похожи они на когти диких животных. Внимательно посмотрите на кисти ваших рук, прощупайте их многочисленные кости, связанные струнами сухожилий. Прикоснитесь к выступающим под кожей костям предплечий, проведите рукой по локтевому сгибу, потрогайте плечо, полюбуйтесь на его красоту, положите ладонь на шею и подивитесь ее несравненному изяществу. Это великолепное тело, состоящее из плоти и желаний, создавалось среди ветвей африканских и азиатских деревьев, где ногти помогали крепко цепляться за сучья и спасали от падения в лапы подстерегавших внизу хищников. Вы смотрите на тело, принадлежащее животному, которое еще сравнительно недавно было диким.

Бывают дни, когда мы вдруг вспоминаем и чувствуем нашу связь с существами, жившими задолго до нас. Глядя по телевизору на шимпанзе, на их мимику, на их доброту и жестокость, мы невольно им сопереживаем. Подобрав на дороге черепаху, мы внимательно рассматриваем ее лапы, странные глаза, очертания ее тела, чем-то напоминающего наше собственное. Мы чувствуем ее движения в наших руках, как движения какой-то жизненно важной мышцы. Однако большую часть времени мы не ощущаем своей принадлежности к обширному царству биологических видов. Мы перестали считать себя частью природы.

Но история нашего происхождения не оставляет нас, хотим мы того или нет. Это стало наиболее заметно в последние несколько лет, когда были совершены новые открытия в таких науках, как антропология, медицина, нейробиология, архитектура и экология – особенно экология! Чем активнее мы отстраняемся от своей эволюционной истории, тем крепче притягивают нас к ней нити нашего животного наследия. По прошлому можно тосковать духовно и иносказательно, однако я имею в виду нечто более осязаемое и физическое. Я говорю о той боли и страданиях, что испытывают наши тела, исключенные из экологического контекста, в котором они существовали на протяжении тысячелетий. Вырвавшись из паутины дикой жизни, в тенетах которой мы возникли как вид, каждый из нас испытывает последствия этого – иногда приятные, иногда болезненные, но почти всегда очень значимые для осознания того, кто мы есть.

Мы принимаем наши современные ритуалы работы и отдыха за некий дар свыше, но почти вся наша прежняя история говорит о том, что мы жили под открытым небом – голые или почти голые. Осмелев, мы влезали на деревья и подолгу сидели на ветвях. По ночам мы спали в гнездах, сделанных из веток, листьев и грязи. Мы бродили по саваннам и добывали себе пропитание, досконально зная окружавший нас ландшафт. Это знание было для нас суровой необходимостью, ибо без него мы лишились бы съедобных плодов и не смогли бы выжить. Совершив переход к нашей современной жизни, мы можем составить длинный список вещей, по которым тоскует наше тело. Не так давно мы передвигались на четырех конечностях. Мы и до сих пор довольно неуклюже держимся на двух ногах. Мы умеем довольно быстро бегать, но для того, чтобы бежать еще быстрее, мы наклоняемся вперед, подсознательно стремясь принять более удобную прежнюю позу и вернуться к старому способу передвижения. Мы ведем сидячий образ жизни, и боль в спине напоминает о нашей исконной принадлежности к четвероногим. Автор нашумевшей книги «Демографическая бомба», выдающийся ученый Пол Эрлих пишет, что переход к хождению на двух ногах сильно мешает нам обнюхивать друг друга. Но довольно о старых добрых временах.

В течение многих поколений биологи и философы не перестают размышлять над тем, как и почему наша жизнь отделилась от нашего прошлого, утратила согласованность. По признанию многих, такой диссонанс мучителен, но нам не хватает понимания того, откуда взялся этот призрак отчуждения. Полагаю, что дело здесь в изменениях тех биологических видов, с которыми мы взаимодействуем. Рядом с собой в постели вы обычно видите максимум еще одно животное (альтернативный образ жизни и кошек мы не учитываем). Однако в сравнительно недавнем прошлом мы делили и ложе, и жизнь с великим множеством живых существ. Попробуйте пожить в обмазанной илом хижине индейцев Амазонки, и над вашим гамаком будут спать летучие мыши, под гамаком – пауки, неподалеку разлягутся кошки и собаки, и я уже не говорю о насекомых, которые будут бестолково обжигать крылья о пламя светильника. Где-то рядом, например под потолком из пальмовых листьев, будет висеть пучок сушеных лекарственных трав, а на шесте – копченая обезьянья тушка. Все необходимое, что находится в хижине, было найдено, собрано или убито неподалеку, всего касались руки хозяев, названия всех предметов хорошо известны. Мало того, в ваших кишках обитает масса глистов, вся кожа покрыта неисчислимыми бактериями, а в легких поселился грибок единственного и неповторимого, характерного только для вас лично вида. За околицей деревни в полной темноте стрекочут мириады насекомых, на землю падают деревья, летучие мыши дерутся из-за фруктов, а по лесным тропинкам тихо бродят хищники, подстерегающие зазевавшуюся жертву.

Таким образом, самая большая разница между нашей современной жизнью и тем, как мы жили в незапамятные времена, заключается не в стиле жизни и удобствах, как если бы мы переехали из тростниковой хижины в пентхауз. Все дело в изменениях в нашей сети экологических связей. Мы перешли от жизни с полным погружением в природу к жизни, из которой природа, кажется, бесследно исчезла. И этот отрыв беспрецедентен по своим масштабам и последствиям.

Мы можем любить наш новый образ жизни, наслаждаться ярким светом, чистыми прилавками магазинов, вкусной едой и кондиционированным воздухом – по крайней мере, сознательно. Но неосознанно наши организмы ведут себя так, словно до сих пор ждут встречи со своими старыми знакомыми, с теми биологическими видами, с которыми мы жили в тесном единении на протяжении десятков миллионов лет, поколение за поколением. Конечно, в нашем отдалении от природы есть и положительные стороны – я, например, нисколько не скучаю по натуральной оспе. Есть и нейтральные изменения. Они влияют на нас, но нам от этого не становится ни лучше, ни хуже. Многие изменения однозначно плохи. Например, в наше время нас начали преследовать новые, незнакомые прежде болезни. Серповидно-клеточная анемия, сахарный диабет, аутизм, аллергия, тревожные расстройства, аутоиммунные заболевания, преэклампсия, стоматологические проблемы, нарушения зрения и даже сердечно-сосудистые заболевания – теперь это наша привычная реальность. Становится все более очевидным, что эти проблемы являются следствием не только загрязнения окружающей среды, глобализации или уровня развития системы здравоохранения, но и изменений в составе тех биологических видов, с которыми мы взаимодействуем. При этом мы утратили связь не с какими-то отдельными видами, мы попытались изгнать из своей жизни целые классы живых существ: паразитов, бактерий, дикорастущие орехи и ягоды, хищников – и это далеко не полный список. Избавление от глистов привело к возникновению неизвестных ранее болезней – точно так же, как работа нейронов мозга, которые были предназначены для борьбы с хищниками, в отсутствие таковых подчас лишает нас рассудка. Наш интеллект заставил нас избавиться от природы, но наше тело – от кишечника до иммунной системы – имеет по этому поводу иное мнение.

Ученые, исследующие различные аспекты нашего отрыва от природы, работают в разных областях знаний. Эти специалисты не склонны к общению друг с другом, но они приходят к схожим выводам о масштабах последствий нашего отдаления от природы. Иммунолог изучает кишечник и видит последствия уничтожения гельминтов, обитавших в нем. Специалист по эволюционной биологии изучает аппендикс и видит его роль в жизни человека – роль, на которую до сих пор никто не обращал внимания. Приматолог изучает нейроны в нашем мозгу и видит в них следы, оставленные хищниками. Психолог изучает ксенофобию и войны – и видит в них метку, своего рода клеймо, поставленное нашей предрасположенностью к болезням. Каждый из этих ученых считает, что открыл нечто очень важное. Каждый из них прав, я лишь попытаюсь свести воедино их данные и показать, что прошлое неотступно преследует нас и мучает, не давая нам покоя. Я хочу сделать шаг назад и показать всем находящегося в комнате слона, а точнее, продемонстрировать последствия того, что мы прогнали этого слона – вместе с червями, микробами, птицами, плодами и прочей самой очевидной живностью.

Мы все знаем о кризисе биологического разнообразия, но столь же актуальным является и связанный с ним кризис, вызванный изменениями в природе, с которой мы взаимодействуем. Лежа в постели или сидя перед компьютером, мы часто испытываем боль или недомогание, которые связаны с нашим происхождением. Наша боль – это неосознанная тоска по естественному контексту. Саванны и леса наших предков по-прежнему с нами. Они приходят к нам, как фантомные боли, они приходят, когда мы чихаем, когда у нас болит спина, когда мы пугаемся. Мало того, они приходят к нам всякий раз, когда мы выбираем, что посадить, съесть или купить. Одних людей история настигает чаще, других – реже, однако так или иначе она приходит к каждому из нас.

В этой книге я расскажу о последствиях изменений наших отношений с природой. Я начну с паразитов, а потом мы обсудим те виды, от которых мы зависим напрямую (симбионтов), наших хищников и, наконец, наши болезни. В заключение рассмотрим перепутье, на котором мы все оказались. Но у нас есть выбор. Один из вариантов – это двигаться дальше по уже избранному пути. Он приведет нас к окончательному отдалению от природы (что само по себе душевно и физически истощит нас), мы будем больше болеть, станем менее счастливыми, нас будет обуревать вечная тревога. Живя в таком мире, мы будем придумывать все больше и больше лекарств для избавления от своих проблем, стремясь с помощью химических препаратов восполнить утрату природы. Это существование под стеклянным колпаком, взгляд на жизнь со стороны. Есть и другие варианты, более радикальные, но не менее возможные. Некоторые из них я покажу на примере горстки полудиких визионеров, ратующих за огромные общежития, хищников на улицах и заселение нашего кишечника разнообразными глистами и паразитами.

Но в нашей повседневной жизни мы все-таки не нуждаемся в дикости. Ведь дикость – это то, от чего мы избавились, чтобы жить без малярии, лихорадки денге, холеры и без страха за своих близких, которых в любой момент может сожрать какой-нибудь хищный зверь. Нам нужна, если можно так выразиться, управляемая природа, которая дополнила бы нашу счастливую жизнь, добавив в нее совсем немного дикости. Сейчас не принято говорить о том, что мы должны изменять окружающую нас природу в соответствии со своими потребностями, но это именно то, что мы делаем с тех пор, как начали заниматься сельским хозяйством и бороться с вредителями. Теперь же нам надо лишь научиться бережнее относиться к окружающей среде, учитывая нюансы. Можно сохранять в полости рта полезные бактерии и уничтожать вредные; мы не делаем этого только потому, что не хотим. Мы можем заселить свой кишечник безвредными нематодами и тем самым укрепить иммунитет. Мы можем начать тесно общаться с животными, которые возбуждают наше любопытство, приносят радость и делают нас счастливее. Берите больше – мы могли бы создать зеленые города, что куда более революционно, чем озеленение крыш зданий. Города, в которых все стены пронизаны жизнью. Представьте себе бабочек, вылупляющихся из коконов среди растущих на балконах цветов. Представьте себе хищников, охотящихся на улицах, – ястребов на Манхэттене и медведей в Фербенксе. Представьте себе всех животных – если и не всех, то многих, – вообразите себе их голоса, звучащие за дверями вашего дома.

В течение последних ста лет мы использовали антибиотики для того, чтобы убить всех бактерий в нашем организме с целью избавления от нескольких вредных видов. Целых сто лет мы убивали на наших полях всех насекомых, чтобы избавиться от нескольких видов вредителей. Мы убивали волков повсюду, чтобы сохранить поголовье овец в некоторых местах. За последние сто лет мы отмыли и дезинфицировали прилавки наших магазинов, чтобы «избавиться от микробов». Нельзя отрицать, что эти меры спасли множество жизней, но взамен мы получили большое количество новых хронических проблем, а природа лишилась былого многообразия. Теперь мы знаем больше и можем проявить мудрость, чтобы сделать нашу жизнь более естественной и более здоровой. Решение проблем, вызванных нашим стремлением к «чистой жизни», отнюдь не простое, для этого недостаточно начать купаться в грязи. Наша задача – создать принципиально новую экологию, создать живой мир, с которым мы сможем творчески взаимодействовать; живой мир, в котором виды, уцелевшие после внедрения антибиотиков и вырубки лесов, будут не просто выживать. Нам предстоит заново создать этот мир, который будет напоминать роскошный цветущий сад.

Позволим же нашей жизни вновь соединиться с дикой природой!

Часть I

Какими мы были много-много лет назад…

Глава 1

Происхождение людей и покорение природы

Летом 1992 года археолог Тим Уайт обнаружил ископаемые останки, навсегда изменившие его жизнь. Наткнувшись на них, он поначалу даже не понял, что именно он видит; невозможно было разобрать, один это скелет или несколько. Это могли быть останки собаки или – с не меньшей вероятностью – фрагменты скелета девочки-подростка. Когда солнце ярче осветило находку, ситуация несколько прояснилась. Плоть давно сгнила и исчезла, но оставшиеся кости могли рассказать интересную историю.

Уайт отошел от места раскопок, чтобы посмотреть на кости под другим углом и охватить взглядом всю перспективу. Чем дольше он смотрел, тем яснее становилась картина. Найдено было несколько скелетов, но только один из них задел Уайта за живое и произвел на него неизгладимое впечатление. Эта девочка, кости которой были обнаружены первыми, даже спустя тысячи лет после своего последнего вздоха продолжала привлекать к себе пристальное внимание. Уайт не мог отвести от нее взгляд. Давно погибшая девочка пробудила в археологе странные чувства. Возможно, тут сыграли свою роль жара и растревоженное самолюбие – Уайт вообразил, что за высохшими побелевшими костями кроется нечто большее. Каждый ученый, занимающийся исследованием ископаемых останков, питает неистребимую надежду на то, что ему – единственному из всех! – удастся совершить настолько важное открытие, что в науке изменится сам взгляд на пустыню, где это произошло. Со временем Уайт начал верить, что это случилось именно с ним[1].

Тим Уайт, профессор антропологии Калифорнийского университета в Беркли, в течение многих десятилетий занимался изучением разнообразных приматов и предков человека. Он знал кости людей, а также высших и низших приматов как свои пять пальцев. Этими пальцами он касался миллионов костей, зарисовывал их, ощупывал, выкапывал из земли. Опыт и интуиция подсказывали Уайту, что кости, найденные им в песке, были не вполне женскими, однако они не могли принадлежать и обезьяне. Здесь, в пустыне, глядя на разрозненные костные фрагменты, Уайт не мог сказать, к какой именно ветви генеалогического древа жизни принадлежало это существо, но подсознательно чувствовал, что сделал весьма значимое открытие. Он нашел не связующее звено между обезьяной и человеком – нет, он нашел нечто большее. Возможно, обнаруженные им останки вообще сделают бессмысленными дальнейшие поиски этого связующего звена. Надо сказать, что работа с ископаемыми останками требует наличия интуиции, позволяющей отличить необычное от заурядного. И Уайт интуитивно понял, что видит нечто весьма неординарное. Необычным был череп. Необычными были ступни. Когда же Уайт и его коллеги принялись исследовать слой почвы, в котором были обнаружены останки, то выяснилось, что его возраст составляет порядка 4,4 миллиона лет[2]. Эти кости лежали там задолго до возникновения людей и даже задолго до рождения легендарной Люси, скелет которой является основой наших современных антропологических знаний. Если Уайт окажется прав, находка обессмертит его имя. Если же ошибется – ну что ж, он станет еще одним антропологом, едва не свихнувшимся на почве собственного разгулявшегося воображения.

Признаки, указывающие на безумие Уайта, были налицо. Шансов обнаружить настолько уникальные и важные останки было не больше одного на миллиард, а может, и того меньше. Тем не менее, если бы Уайт занялся поиском подтверждений своей правоты, он бы преуспел. Сам контекст открытия позволял предположить, что он натолкнулся на нечто очень важное. Уайт и его коллеги работали в Эфиопии, в пустыне Афар. Место раскопок, расположенное близ села Арамис, находилось неподалеку от того района, где в 1974 году были обнаружены кости других ископаемых людей раннего периода. Поблизости находилось и то место, где он сам вместе с коллегами незадолго до этого обнаружил древние останки человека, возраст которых оценивался в 160 тысяч лет[3]. Извлечь кости нужно было правильно. Но «правильно» – это значит долго и с большими финансовыми затратами. Велик был соблазн сделать все пусть и грязно, но со скоростью оперирующего хирурга. О, это было бы эффектным жестом! Но Уайт устоял перед искушением. Доверие в антропологических кругах завоевать трудно, а потерять очень легко. Поэтому следующий ход надлежало совершить безупречно – надо было собрать все крошечные костные фрагменты, идентифицировать их и составить скелет. Один только фрагмент нижней челюсти мог потребовать месяцев упорного труда. Еще несколько недель уйдет на сопоставление фрагментов таза. А сколько еще костей! Такое впечатление, что это существо было раздавлено гиппопотамом, а потом положение с каждым годом усугублялось подвижками грунта, вездесущими термитами и муравьями, да и самим ходом неумолимого времени[4]. Эти кости сохли и разрушались четыре миллиона четыреста тысяч лет – срок немалый. Уайт, правда, рассчитывал, что сложить кости в надлежащем порядке ему удастся быстро. Вызов с энтузиазмом приняли все ассистенты и коллеги Уайта. Трудность заключалась не только в том, что кости были разбиты на фрагменты, но и в том, что сами фрагменты отличались невероятной хрупкостью. При неаккуратном обращении они могли рассыпаться в прах. Собственно, многие и рассыпались.

Антрополог всегда надеется на некий прорыв, на момент, когда он сможет воскликнуть: «Я же говорил!» Но этот момент все не наступал – ни через год, ни через два. В 1994 году Уайт опубликовал небольшую статью о своей находке. Это была скорее попытка застолбить территорию, нежели отчет о научном открытии[5]. К этому времени ничего еще не было сделано. Не были получены ответы на самые важные вопросы: кому принадлежали останки, чем это существо питалось, как оно передвигалась и, в более широком смысле, как оно жило. Уайт и его коллеги стояли перед необходимостью собрать из костных фрагментов полный скелет. Только после этого можно будет ответить на поставленные вопросы, сравнив скелет с более поздними находками и, конечно, со скелетами самих исследователей. Уайт и его соратники хотели увидеть разницу. Некоторые части скелета в этом аспекте были важнее других: размер черепа мог помочь определить размер мозга, по строению тазобедренных суставов можно будет сказать о том, как передвигалась ископаемая женщина. Очень важно в этом отношении и строение стоп. (Можно сказать, что стопа – это пунктик биологической антропологии: по строению пальцев можно сказать, приспособлены ли они для того, чтобы цепляться за ветки деревьев, или для того, чтобы бегать по земле.) Но сложные кости – это далеко не все, что искали Уайт и его сотрудники. Они собирали и другие ископаемые останки, находившиеся поблизости от женского скелета, – кости других животных и даже остатки растений. Ученые хотели воссоздать мир древнего существа во всей возможной полноте. Джейми Шрив, издатель журнала National Geographic, говорил, что Уайт своим упрямством и худосочным телосложением напоминает ему шакала[6]. Мне, правда, кажется, что Уайт больше похож на гиену, которая, раздробив зубами кость, пытается высосать из нее все возможное.

Уайт и его коллеги практически никому не рассказывали о том, чем они занимались. Никто, за исключением членов группы, не знал, что именно они нашли. Год за годом подробности работы просачивались в прессу, но очень скудно, и сообщения подчас противоречили друг другу. Складывалось впечатление, что ученые намеренно распространяют ложную информацию. Между тем сам Уайт начал считать, что Арди, как он любовно назвал найденную в песках женщину, является самым ранним сохранившимся целиком скелетом человеческого предка[7].Если бы это оказалось правдой, то ее скелет стал бы самым важным из всех найденных на тот момент останков ископаемого человека. Поэтому пыл, с которым работал Уайт, вполне понятен. Впрочем, слово «пыл» кажется мне слишком бледным.

По мере того как Уайт и его сотрудники «монтировали» из костных фрагментов скелет, им становилось ясно, что он во многих отношениях сильно напоминает скелет человека. Можно сказать, что по меркам эволюции находка Уайта и его коллег очень мало отличалась от костей скелета современного человека. Да, найденной девушке было уже почти четыре с половиной миллиона лет, но своим строением она напоминала скелет человеческого ребенка. То же самое можно было бы сказать о внутренних органах и клетках, если бы они сохранились. Эта девочка была похожа на нас по той простой причине, что основные черты нашего тела были заложены намного раньше, чем на Земле появились самые первые предки человека и даже самые первые приматы. Для того чтобы обнаружить животных, скелеты которых радикально отличались бы от наших, надо зарыться в землю значительно глубже. К тому времени, когда родилась Арди, мы уже практически приобрели свой современный облик, не считая некоторых аксессуаров, а именно орудий труда и слов осмысленной речи.

Большинство наших частей тела появилось в контексте, отличающемся не только от современного, но и от того, в котором обитала женщина, чьи останки обнаружил Уайт. У человека и шимпанзе практически одинаковый набор генов, более того, Тим Уайт был готов спорить, что наш геном мало чем отличается от генома Арди. Однако наш геном во многом схож и с геномом дрозофилы – плодовой мушки, которой генетика обязана своими самыми впечатляющими достижениями. Также во всех наших клетках много генов, которые можно обнаружить у бактерий.

Слой, в котором Тим Уайт обнаружил кости ископаемой женщины, находился на глубине около двух футов от поверхности песка и осадочных пород. Два фута, которые образовались в течение четырех миллионов четырехсот тысяч лет, – песчинка за песчинкой. Слои пород, сохранившие в себе древние останки и историю, возникали неравномерно; в противном случае слой, в котором зародилась жизнь, находился бы на глубине полумили. Под этой гигантской толщей песка можно было бы обнаружить следы зарождения первых живых клеток. Эти клетки уже были немного похожи на нас и обладали генами, которые определяют жизненно важные функции клеток и которые есть и у нас. Где-то в промежутке между этими первыми клетками и рождением Арди у клеток появились митохондрии, крошечные электростанции, добывающие энергию из инертных веществ; в клетках появились первые ядра, затем возникли и первые многоклеточные организмы, а потом и первые позвоночные. Наконец где-то на глубине тридцати футов – это глубина среднего колодца – появляются первые приматы. Они были еще малы, неуклюжи, беззащитны и недостаточно умны, но и тогда их геном был практически идентичен нашему. Они имели те же черты, что и наши предки. Некоторые из них лучше видели, другие были более умны и, возможно, более социальны. От того момента, когда появилась первая обезьяна – предок современных приматов, нас отделяет всего лишь горстка генов.

К тому времени, когда родилась обнаруженная Уайтом Арди, у нас уже бились сердца, иммунная система сражалась с непрошеными гостями, суставы скрипели и щелкали. Все эти органы, как и многие другие, были уже опробованы другими позвоночными в борьбе с окружающей средой на протяжении нескольких сотен миллионов лет. За это немыслимо долгое время не раз устанавливался и менялся климат, континенты дрейфовали, сталкиваясь друг с другом. Но некоторые вещи в этой круговерти между небом и землей оставались неизменными. Всходило и заходило Солнце. Гравитационные силы притягивали к Земле тела, находящиеся в движении и покое. К животным липли паразиты, не щадя никого. Всюду рыскали хищники – от них тоже не было спасения никому. Вероятно, существовали и патогенные микробы, вызывавшие болезни, хотя их существование нельзя предположить с той же уверенностью, с какой мы предполагаем существование паразитов и хищников. Каждый биологический вид существовал в тесной взаимосвязи с другими видами, и взаимодействие это возникло одновременно с зарождением самой жизни. Ни один вид не являлся островом, изолированным от материка жизни. Ни один вид не существовал в одиночестве.

Все это верно не только для того периода, когда жила Арди, и не только для эпохи появления и развития приматов. Нет, все это верно и для тех времен, когда появились первые живые клетки и одна из них «осознала», что может поживиться за счет других клеток. Взаимодействие видов обусловлено их взаимным притяжением, значительным и предсказуемым. Начиная с того слоя пород, в котором производил свои раскопки Тим Уайт, а может быть, и немного раньше, это взаимодействие начало меняться. Впервые за всю историю жизни наши предки начали отдаляться от других видов, от которых до этого они целиком и полностью зависели. В конечном итоге эти изменения и сделали нас людьми. Мы не были первым на Земле биологическим видом, обладавшим большим мозгом и применявшим орудия труда. Мы не являемся даже первым видом, начавшим пользоваться членораздельной речью. Но как только мы стали обладателями большого мозга, языка, культуры и орудий труда, мы стали первым видом, который принялся систематически (и осознанно – по крайней мере отчасти) изменять окружавший его биологический мир. Мы отдавали предпочтение одним биологическим видам перед другими и поступали так в любом месте, где строили свои дома и засевали поля. Антропологи в течение сотен лет спорят о том, что сделало человека человеком, хотя однозначный ответ лежит буквально на поверхности. Мы стали людьми, потому что попытались покорить природу. Мы стали людьми, когда стали смотреть на Землю и все, что ее населяет, как на материал для лепки, когда наши сильные мускулистые руки стали похожи на совершенные орудия труда.

Между тем с момента обнаружения скелета прошло пять лет, но Тим Уайт не опубликовал никаких новых исследований. Пошли слухи о том, что ученый немного повредился рассудком. При желании каждый может представить себе вероятный сценарий. Собрав тысячи мелких фрагментов, как кусочки головоломки, Уайт стал одержим идеей вернуться назад и снова покопаться в песке, чтобы найти недостающие обломки. Уайт мог рыть и рыть бесконечно – и провести остаток жизни в песчаной яме. Но в 2009 году Уайт выбрался из ямы и отправил в престижный журнал Science в общей сложности одиннадцать статей, которые были опубликованы. В этих статьях Уайт и его коллеги представили обществу юную даму Арди, принадлежавшую к виду Ardipithecus ramidus, а также другие найденные кости. Уайт чувствовал себя так, словно сам лично сотворил Арди и всех ее родственников. Ростом Арди была около четырех футов. У нее был плоский нос, а взгляд – как показала реконструкция – был направлен вперед. Ее пальцы были длинными, а большой палец ноги был противопоставлен остальным пальцам, как большой палец руки у людей. Арди была далеко не красавицей, но Уайту она казалось очаровательной.

После публикации результатов работы экспедиции фотографии Арди обошли все газеты и журналы мира. На всех снимках красовалось неведомое существо с широко раскрытыми, будто бы от удивления, глазами. Трудно сказать, обессмертило ли это открытие имя Уайта, но Арди однозначно вошла в историю. National Geographic подготовил целую серию статей о ней, сопровождавшуюся огромными цветными фотографиями. Арди стала новой Люси, только гораздо старше и, по мнению Уайта, гораздо значительней. Тело Арди было похоже на тело наших предков или очень близких родственников; к тому же скелет Арди был непохож на другие найденные до тех пор скелеты. Предположительно она обладала способностью передвигаться на четырех конечностях среди деревьев и на двух – по открытой местности. Правда, эта способность представляется в большей степени теоретической. Однако бесспорным является тот факт, что скелет Арди – это наиболее полная реконструкция скелета раннего человекообразного существа.

Не подлежит сомнению и экология среды, в которой обитала Арди и ее сородичи. Ее кости были найдены среди костей других животных, и все данные недвусмысленно указывают на то, что и она, и ее род жили во влажном тропическом лесу, а не в пустыне. Судя по найденным останкам, в той местности водились антилопы, обезьяны и росли пальмы. Строение костей Арди показывает, что она питалась фигами, другими плодами и орехами, однако не чуралась и мяса – насекомых и, возможно, позвоночных. Наверное, когда-нибудь она стояла на толстой ветке и лакомилась фигами, попутно размышляя о том месте, где жила[8]. Арди пользовалась палками, чтобы добывать фиги, но она не знала ни огня, ни каменных орудий труда. Она еще не пыталась покорять природу. Арди была очень похожа на остальных животных – она была дика, покрыта микробами и червями и имела больше шансов погибнуть в пасти большой дикой кошки, чем умереть от старости.

После публикации Уайта Арди в мгновение ока превратилась из никому не известного существа во всемирную знаменитость. Непонятно, как окончат свои дни вновь соединенные в скелет кости Арди. Если все пойдет по предписанному порядку, то они займут свое место в родословной человека, которая начинается с микроба или рыбы, а заканчивается человеком, печатающим на компьютере. В этой классификации Арди будет представлена как особь, чей взор был направлен прямо вперед. Даже учитывая, что ее нашли в виде разбросанных костей, мы можем – правильно или ошибочно – предположить, что она венчала свою (а может быть, отчасти и нашу) историю и смотрит теперь на нас с высоты своего положения. Она вглядывается в тонкий слой песка, которым были покрыты ее останки. В эти несколько футов вмещается вся людская история. По мере своего развития человечество стало избавляться от докучливого присутствия паразитов, болезнетворных бактерий, хищников и симбионтов. Но при жизни Арди этот процесс только начинался.

Поначалу слои осадочных пород и костей, накапливавшихся над телом Арди, не претерпевали никаких изменений по сравнению с теми временами, когда она родилась, жила и умерла. В течение жизни множества поколений зеленели те же леса, изобиловавшие обезьянами и пальмами. На крупные перемены потребовалось около двух миллионов лет. К тому времени, как тело Арди покрылось двенадцатидюймовым слоем песка и камней, наши предки – и ее потомки – изобрели первые орудия труда. Эти орудия были грубыми – дробленые или заостренные камни, скребки и копалки, – но они были полезны, и люди успешно их применяли. Арди родилась примерно за миллион лет до того, как началась следующая стадия развития. На этой стадии одни человекообразные – такие как Homo erectus, применявшие грубые орудия труда, – уступили место другим, использовавшим ручные рубила, острым режущим краем которых разрубали туши животных. Правда, для охоты эти орудия, видимо, пока не использовались. Удивительно, но до следующих реальных изменений прошло еще пятьсот тысяч лет – и наслоилось еще шесть дюймов песка. В течение этого полумиллиона лет каменные топоры делали сотни тысяч раз во многих местах практически одним и тем же способом.

Двести тысяч лет назад, в эпоху, отделенную от нашего времени всего лишь дюймом песка, неандертальцы и ранние люди стали привязывать каменные лезвия к деревянным палкам. Это было блистательное изобретение, по крайней мере с точки зрения нашей способности убивать животных. Если вы попробуете напасть на льва и убить его каменным топором, то шансы на успех будут не слишком велики. Но если каменное лезвие привязать к длинной палке, то вероятность успеха пусть и ненамного, но увеличится. Можно себе представить, что, когда нашим далеким предкам пришла в голову мысль привязывать заостренные камни к палкам, на них сразу возник большой спрос. Эти орудия были довольно неуклюжи, но свои функции выполняли исправно. С помощью этих примитивных топоров мы начали убивать животных, много животных. Их кости кучами громоздились в пещерах наших предков, но такая охота не приводила к вымиранию и исчезновению видов. В то время мы все еще были лишь одним видом среди прочих, хотя уже начали занимать определенную позицию и видели возможность достичь большего.

Двадцать восемь тысяч лет назад наступила эпоха, отделенная от нас пластом осадочных пород не толще слоя сахарной пудры, которой посыпают пончики. За это время произошло все, что превратило нас: вас, меня, все остальное человечество – в современных людей. Если мы хотим понять, что именно отличает нас от прочих животных, нам надо внимательно присмотреться именно к этому тончайшему слою, в период образования которого вымерли неандертальцы – последний оплот множества видов человекообразных. Двадцать восемь тысяч лет назад мы обрели религию. На стоянках первобытных людей и в местах захоронений появились каменные четки. Повсюду в невероятном количестве возникли каменные изваяния женщин с широкими бедрами и большой грудью, что говорит о существовавшей тогда – а может быть, и теперь – тенденции предпочитать здоровых продолжательниц рода. У нас появилась более изощренная культура, и с момента ее появления мы начали покорять землю. Событием, сделавшим нас людьми, стало не изобретение языка и богов и даже не способность ваять из камня рубенсовских женщин. Мы стали людьми в тот момент, когда, увидев вбежавшего в пещеру леопарда, погнались за ним, чтобы его убить. Когда мы решили убить животное не ради пропитания и не в целях самозащиты, а потому, что стали решать, кому жить около нас, а кому нет, – именно в этот момент мы стали законченными, настоящими людьми.

Масштаб, в котором мы изменили лицо Земли за сравнительно недолгое время нашего существования, поражает воображение, но, вероятно, это изменение явилось неизбежным следствием всего лишь нашей попытки выжить – пусть даже хаотичной и неорганизованной. Нас изменила способность убивать животных заостренными камнями и палками – так же как изменил нас и огонь. Мы жгли костры, чтобы готовить пищу. Мы жестоко и грубо спалили миллионы акров леса. Мы без особого разбора жгли леса и травы. Мы жгли все, что горело, просто чтобы доставить себе удовольствие. Способность строить жилища, убивать крупных животных и с помощью огня видоизменять ландшафты в сочетании с неугасимой жаждой странствий изменила не только какие-то районы тропической Африки и Азии, но и весь мир. Люди прибыли в Австралию около пятидесяти тысяч лет назад, и вскоре после этого на континенте исчезли все самые крупные животные. Люди освоили Новый Свет тринадцать – двадцать тысяч лет назад, и с их появлением вымерли мастодонты, мамонты, свирепые волки, саблезубые тигры и еще более семидесяти видов других крупных млекопитающих.

Вымирание крупных представителей фауны Австралии и обеих Америк – это еще не конец истории. Рост плотности нашего населения превысил возможности земли снабжать нас достаточным количеством мяса, орехов и фруктов. Хаотичное высаживание полюбившихся растений сменилось организованным и планомерным земледелием. С его появлением изменился наш стиль жизни и усилилось наше влияние на окружающую природу. Сначала мы приручили растения, а потом и диких животных – коров, свиней, коз и других. Сельское хозяйство ширилось и процветало. Мы выжигали леса, чтобы освободить землю под пашни. Мы убивали диких животных, угрожавших нашим коровам и козам.

Помимо целенаправленных действий, мы произвели в природе массу неожиданных для нас самих изменений. Одно из таких изменений – это влияние, оказанное на ландшафт животными, которых мы водили с собой с места на место. Некоторые из таких животных – свиньи, козы, куры – были тем, чем мы старались заполнить свои новые места обитания, чтобы сделать их похожими на те места, где мы жили прежде. Других животных мы приводили с собой непреднамеренно, более того, многие из них крались за нами незаметно. Вместе с нами шли крысы и летели мухи. Виды, которые не смогли приспособиться к жизни бок о бок с нами, вымирали. Сохранялись только виды, не боявшиеся огня и копий, но потом часть этих видов вымерла из-за крыс, свиней, коз или других животных, которых мы привели с собой.

Каждое такое изменение было незначительным, но все вместе они изменили мир. Прибывая на новое место, мы вносили небольшие изменения, которые делали наше проживание благоприятным и удобным; мы сохраняли биологические виды, казавшиеся нам полезными, и истребляли виды, которые казались вредными. Короче говоря, мы создавали для себя удобную среду обитания и воспроизводили ее всюду, куда забрасывала нас судьба. Это продолжалось и принимало грандиозные масштабы по мере того, как росла численность населения и развивалась наша способность изобретать все новые и новые орудия. Мощные ружья позволили нам убивать разных животных гораздо быстрее. ДДТ позволил нам убивать вредителей с самолета. Антибиотики позволили нам убивать бактерий. Необходимость этих убийств возрастала по мере изменения ландшафта. Без них в наших густонаселенных городах начали бы свирепствовать различные болезни. Вредители обильно расплодились бы на наших монокультурных полях. Без этих убийств рухнуло бы все, что мы создали с таким трудом, и нам пришлось бы вернуться в прежнее состояние. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как убивать и распылять яды.

Сорок лет назад ученые, открывшие знаменитую Люси, описывали ее образ жизни как первобытный. Теперь, когда мы все глубже и глубже погружаемся в изучение нашей современной жизни, жизнь Люси (и в той же мере жизнь Арди) все больше кажется просто «идиллической» – вероятно, с точки зрения наших «успехов». Четыре миллиона лет назад жизнь близ села Арамис в современной Эфиопии была, конечно, далека от идиллии. Но тем не менее элементы простой и полной опасностей жизни Арди были если и не хороши, то по крайней мере составляли неразрывное целое. Каждый элемент был частью осмысленной экологической мозаики. Арди жила, как жили все остальные животные, – с паразитами и хищниками, оказывая крайне незначительное влияние на природу. Она искала на себе блох, а по ночам ей снились следы леопарда. Теперь же мы живем на огромных пространствах, которые своими руками освободили от хищников. Мы выращиваем немногие полезные для нас травы: пшеницу, кукурузу, рожь, – вырубив для этого леса. В местах своего обитания мы уничтожили вредителей и болезнетворных микробов. Мы живем так очень непродолжительное время, занимающее крошечный срез истории – не глубже отпечатка стопы в песке. На нас, впрочем, можно смотреть с двух разных точек зрения. С большого расстояния мы кажемся карликами на фоне величия природы. Но если приблизиться и взглянуть на нас более пристально, то откроется совершенно иная картина. Мы оказываем на природу влияние невиданных доселе масштабов. Мы разогрели Землю, хотя она и продолжает вращаться вокруг Солнца и собственной оси. Мы пытаемся изменить природу для того, чтобы сделать нашу участь лучше, но эти попытки привели к тому, что мы живем в мире, радикально отличающемся от мира, в котором живут остальные животные.

Теперь у нас практически нет шансов встретиться с хищником. Ни один тигр не заглянет к нам на кухню и не пройдется по лужайке перед нашим домом. У нас практически нет шансов столкнуться с паразитами. Нам приходится сильно напрягаться, чтобы разглядеть в окружающей нас жизни хоть что-то, отдаленно напоминающее живую природу, избежавшую уничтожения. У всех этих реалий есть свои последствия, и они гораздо серьезнее, чем мы можем себе представить. Можно назвать эти последствия побочным эффектом, но они стучат в наши двери. На пороге стоят призраки нашей экологической истории. Мы едва слышим этот тихий стук, но на плечах наших гостей груз весом в 3,5 миллиарда лет.

Часть II

Зачем нам иногда нужны глисты и надо ли нам снова заселять ими свой кишечник

Глава 2

Когда и почему заболевает здоровый организм?

Некоторых вещей мы ожидаем более нетерпеливо, нежели прогресса, – неважно, говорим ли мы о времени, прошедшем с эпохи Арди или со вчерашнего дня. Один из самых простых показателей прогресса – это качество и продолжительность нашей жизни. Сравнительно недавно мы были покрыты густой растительностью и вряд ли могли рассчитывать прожить дольше сорока лет – краткий миг между рождением и гибелью в когтях какого-нибудь хищника. С начала прошлого, двадцатого, столетия продолжительность жизни в развитых странах неуклонно увеличивалась на протяжении восьмидесяти лет. По большей части (за исключением некоторых периодов, о которых будет рассказано позже) продолжительность жизни каждого следующего поколения превосходила продолжительность жизни поколения предыдущего. В 1850 году средняя продолжительность жизни в Соединенных Штатах составляла сорок лет, в 1900 году – сорок семь лет, в 1930 году – шестьдесят лет, и казалось, что так будет происходить вечно – каждое следующее поколение будет жить дольше предыдущего[9].Однако воображать себе такую радужную перспективу было возможно лишь до недавнего времени, когда ожидаемая продолжительность жизни в так называемых «цивилизованных» странах перестала увеличиваться, а в некоторых местах даже уменьшилась, одновременно – как считают многие – со снижением качества жизни[10]. В богатейших странах наше долголетнее, здоровое и счастливое будущее оказалось под вопросом. Наши дети рискуют чаще болеть и жить меньше, чем мы, их родители. Это, во всяком случае, понятно. Непонятно, почему это происходит. Это убийственная тайна, и почти все мы являемся ее жертвами.

Мы должны с каждым годом жить все лучше, дольше и становиться более здоровыми. Мы изобрели неисчислимое количество способов убийства видов, которые хотя бы однажды попытались жить за наш счет. Если какое-нибудь существо попытается проникнуть в ваш организм через естественные отверстия или кожу, в нашем арсенале найдется нужная таблетка, аэрозоль или мазь. Подцепили инфекцию? Мы убьем ее антибиотиками. Заразились глистами? Секунду, сейчас мы дадим вам таблетку. Практически со всеми знакомыми с давних времен болезнями мы теперь можем справиться – были бы деньги. Но пока мы совершенствовали умение избавляться от старых угроз, к нам подкрались «новые» хвори: болезнь Крона (воспалительная болезнь кишечника), ревматоидный артрит, системная красная волчанка, сахарный диабет, рассеянный склероз, шизофрения и аутизм – эти и многие другие болезни становятся все более распространенными, превращаясь в чуму нашего столетия. Эти заболевания, вопреки нашему пониманию прогресса, чаще встречаются именно в тех государствах, где мы расходуем больше всего средств на медицину и общественное здравоохранение. Неважно, являемся ли мы жителями Америки, Бельгии, Японии или Чили, – в нашем «современном мире» все мы начинаем болеть по-новому.

Можно измыслить множество причин, по которым люди в развитых странах страдают от болезней, неведомых жителям развивающихся стран. Практически все, что составляет разницу между развитыми и развивающимися странами, – это возбудители инфекции. Разница может заключаться в уровне загрязнения окружающей среды, в применении пестицидов и в качестве воды. Причиной могут быть различия в питании и социальном взаимодействии. В период между 1900 и 1950 годами появились и широко распространились разнообразные новые болезни, преимущественно являющиеся аутоиммунными или аллергическими. Именно в этот период разительно изменилась и наша жизнь. Мы начали больше путешествовать. Мы перестали вытирать пыль, так как появились пылесосы. Мы стали пользоваться кухонными комбайнами и жить в пригородах. Во всеобщее пользование вошла фторированная зубная паста, а затем появились ходули «поуго», ножницы для выстригания волос из носа, двойной кофе латте, электронные собаки, крышки с защитой от открывания детьми и, конечно, видео «Стальные задницы». Все это может усугублять проблему, и более того – проблем может быть множество, и у каждой есть своя причина.

Вероятно, имеет смысл начать с наиболее специфической загадки. Одна из самых неприятных новых болезней – это, без сомнения, болезнь Крона. Вполне возможно, среди ваших знакомых есть люди, страдающие ею. Это заболевание характеризуется набором симптомов, связанных с тем, что иммунная система человека атакует его собственный кишечник. Начинается изнурительная борьба за сферу влияния, в которой иммунная система всегда выигрывает. Бунт иммунной системы проявляется болью в животе, кожной сыпью, воспалением суставов, а в отдельных случаях, как это ни странно, воспалением глаз. При самых тяжелых формах болезни Крона больного ожидают годы мучительной рвоты, исхудания, мышечных судорог и, в конце концов, кишечная непроходимость. Больным приходиться бросать работу, сидеть дома и силой заставлять себя есть. Существующее на сегодняшний день лечение помогает далеко не всегда. В самых тяжелых случаях хирурги выполняют резекцию пораженных участков кишки, что, хоть и приносит временное облегчение, в долгосрочной перспективе лишь вредит больному. Это отвратительная болезнь, неизбежно приводящая к инвалидности и – за исключением редчайших случаев – никогда не проходящая. К тому же совершенно неожиданно болезнь эта стала чрезвычайно распространенной.

В тридцатые годы болезнь Крона встречалась настолько редко, что ее часто не диагностировали. Потом, в период с 1950-го до середины восьмидесятых, заболеваемость начала быстро расти. В округе Олмстед (штат Миннесота) количество пациентов с болезнью Крона в 1980 году было в десять раз больше, чем в 1930 году. Заболеваемость значительно возросла также и в английском Ноттингеме, и в столице Дании Копенгагене. Увеличилась заболеваемость и в других местах, во всяком случае – в западных странах, где существует надежная медицинская статистика. На сегодняшний день в Северной Америке болезнью Крона страдают около 600 тысяч человек, то есть, с учетом незафиксированных случаев, приблизительно один больной на пятьсот человек населения. Приблизительно такая же заболеваемость характерна для Европы, Австралии и большинства развитых стран Азии. По количеству заболевших можно считать, что в мире имеет место пандемия болезни Крона. Так или иначе, эта эпидемия захлестнула развитые страны всего мира.

Помимо последствий – страданий больных людей – о болезни Крона были до недавнего времени доподлинно известны только две вещи. В ее патогенезе играет роль наследственность (хотя подтверждения этого факта были слабы и не очень убедительны), а также болезнь Крона больше распространена среди курильщиков. Однако ни один из этих факторов не является причиной болезни Крона. Кенийка, живущая в Кении, может курить все, что ей вздумается, и даже если болезнью Крона заболеет ее брат, живущий в США, то это нисколько не повысит ее шансы заиметь тот же недуг. Ген предрасположенности к болезни Крона, CARD15, сам по себе болезнь не вызывает, как и курение, которое лишь усугубляет тяжесть клинических проявлений. Каким-то образом предпосылкой к болезни Крона является высокий уровень экономического развития, то, что мы считаем признаками современности, – изобилие, урбанизация, богатство. Много лет жители Индии и Китая не знали, что такое болезнь Крона, но с тех пор, как эти страны – или, во всяком случае, некоторые их жители – добились успеха, болезнь эта появилась и у них.

Может показаться странным, что медики до сих пор плохо понимают причины и природу такой распространенной болезни. Однако неизвестны и причины большинства заболеваний, поражающих человека. Более четырехсот самых распространенных болезней имеют свои названия, но количество безымянных заболеваний также исчисляется сотнями. Возможно, причины и природа некоторой части имеющих названия болезней – среди них полиомиелит, оспа и малярия – нам относительно хорошо понятны, но мы не знаем ни причин, ни природы сотен других заболеваний. Мы знаем, как лечить симптомы, мы умеем убивать болезнетворных бактерий (если они обнаруживаются), но в большинстве случаев мы плохо понимаем, что происходит в организме при этих и многих других болезнях. Это – великая тайна нашего тела. У всех этих непознанных болезней есть одна общая, объединяющая их черта – немногочисленные ученые, фанатично занимающиеся поиском их причин. Эти люди просыпаются по утрам с уверенностью в том, что наконец открыли таинственную причину и знают, что происходит в организме при той или иной болезни. У болезни Крона тоже есть свой фанатик – Жан-Пьер Гюго.

Гюго, ученый из парижского госпиталя имени Робера Дебре, считает, что болезнь Крона вызывают бактерии, живущие в холодильниках. Многие данные подтверждают эту теорию, и нет фактов, которые бы ей противоречили. Правда, все, чем пока располагает Гюго, – это данные о том, что в организмах пациентов с болезнью Крона непременно обнаруживаются такие бактерии. Это необходимая, но, увы, недостаточная часть доказательства[11].Недавно проведенные исследования показали, что наличие в доме холодильника действительно связано с возможностью заболеть болезнью Крона. Правда, те же исследования показали, что вероятность заболевания повышается также у владельцев автомобилей, телевизоров и посудомоечных машин. Другие исследования выявили, что распространенность болезни Крона ниже в тех местах, где высока заболеваемость туберкулезом. Кроме того, болезнь Крона больше распространена в тех широтах, где климат холоднее, а дни – короче. Однако наличие корреляции между двумя событиями еще не означает, что одно из них вызывает другое. Нужно наглядно продемонстрировать причинно-следственную связь, доказав, что из А следует Б. У Гюго есть «А» и «Б», но нет «из этого следует». Таким образом, из факта, что в холодильниках жертв болезни Крона обитают бактерии, не следует, что именно они являются злодеями; эти бактерии вполне могут оказаться сторонними наблюдателями. Но если дело не в холодильниках, то в чем?

Некоторые биологи считают, что причина в загрязнении окружающей среды, другие обвиняют во всем зубную пасту и избыточное потребление серы. Может быть, причина в прививках от кори? Кроме того, есть специалисты, считающие, что болезнь Крона – заболевание психосоматическое. Может быть, у жителей развитых стран настолько праздный мозг, что они предрасположены к ипохондрии?[12] Картина избирательного распространения болезни Крона напоминает картину распространения сахарного диабета второго типа или шизофрении, что позволяет выдвигать самые сумасшедшие идеи.

В гипотезу Гюго можно верить или не верить, но он прав в одном. Современная цивилизация оказалась милостива к одним видам и беспощадна к другим. Гюго обратил внимание на виды, которым современность благоприятствует. Но разве не существует вероятности того, что болезнь Крона и другие болезни наших дней имеют отношение к видам, которые современный мир игнорирует? Именно над этим вопросом задумался Джоэл Вейнсток, доктор медицины, прежде работавший в университете штата Айова, а ныне – в университете Тафта. Это было в 1995 году. Вейнсток летел домой, в Айову, после встречи в нью-йоркской штаб-квартире Фонда болезни Крона и колитов[13].В то время он только что закончил редактировать книгу о паразитарных поражениях печени и писал обзорную статью о воспалительных заболеваниях кишечника – целой группе заболеваний, в которую входит болезнь Крона и другие болезни, возникающие в результате аутоиммунных поражений кишечника. Сопоставив оба эти источника, Вейнсток увидел не только способы, какими паразиты могут причинять вред своим хозяевам, но также и способы, какими паразиты могут хозяину помочь, если обеспечить условия для их выживания. В свете своего открытия Вейнсток понял, что есть одна вещь – помимо холодильников, телевизоров и свободного времени, – которая объединяет семью, живущую в Мумбаи, с семьей, живущей на Манхэттене. И у тех, и у других нет опыта взаимодействия с видами, от которых мы избавились по дороге к современной цивилизации, – в частности, с паразитами, то есть с кишечными глистами. Инфекционная теория возникновения болезней гласит, что болезнь начинается тогда, когда в наш организм внедряется какой-то новый биологический вид. Вейнсток предположил противоположное. Может быть, некоторые болезни начинаются с того, что какие-то биологические виды покидают наш организм?

Не надо быть особенно влиятельным и богатым для того, чтобы избежать заражения гельминтами. Единственное, что для этого нужно, – ходить в обуви и пользоваться домашним туалетом. В тридцатые и сороковые годы у половины американских детей были глисты – либо крупные, как аскариды или ленточные черви, либо более мелкие твари – такие как власоглав (Trichuris trichiura). Теперь же глистные инвазии в США, да и во многих других странах, практически не встречаются. Вейнстоку показалось, что места, где наиболее широко распространена болезнь Крона, совпадают с местами, где кишечные глисты стали редкостью. Что, если причина возникновения болезни Крона каким-то образом связана с отсутствием глистов? В тот момент теория Вейнстока мало чем отличалась от всех остальных теорий на эту тему, так как была чисто соотносительной, хоть и несколько экстравагантной. Вполне возможно, что там, где распространена болезнь Крона, действительно мало глистов, но в тех же местах много холодильников и телевизоров. Но Вейнсток, паря над землей на высоте нескольких тысяч футов, в тот момент был уверен в своей правоте.

Безумные теории очень полезны для науки, особенно в ее новых, неисследованных областях, где возможно практически все. Поначалу кажется, что решить возникшую проблему может любой, – и все пытаются это сделать. Эта стадия может продолжаться десятки лет, а иногда и дольше. Расцветают сумасшедшие гипотезы, а потом, после того как отсеивается шелуха, остается сверкающее зерно истины. Но даже если допустить, что безумные идеи полезны, то некоторые из них все-таки преступают границы дозволенного в благонравной науке. Какой бы странной ни казалась теория холодильников, она тем не менее основана на понятиях традиционной медицины: какой-то новый вид бактерий инфицирует нас и вызывает болезнь. Гюго считал, что морозоустойчивые бактерии являются причиной болезни Крона. Другие ученые считали, что виновниками могут быть еще два десятка видов микроорганизмов.

Вейнсток мыслил совершенно иначе. Его идея заключалась в том, что при переселении в города на пути к современной цивилизации мы скорее что-то потеряли, нежели приобрели. Вейнсток решил, что причина заболевания кроется в отсутствии паразитов, а не в наличии какого-то нового враждебного микроорганизма. Ученый предположил, что наши организмы так сильно скучают по глистам, что от тоски принялись пожирать собственные кишки. Сидя в кресле самолета, Вейнсток предавался размышлениям, и постепенно картина заболевания стала проясняться. Рабочие заболевают болезнью Крона реже, чем белые воротнички, протирающие штаны в конторах. Так как рабочим чаще приходится копаться в грязи, то шансы заразиться глистами у них намного выше! Эти и другие наблюдения вдруг обрели совершенно новый смысл. Самолет только что поднялся с восточного побережья, а Вейнстоку казалось, что он пролетел уже тысячи миль. Все вокруг жаловались на тесноту кресел, неприятный запах в салоне и грубость стюардесс. Но Вейнсток не замечал ничего, радуясь своей догадке.

Вейнсток был не первым, кто высказал идею о том, что представители одного биологического вида (например, люди) могут «скучать» по представителям другого вида – пусть даже по глистам, которые, казалось бы, наносят только вред. Имел место прецедент с участием вилорогой антилопы. История этого животного очень важна для понимания сути болезни Крона – возможно, в ней кроется и ответ на вопрос о происхождении этой и многих других болезней современной цивилизации.

Вилорогая антилопа (Antilocapra americana) – это небольшое животное размером с козу. Несмотря на то, что его называют антилопой, оно не совсем антилопа и не совсем олень. Это уникальное существо. Ветвь вилорогих антилоп отделилась от других ветвей древа жизни раньше, чем человек отделился от других приматов. В прежние времена существовало несколько видов вилорогих антилоп, но теперь на Земле существует лишь один вид этого грациозного гибкого животного. Вдоль спины вилорогой антилопы проходит темная полоса, бока и брюхо белые, а нос черный; голова животного украшена раздвоенными рогами. В отличие от европейских и американских лосей и даже от обычных антилоп, вилорогая антилопа энергична, поджара и мускулиста. Она может бежать со скоростью до сотни километров в час. Один ученый, наблюдавший за вилорогими антилопами в степях Колорадо, видел, как несколько особей, пробежав две мили, резко прибавили скорость и оторвались от преследования несмотря на то, что ученый гнался за ними на маленьком самолете со скоростью 72 километра в час[14].Даже после длительного и быстрого марш-броска эти животные способны увеличить скорость и бежать – не быстрее пули, но быстрее преследующего их самолета!

Когда-то на просторах от Канады до Мексики обитали десятки миллионов вилорогих антилоп. Потом началось покорение Дикого Запада, и в страну антилоп явились алчные первопроходцы с ружьями. Вилорогих антилоп убивали, как бизонов, – для пропитания и развлечения – до тех пор, пока их не осталось несколько миллионов, потом несколько сотен тысяч, а затем и просто тысяч. Редкие особи с телятами испуганно прятались в высокой траве. Позже, с организацией заповедников, численность вилорогих антилоп стала постепенно расти, и их стадо начало восстанавливаться. Сегодня поголовье этих животных составляет от десяти до двенадцати миллионов особей, обитающих на сохранившихся участках прерии. Склонив головы, они пасутся в траве и при малейшем шорохе стремительно убегают.

Считать вилорогих антилоп так же трудно, как ворон или облака на небе. Они то повсюду, то нигде. В большинстве мест своего обитания эти животные остаются неизученными, безымянными и абсолютно дикими. Но есть пастбища в Национальном бизоньем парке Монтаны, где вилорогие антилопы изучены хорошо. Трава в тех местах вытягивается им до середины боков, после чего останавливается в росте. При сильном ветре растительность клонится к земле, открывая этих грациозных животных, тревожно поводящих по сторонам своими большими карими глазами. Национальный бизоний парк – место достаточно дикое для того, чтобы животные могли пастись, спариваться, рождать потомство и умирать, не будучи никем замеченными. Но это замкнутый, ограниченный мир, и нужны были люди, которые смогли бы наблюдать нескольких животных на протяжении их полного жизненного цикла и вывести из этих наблюдений какие-то обобщенные истины. Так получилось, что такими людьми в 1981 году стали зоолог Джон Байерс и его жена Карен. Джон и Карен переехали из Чикаго в Москву (штат Айдахо), где Джон стал профессором местного университета. Когда наступало лето, они уезжали на своем вездеходе из Москвы в Бизоний парк. На этой машине они и въехали в новую, неизведанную область своей жизни[15].

Когда Джон и Карен углубились в прерию, она раскинулась перед их взором во всем своем великолепии. Казалось бы, самая обычная степь – открытая и выжженная солнцем, как африканская саванна. Но поездка постепенно обретала глубокий смысл. Джон и Карен чувствовали, что возвращаются домой, где каждое явление наполнено глубоким смыслом. Они ехали по серо-зеленой овсянице, шалфею и ползучему пырею, оставив далеко позади леса и свою привычную жизнь. Это было абсолютно открытое, но очень сложное по структуре пространство. Джон позже назвал это место «полом неба»[16]. Прерия крепко держала их все лето, а быть может, взяла в плен и на всю жизнь.

Переехав в прерию, Байерсы сразу же обнаружили вилорогих антилоп. Они наблюдали за стремительным бегом животных до тех пор, пока они не исчезли за горизонтом. Но главной задачей Байерсов было поймать несколько антилоп. Каждое отловленное животное нужно было пометить, а потом наблюдать за ним – в одиночку или в паре – в течение нескольких лет, а если удастся, то и дольше. Но поймать вилорогую антилопу – дело нелегкое. Взрослые особи очень быстро бегают, а детенышей трудно найти. Но Джон и Карен не унывали. В конце концов им удалось обнаружить самку с двумя детенышами. Мать убежала, а детеныши, оцепенев, замерли на месте. Джон наклонился и поднял их своими большими руками. Малышей предстояло измерить, взвесить и пометить. Оленята были крошечными, как птички, – казалось, что место им в воздухе, а не на земле. Джон и Карен надеялись, что им удастся поймать других антилоп, если они будут следить за этими двумя детенышами. Сердечки малышей отчаянно колотились, когда Джон и Карен отпустили их на волю.

Джон и Карен поселились в прерии, чтобы наблюдать за перемещениями вилорогих антилоп, за особенностями их питания, спаривания и за многими другими вещами. Как и все ученые, они надеялись извлечь из своих конкретных наблюдений знание о каких-то более общих истинах. Антилопы срывались с места в карьер и убегали, а Джон и Карен видели в них всякое живое существо, умеющее бегать. Джон и Карен исследовали организмы всех антилоп, которых им удавалось поймать, и на этих образцах они изучали организмы всех прочих травоядных.

Тем не менее, хотя Джон и Карен рассчитывали найти универсальный ответ, изучая вилорогих антилоп, они постоянно открывали все новые и новые данные, указывающие на исключительность этих животных и их отличие от всех остальных млекопитающих. Одно из таких отличий стало поистине головной болью для всех ученых, пытавшихся изучать вилорогих антилоп, – это быстрота их бега. Первым это отметил Одюбон, но это также видел и всякий, кто наблюдал вилорогих антилоп в течение хотя бы нескольких минут. На средних дистанциях вилорогие антилопы бегают быстрее гепардов. Они вдвое проворнее волков и могут обогнать едущий со средней скоростью джип. Порой они обгоняют и джипы, несущиеся по пересеченной местности. Вполне возможно, что этому животному принадлежит мировой рекорд в беге на средние дистанции. Их скорость обусловлена не каким-то биохимическим волшебством, а относительной длиной ног, крошечными размерами бесформенных копытец, большой мышечной массой и впечатляющим объемом легких. Ради скорости вилорогая антилопа пожертвовала размерами тела и количеством детенышей в одном помете. Такая скорость даже превышает необходимую: создается впечатление, что способность к быстрому бегу развилась у животных только потому, что это почему-то оказалось возможным. Скорости бега вилорогих антилоп было посвящено множество научных работ[17]. Авторы всех работ приходили к выводу, что такая скорость аномальна, интересна и немного странна. При этом вилорогие антилопы редко бегают в одиночестве. Они бегут или отрываются от преследования стаями, как рыбы или птицы, двигаясь при этом на удивление синхронно, едва ли не в ногу и с головокружительной скоростью. Помимо того, как они это делают, возникает еще один немаловажный вопрос: зачем?

Согласно теории Дарвина, эволюция не терпит излишеств. Естественный отбор скрупулезно отсекает все лишнее. Биологические материалы не расходуются зря, и ни одно животное не становится больше, сильнее и быстрее, чем это требуется для того, чтобы превзойти конкурентов. Если бы все животные на Земле были черепахами, то никому из них не надо было бы становиться зайцем, достаточно было бы стать самой быстрой черепахой. Но вилорогие антилопы, сбившись в стада, побивают все мыслимые рекорды скорости. Байерсы и другие исследователи, местные жители и охотники наблюдали вилорогих антилоп в течение многих тысяч часов – и все в один голос заявляют, что исключительно редки такие случаи, когда хищнику удалось бы догнать это животное. Это так – несмотря на то, что на многих особях надеты ошейники с радиомаяками и их перемещения хорошо отслеживаются, и несмотря на то, что легко выявляются случаи нападения хищников на детенышей[18]. Особенно часто детенышей съедают орлы, койоты и другие хищники. Но детеныши не убегают от опасности. Они цепенеют. Бегством спасаются взрослые особи, и если они убегают, то догнать их не может ни бурый медведь, ни серый волк, ни даже койот. Когда Байерсы впервые увидели бег вилорогой антилопы, он показался им вызовом естественному отбору, нарочитым исключением, примечательным во всех отношениях.

Джон Байерс напряженно думал об аномально высокой скорости бега антилоп, когда ему начали мерещиться фантомы. Ему чудились животные, охотящиеся на вилорогих антилоп, несущиеся за ними. Хищники догоняли антилоп, хватали их за ноги, валили на землю среди диких злаков. Байерс понимал, что это ему чудится, но он видел свидетельства этого, как люди замечают дуновение ветра по качающимся ветвям деревьев. В прерии, где самым большим хищником был медведь, Байерсу мерещились следы гепардов и львов. Стоило ему прищуриться, глядя на антилоп, как он начинал явственно различать крадущихся по их следу хищников. Присутствие этих хищников чувствовалось в каждом движении вилорогих антилоп. Байерс понял, что эти призраки и есть ответ на мучивший его вопрос о скорости бега антилоп, как, впрочем, и на некоторые другие вопросы.

Около десяти тысяч лет назад, когда в Азии приступили к одомашниванию коров, вилорогие антилопы жили в прерии бок о бок с такими хищниками, как серый волк, черный медведь, гризли и койот. Впрочем, в те времена там водились и другие, более крупные хищники. Когда в Америках появились первые люди, они застали вилорогую антилопу в компании множества других травоядных. Но хищников все же было больше. Американские равнины были более диким и суровым местом, нежели африканские саванны. Хищники, с которыми столкнулись первые переселенцы, пришедшие в Америку четырнадцать с лишним тысяч лет тому назад, были крупнее, злее и быстрее, чем нынешние хищники. Здесь водились дикие собаки борофаги и протоционы, ужасные волки, гигантские гепарды, огромные пещерные львы, несколько видов саблезубых тигров, короткомордые медведи и другие зубастые чудовища, многие из которых умели очень быстро бегать. Пещерный лев достигал в длину двенадцати футов. Саблезубый тигр весил до тысячи фунтов, а гигантский короткомордый медведь – до двух с половиной тысяч. Но главным действующим лицом в драме вилорогих антилоп был американский гепард (Miracinonyx trumani) – большая, длинная, быстроногая кошка, созданная для погони[19]. Аналогия с современными африканскими гепардами подсказывает, что американский гепард должен был охотиться на вилорогих антилоп с такой же страстью, как его родич – африканский гепард – охотится на антилоп. В таком контексте Байерс представил себе, что быстрота бега и стадное поведение вилорогих антилоп развились в ответ на угрозу со стороны давно вымершего хищника. Когда-то вилорогим антилопам было от кого убегать. Американские гепарды становились все проворнее, чтобы догонять антилоп, а антилопы, чтобы спастись от них, в свою очередь, тоже стали бегать еще быстрее. Потом в Америку пришли люди и мало-помалу уничтожили шестьдесят процентов всех видов млекопитающих, включая гепардов, а также львов, мамонтов, мастодонтов и даже верблюдов. Вымирание этих крупных животных, и в первую очередь гепардов, сделало способность вилорогих антилоп к чрезвычайно быстрому бегу ненужным анахронизмом.

Придя к этому внезапному озарению (которое оказалось верным, так как было подкреплено другими данными и последующим анализом), Байерс начал понимать общий смысл поведения вилорогих антилоп. Вся их биология, в особенности биология самок, была нацелена на успешное бегство от хищников, которых уже не существует. Самки спариваются с наиболее быстрыми самцами, чтобы и потомство могло выдержать марафон, главный приз в котором – жизнь. Даже двурогая матка и сильно сжатый в продольном направлении позвоночник развились для того, чтобы обеспечить способность к стремительному бегу. Таким образом, вилорогие антилопы – это не исключение, а мощное подтверждение правил естественного отбора. Другими словами, они и являются правилом. Более того, есть мнение, что способность к быстрому бегу дорого обошлась вилорогим антилопам. Если это так, то по мере увеличения поголовья и сужения ареала обитания скорость передвижения вилорогих антилоп может замедлиться. Быстро бегающие особи начнут раньше умирать, истощенные бегством от призраков, но неспособные сбавить темп. С течением времени бег этих животных будет становиться все более медленным, а сами они, перестав быть самыми проворными животными на Земле, утратят свою необычность и исключительность[20].

Байерс получил именно тот результат, о котором мечтает любой ученый, – он вывел общее правило на основании изучения частной проблемы. Чем больше беседовал Байерс с другими учеными, тем больше он понимал, что случай с вилорогими антилопами отнюдь не единственный в своем роде. Его наблюдения выявили типичный пример последствий, возникающих после того, как какой-либо вид лишается другого вида, с которым он был тесно экологически связан на протяжении многих тысячелетий. За много лет до наблюдений Байерса в Коста-Рике исследователь тропиков и специалист по охране окружающей среды Дэн Янсен высказал идею о том, что крупные плоды, которые теперь годами висят в листве нетронутыми, возникли в процессе приспособления к распространению их семян представителями ныне вымершей мегафауны, которая исчезла вместе с угрожавшими вилорогим антилопам хищниками. Эта идея пришла Янсену в голову в 1979 году, когда он обнаружил стручки дерева Cassia grandis длиной в три фута. Тридцать лет спустя Янсен остался при своем мнении, а стручки остались висеть на ветвях нетронутыми. Перефразируя известного палеонтолога Пола С. Мартина, можно сказать, что мы живем в эпоху призраков, их доисторическое присутствие является нам в виде огромных сладких плодов[21].Многие плоды, полюбившиеся человеку, были в виде семян разнесены по миру в кишках огромных млекопитающих – в этот список входит папайя, а также авокадо, гуава, черимойя, индейские апельсины и отвратительно пахнущий, но невероятно вкусный дуриан[22]. В иных местах биологи обнаружили цветы с длинными глубокими венчиками, для которых в природе отсутствуют подходящие опылители. Специалисты считают, что такое строение является попыткой приспособления к длинному языку давно вымершего опылителя. С течением времени обнаруживались новые факты такого рода, новые данные, говорящие о последствиях потери давнего партнера.

Но пример с вилорогой антилопой совсем другого рода. Гигантские плоды когда-то получили эволюционное преимущество от того, что их семена переносили и распространяли гигантские животные, например ленивцы, превосходившие размерами современных слонов. Вилорогие антилопы получали от вероятности быть съеденными гепардом не больше выгоды, чем мы – от вероятности быть задушенными медведем. Тем не менее в отсутствие гепардов стремительные броски и быстрый бег вилорогих антилоп теряют свой биологический смысл. Раньше вилорогие антилопы страдали от американских гепардов, но теперь можно сказать, что антилопы парадоксальным образом страдают уже от их отсутствия. Теперь они бегают без причины. Они тратят энергию понапрасну, так как с таким же успехом могли бы просто оставаться на месте. Но они бегут от призраков.

Впрочем, как и все мы.

Глава 3

Принцип вилорогой антилопы, или От каких призраков бежит наш кишечник

Байерсы пришли к вилорогим антилопам для того, чтобы понять, как они живут, но в результате обнаружили некую более общую закономерность. Давайте назовем ее принципом вилорогой антилопы. Этот принцип состоит из двух элементов: во-первых, все виды обладают физическими признаками и генами, определяющими способы взаимодействия с другими видами. Во-вторых, когда эти другие виды исчезают, подобные признаки становятся анахронизмом, который иногда даже причиняет вред. Растения вырабатывали токсические вещества, чтобы защитить свои листья; выделяли нектар, привлекавший насекомых, которые разносили пыльцу, и образовывали плоды, чтобы привлечь животных, способных распространить семена. В свою очередь, у животных развивались длинные языки для более успешного извлечения нектара или обострялось обоняние, облегчавшее поиск плодов. У хищников отрастали длинные зубы, что позволяло наверняка убивать жертву. У кишечных паразитов образовывались отростки, повторявшие формы внутренней поверхности кишечника, чтобы лучше в нем укрепиться. Возьмите любой живой организм, обитающий на Земле, и вы увидите, что его строение в такой же степени приспособлено к взаимодействию с другими видами, как и к выполнению иных функций, определяющих жизнедеятельность, – к дыханию, употреблению пищи и спариванию. Взаимодействия между разными видами (экологи называют его межвидовым взаимодействием) и создают эволюционный клубок, о котором говорил Дарвин. Байерсы поняли и оценили – для начала на примере вилорогой антилопы – последствия исчезновения видов, для взаимодействия с которыми в наших организмах возникли и развились определенные признаки, будь то хищники (например, гепарды), симбионты (как животные, некогда разносившие семена гигантских американских плодов) и даже паразиты и болезнетворные бактерии. Исчезновение других видов может сделать ключевые элементы нашего организма анахронизмом – таким, как огромные плоды, валяющиеся в ожидании гигантских ленивцев, которые уже никогда не придут, чтобы подобрать их.

Однако даже при том, что принцип вилорогой антилопы оказался близок специалистам по экологии и эволюционной биологии, никто из них, включая Байерсов, не подумал о возможности его приложения к нашим собственным организмам. Ученые-медики, со своей стороны, обычно редко задумываются об истории эволюции, но даже если и задумываются, то лишь об истории эволюции человека как такового, в отрыве от контекста. Они представляли, будто все прошлое человеческих существ заключалось в долгих блужданиях по густым лесам и собирании съедобных плодов (несмотря на то, что плод – это другой биологический вид, и надо было обладать острым зрением и отменным чутьем, чтобы его отыскать). До недавнего времени не было ни одного исследования, ставившего перед собой цель понять, что произошло после того, как мы уничтожили всех угрожавших нам хищников, или, что ближе к нашей теме, после того, как мы избавились от ленточных червей и нематод, изгнав их из нашего кишечника. Наконец ученые задались вопросом: какие части нашего тела, подобно мышцам и проворности вилорогих антилоп, до сих пор оберегают нас от призраков? Во всяком случае, над этим вопросом задумался Джоэл Вейнсток. Что происходит, когда люди избавляются от присутствия видов, в тесном взаимодействии с которыми развивался наш организм, – будь то гепарды, болезнетворные микробы, пчелы или гигантские черви-сосальщики?

Джоэл Вейнсток не имел ни малейшего понятия о вилорогих антилопах. Трудно вообразить себе ситуацию, в которой они смогли бы его заинтересовать. Подобно многим другим ученым медикам, с экологией или эволюцией он в последний раз сталкивался на первом курсе университета. Едва ли он смог бы даже вспомнить, кто был ближайшим предком человека. Не был Вейнсток и большим поклонником природы. Он хорошо разбирался во всем, что касается иммунной системы человека и того, как взаимодействуют с ней паразиты. Эта область может показаться очень узкой, но на самом деле она шире, чем область интересов многих биологов. Такая узость кругозора оказалась весьма полезной для Вейнстока, когда он в самолете возвращался домой из Нью-Йорка. Он наскоро просмотрел данные об увеличении количества случаев болезни Крона и других «современных» болезней и задался вопросом, почему же они стали встречаться столь часто. Задумавшись над этим вопросом, он вспомнил, что в те же годы, когда начала возрастать заболеваемость болезнью Крона, стала снижаться частота глистных инвазий. Эти наблюдения он, словно две точки, соединил линией. И эта линия стала для него откровением. Причина болезни Крона, вдруг осенило Вейнстока, в червях-паразитах, выражаясь научным языком – в гельминтах! Чем дольше Вейнсток вглядывался в линию, соединявшую точки, тем яснее ему становилось, что он знает ответ. Этот ответ был ближе к вилорогим антилопам и вымершим гепардам, чем к традиционной медицинской науке.

Какая это большая радость – чувствовать, что ты знаешь ответ! Сердце начинает сильнее биться в груди от упоения. В таких случаях хочется побегать по лаборатории с победным дикарским кличем. Естественно, наступает момент, когда вам приходится поделиться своим открытием с окружающими, и вот здесь – я могу сказать это, основываясь на своем личном опыте, – ваше прозрение становится жертвой неумолимой реальности. Какой-нибудь подающий надежды студент может обронить: «Я не понимаю, каким образом это может работать». Вы вдруг осознаете, что это действительно так, и у вас сразу портится настроение. Но иногда прозрение оказывается верным. Или, во всяком случае, кажется верным дольше, чем один счастливый день.

Время оказалось на стороне Джоэла Вейнстока. Он явственно представил себе, что болезни нашего кишечника вызываются работой нашей же иммунной системы, а проблема иммунной системы заключается в том, что она лишилась паразитов, ради борьбы с которыми она возникла и развилась. Болезнь Крона и другие воспалительные заболевания кишечника – это следствие того, что наш организм продолжает бег для того, чтобы спастись от давно не существующих паразитов. Когда вилорогая антилопа несется, как ветер, чтобы оторваться от давно вымершего хищника, она понапрасну тратит драгоценную энергию. Когда наш организм стремительно убегает от несуществующих глистов, он спотыкается или, как минимум, бежит неправильно. У Вейнстока было интуитивное предположение, но не было доказательств. Конечно, это факт, что жители развитых стран имеют больше шансов заболеть болезнью Крона и меньше шансов заполучить глистов. В развивающихся странах почти миллиард человек страдает гельминтозами, вызванными всего двумя видами глистов из рода анкилостом – Necator americanus и Ancylostoma duodenale, и это не говоря уже о ленточных червях, власоглавах и других, более редких паразитах. Предки всех этих видов были когда-то морскими червями. На сушу они смогли выйти, только колонизировав кишечник наземных животных. Там эти черви нашли крошечное море – пусть и не столь живописное.

Это предположение показалось медицинскому научному сообществу форменным безумием, проклятием давно выстраданной идеи о том, что избавление от глистов – это залог укрепления нашего здоровья. Антибиотики, антисептики и прочие «анти-» вкупе с глистогонными препаратами были созданы на прочном фундаменте идеи уничтожения жизни в любой ее форме. Но в идее Вейнстока было что-то, что заставило людей прислушаться к его словам. Также следует отметить, что к моменту начала разговора об «организмах, тоскующих по ленточным червям», Вейнсток был уже признанным иммунологом. Авторитетные и признанные ученые реже, чем безвестные правдоискатели, страдают от последствий своих сумасшедших идей. Они могут безбоязненно помещать их в витрины «Макдональдса». Они даже могут выступать с ними по телевидению. Единственное, что может случиться, – это язвительное замечание типа: «Черт возьми, Джоэл, неужели ты не мог поставить хотя бы пару экспериментов, прежде чем бежать к Опре Уинфри?»

Эксперимент – это наилучшее подтверждение новой теории, но эксперименты на людях не всегда возможны даже в тех случаях, когда они морально оправданы. Трудно, например, представить себе эксперимент, призванный проверить влияние холодильников на распространенность болезни Крона или любой другой болезни. Возможно, холодильники и играют в этом какую-то роль, но трудно или почти невозможно получить решающее доказательство этого факта. Едва ли даже больные люди добровольно откажутся от холодильников. Но влияние, которое оказывает избавление от паразитов на распространенность болезни Крона, вполне поддается экспериментальной проверке. Это можно сделать таким же способом, как, допустим, проверить влияние исчезновения мегафауны Америки на жизнь вилорогих антилоп и прочих обитателей прерий. Для этого надо всего лишь восстановить эту мегафауну. Другими словами, надо просто заново поселить в кишках маленьких гепардов с крошечными удлиненными хвостиками и микроскопическими коготками.

Если потеря паразитов является причиной болезни Крона, то их возвращение может стать действенным лекарством. Вероятно, это чрезмерное упрощение сродни утверждению, что восстановление мегафауны Дикого Запада необходимо для того, чтобы быстрота вилорогих антилоп снова обрела смысл. Если эксперимент окажется неудачным, то это ничего не будет значить. Может быть, потеря паразитов влияет на состояние иммунной системы во время ее развития и становления, а может быть, все дело в отсутствии хронической инфекции. Возможно. Вероятно. Очень может быть. Но если вы просто подселите паразитов в кишечник человека с болезнью Крона и пациенту станет лучше, то это повысит вероятность справедливости вашей гипотезы. Если вы проделаете то же самое с большой группой больных и им тоже станет лучше, то это будет уже убедительным результатом.

Начав читать литературу о болезни Крона, я задал себе вопрос о моральной правомочности такого эксперимента. Одобрит ли его общество? Возможно, единственным прецедентом того, что собирался сделать Джоэл Вейнсток, была идея, выдвинутая в связи со знакомыми нам вилорогими антилопами. Горстка ученых, друзей биолога Байерса, предложила заново заселить дикими животными просторы западной части Северной Америки. Эти ученые предложили «изменить исходные установки биологических основ охраны окружающей среды». По их мнению, мы должны снова поселить вымерших хищников там, где они обитали раньше (например, медведи и волки занимают сейчас около одного процента того ареала, который они занимали всего двести лет назад). Но тогда надо завезти и слонов, чтобы заменить ими вымерших мамонтов и мастодонтов, и африканских гепардов, чтобы заменить вымерших американских гепардов, и африканских львов, чтобы заменить вымерших американских львов. Нам даже придется завезти двугорбых верблюдов для того, чтобы заменить ими многочисленные стада верблюдов разных видов, которые некогда бродили по североамериканским равнинам. Завезя эти виды на американский запад, мы сделаем его больше похожим на то, чем он когда-то был или, как говорят эти ученые, «чем он должен быть». При этом нам придется уничтожить крыс, вытоптать одуванчики и с корнем вырвать сорняки. Когда на просторах Северной Америки вновь появятся хищники, быстрый бег вилорогих антилоп снова приобретет биологический смысл.

Этот народ во главе с Джошем Донленом – лидером и рупором радикальных экологов, обосновавшихся в Корнельском университете, – агрессоры от зоологии млекопитающих и змееловы-фанатики. Они готовы восстановить мегафауну, сделать это здесь и сейчас, не боясь никаких последствий. Эти парни (а большинство из них и в самом деле молодые парни), если предоставить им выбор, предпочтут умереть от когтей тигра, а не от инфаркта. В одной из своих статей Донлен вопрошает: «Можете ли вы смириться с тем, что американская дикая природа совсем оскудела всего за сто прошедших лет?» Донлен не мог. Верните тигров, говорит он. Верните львов. Донлен и его единомышленники так хотели этого, что были готовы немедленно отправиться в пустыни за львами и тиграми. Собственно, они это и сделали. Под покровом ночи они поймали в одном из мексиканских заповедников несколько диких животных, перевезли их в грузовике через границу в Техас и выпустили на волю близ ранчо Теда Тернера. То, что эти дикие животные были стофунтовыми черепахами Больсона (Gopherus flavomarginatus), а не львами, а новый заповедник был всего лишь огороженным частным владением, пусть и огромным, в данном случае не играет никакой роли. Цель заключалась в восстановлении функциональной роли животных, как и в случае со львами. Для львов просто потребовался бы грузовик большего размера.

Когда Джош и его единомышленники предложили сделать американский запад по-настоящему диким, они начали получать исполненные ненависти и злобы письма; иногда, правда, эта злоба была замаскирована научно-парламентскими выражениями – в пассивно-агрессивных статьях, появившихся в ответ на публикации Донлена и его коллег. Сама идея была строгим табу[23]. Потом ученые начали получать гневные письма от фермеров, чьи предшественники и предки приложили массу усилий для того, чтобы избавиться от мегафауны. В принципе, этими фермерами двигало давнее чувство, отчетливо выраженное британским биологом Вильямом Хантером двести сорок лет назад, когда он написал: «Несмотря на то, что мы можем философски сожалеть об этом, чисто по-человечески мы, тем не менее, должны возблагодарить небеса за то, что эти виды вымерли много лет назад»[24]. Другими словами, тигры хороши в Бангладеш, но им нечего делать у меня во дворе. Однако есть ключевая разница между заселением дикими видами западных районов Соединенных Штатов – будь то черепахи или тигры – и заселением червями нашего кишечника. Получить разрешение на второй эксперимент легче, чем добиться позволения на выпуск диких животных на луга штата Айдахо.

Донлен и другие защитники идеи восстановления живой природы до сих пор ждут разрешения на то, чтобы выпустить на Великие равнины слонов и гепардов. Сторонники этих ученых, правда, уже добились некоторых реальных успехов, хоть и не с млекопитающими. Датский эколог Деннис Хансен завез на остров Маврикий исполинскую черепаху. Когда-то на этом острове обитали ныне вымершие гигантские сухопутные черепахи. Хансен обнаружил некоторые доказательства того, что черепаха может способствовать восстановлению популяции местных растений, так как разносит по острову их семена. Растения, вырастающие из семян, перенесенных черепахами, достигают больших размеров и их реже поедают, чем растения, семена которых падают на землю случайным образом. Будут ли выращиваемые в неволе черепахи выпущены на волю, пока неясно[25]. Тем временем Вейнсток и его коллеги начали проводить эксперименты с кишечной фауной мышей. Было обнаружено, что если заселить кишечник мышей некоторыми видами нематод, то тем самым можно предохранить животных от заболевания мышиной разновидностью воспалительной болезни кишечника. Чувствуя, что их паруса наполнились попутным ветром, воодушевленные успехом Вейнсток и его сотрудники обратились в комитет университета штата Айова за разрешением провести на людях следующий эксперимент – заселить человеческий кишечник свиными нематодами. К немалому удивлению ученых, такое разрешение было вскоре получено.

К 1999 году в университетской лаборатории удалось собрать довольно многочисленную группу пациентов с болезнью Крона. Эти больные были осмотрены и обследованы с целью установления их пригодности для участия в эксперименте. Некоторых пришлось отсеять по причине либо тяжелого состояния, либо беременности, либо, наоборот, по причине слишком легкой стадии заболевания. В конце концов для участия в исследовании были отобраны двадцать девять человек. Пациенты были предупреждены о риске, степень которого была неизвестна и самим исследователям. Все больные изъявили готовность рискнуть своим здоровьем ради подтверждения теории. Еще бы, если Вейнсток окажется прав, то у них появится шанс выздороветь. Если же он окажется неправ, то их заболевание или останется неизменным, или перейдет в более тяжелую стадию. Как бы то ни было, этим людям предстояло на некоторое время стать хозяевами глистов, на избавление от которых были потрачены миллионы и миллионы долларов. Теперь организмы этих людей должны были стать полигоном для испытаний, призванных поставить под сомнение прогресс.

Когда человек здоров, он не ощущает своего тела. Если же человек болен, то его физическая природа становится очевидной и даже, можно сказать, преувеличенно очевидной. Люди, страдающие болезнью Крона, ежедневно чувствуют, какими разнообразными способами может отказывать организм в целом и кишечник в частности. Если процесс пищеварения протекает нормально, мы преспокойно пережевываем пищу и, не задумываясь, проглатываем ее. Мы перетираем пищу нашими древними зубами – этот инструмент впервые появился у рыб. Полученный комок с помощью языка проталкивается в пищевод. Предварительно в полости рта пищевой комок покрывается и пропитывается слюной, в которой содержится фермент амилаза, способствующий первоначальному расщеплению ингредиентов пищи. Скользкий комок проваливается в желудок, растворяется в кислоте, а затем поступает в длинный тонкий кишечник, где всасывается все полезное, что только содержится в пище, а затем это топливо с кровью доставляется в непрерывно работающие топки клеток. Удивительно, но этот сложнейший механизм практически непрерывно и бесперебойно работает у подавляющего большинства из нас. Он работает больше, чем все другие окружающие нас машины и механизмы, включая мусоросжигающие устройства или автомобильные двигатели. Но у пациентов с болезнью Крона все происходит иначе. Эта болезнь – ежедневно и ежечасно, на протяжении всей жизни – напоминает о несовершенстве их тела, о грубом занятии кишечника и его слабости. Некоторым людям болезнь напоминает об этом настолько резко, что прием внутрь свиных глистов не представляется им таким уж странным в сравнении с переживаемым бедствием.

Больных Вейнстока готовили к лечению, одновременно с этим готовили и свиных нематод (точнее, власоглавов). Вейнстоку и его сотрудникам надо было удостовериться, что черви не станут переносчиками каких-либо заболеваний от прежних хозяев новым. Яйца глистов брали у обычных свиней, а потом давали их абсолютно здоровым животным. Для чистоты эксперимента было необходимо, чтобы эти черви размножились в кишечниках здоровых, не страдающих никакими инфекциями свиней[26]. Новые яйца глистов собирали, а затем делили на порции приблизительно по 2500 штук. Яйца нематод похожи на коричневые футбольные мячи с ручкой на каждом полюсе. Внутри каждого яйца находился свернувшийся червь – последняя надежда больных.

14 марта 1999 года двадцать девять измученных болезнью и ожиданием пациентов выпили по стакану «Гаторейда» со взвесью яиц нематод. К раствору ученые добавили угольную пыль, чтобы сделать яйца глистов незаметными. За приемом наблюдали сотрудники, следившие за тем, чтобы ни один из пациентов не выплюнул эту не очень аппетитную массу. Но этого не произошло, ибо каждый больной принял решение попробовать новый вид лечения и надеялся на успех[27]. Участники эксперимента проглотили взвесь, вытерли губы и принялись ждать.

За каждым больным тщательно наблюдали. В миниатюре этот эксперимент был проведен за год до основного исследования. Тогда шестерым больным с тяжелой формой болезни Крона дали выпить такую же взвесь[28]. Тем не менее результаты этого более масштабного исследования были непредсказуемы. Ученые надеялись, что глисты недолго пробудут в кишечнике людей. Во всяком случае, так произошло с первыми шестью больными, но возможность длительного носительства исключить полностью было невозможно. В некоторых случаях глисты могли произвести неблагоприятные побочные эффекты. Больные это знали. Они имели возможность покопаться в библиотеках и обнаружить там галерею уродцев, называемых власоглавами или нематодами. Нематоды похожи на тонких гладких змей. Самка ежедневно производит десятки тысяч яиц, каждое из них «откладывается» – если воспользоваться распространенным научным эвфемизмом – хозяином в почву. Оказавшись в земле и не имея других занятий, яйца начинают ждать своего часа, когда их проглотит какой-нибудь следующий хозяин. Такая преемственность поколений у нематод продолжается десятки миллионов лет – от одного случая к другому. Для яиц глистов кишечник хозяина – то же самое, что инкубатор для куриных яиц. Вылупившись, юные черви прикрепляются к слизистой оболочке кишечника и продолжают развиваться дальше. Достигая зрелости, они спариваются друг с другом и начинают размножаться, но ученые рассчитывали, что в организме пациентов этого не произойдет. Вейнсток надеялся, что глисты не успеют достичь половой зрелости, но успеют сыграть свою роль в коррекции иммунного ответа.

Минуло две недели. Каждый больной изо всех сил старался понять, стало ему лучше или нет. Четверо пациентов выбыли из исследования. Прошло еще некоторое время. К концу седьмой недели некоторые больные начали чувствовать себя чуть лучше, а у некоторых улучшения были более значительными. На двенадцатой неделе участники эксперимента явились в лабораторию на контрольное исследование. Это была проверка эффективности заселения кишечника больных паразитами. Когда был получен результат, сотрудник лаборатории сообщил о нем Вейнстоку по телефону. Состояние двадцати двух из двадцати пяти больных, продолжавших участвовать в исследовании, объективно улучшилось. К двадцать четвертой неделе (последней неделе исследования) все пациенты, за исключением одного, чувствовали себя лучше, а в двадцати двух случаях наступила ремиссия. Люди начали выздоравливать от того, что в их кишках поселились паразиты.

Полученные Вейнстоком данные можно воспринимать по-разному. Первая реакция – восхищение. Вторая – размышления о том, как такой результат оказался возможным. Вейнсток заселил кишечник больных дикой фауной и вылечил их, хотя весь предыдущий клинический опыт говорил, что они практически безнадежны[29]. Следует добавить, что болезнь Крона у этих пациентов не отличалась легким течением. Вылечить их или хотя бы облегчить состояние другими способами было уже невозможно. Исследование, проведенное Вейнстоком, было лишь началом пути. Его успех воодушевил других. Прошло совсем немного времени, и другие ученые предположили, что многие (если не все) аутоиммунные и аллергические заболевания являются результатом отсутствия паразитов. Возможно, что с этим связано возникновение депрессии и некоторых форм рака. На основе этих предположений были проведены соответствующие эксперименты, один другого смелее. Они показали, что основополагающий тезис Вейнстока является как нельзя более верным. Лечение глистами вызывало улучшение у больных с воспалительными заболеваниями толстой кишки. Уровень глюкозы в крови мышей, страдающих сахарным диабетом, возвращался к норме[30].Происходило замедление прогрессирования болезней сердца, улучшалось даже состояние больных с рассеянным склерозом.

Искоренение гельминтозов в развитых странах издавна считалось одним из наивысших достижений общественного здравоохранения, символом покорения природы человеком. Однако в контексте работ Вейнстока и других ученых последствия этого «покорения» перестали быть столь очевидными. Для улучшения здоровья людям необходимо вернуть их глистов (разумеется, не всех, так как часть из них безусловно наносит вред), вернуть осторожно, как вернули некогда разделенной каналами реке Миссисипи возможность течь по старому ее руслу. Мы часто рассматриваем себя как нечто отдельное от природы, но здесь-то и кроется камень преткновения. Да, наша культура изменилась. Изменилось наше поведение, рацион и лекарства. Но наши тела остались такими же, какими они были шесть тысяч поколений назад, когда бег означал погоню за раненым животным или бегство от животного здорового, когда воду пили из пригоршней, а небо было усыпано звездами – сверкающими точками, необъяснимыми, как само бытие. Наши тела помнят, кто мы есть на самом деле. Они отвечают на стимулы так, как отвечали всегда, не ведая о произошедших изменениях; так же поступают вилорогие антилопы, спасаясь от несуществующих хищников или огромные плоды, не ведающие об исчезновении мегафауны.

Однако, как писал Рик Басс в предисловии к одной из книг Джона Байерса о вилорогих антилопах: «Практически ни одно открытие не связывает факты безупречно; скорее, это открытие освещает неизведанную территорию, открывает новые рисунки взаимосвязей; один ответ порождает сотни новых вопросов». Первый из этих сотен вопросов очень прост: почему? Знание о том, что нашим телам, вероятно, необходимы ленточные черви, власоглавы, нематоды и другие, не дает ответа на этот вопрос. Уберите из нашего организма червей – и мы заболеем. Верните их назад – и нам станет лучше. Мы можем делать так без конца и чувствовать себя все лучше и лучше. Однако прежде чем возвращать в организм то, что уже много лет считается чем-то вредным, нам все же надо выяснить, что происходит в нашем теле. Что бы там ни происходило, это происходит и сейчас, если, конечно, у вас нет глистов.

Со временем Вейнсток уверился в том, что иммунной системе для ее полноценного развития требуется присутствие глистов. Без глистов иммунная система становится похожей на растение, растущее в условиях отсутствия гравитации. Много миллионов лет назад постепенное преодоление последствий земного притяжения явилось залогом выхода растений из болот на твердую почву. Толстостенные клетки и прочные деревянные стволы возникли как средство борьбы с гравитацией – так же как системы транспорта сахаров, воды и газов. Практически вся разница между сухопутными деревьями и болотной растительностью является следствием великих трудностей, с которыми растения столкнулись из-за силы земного притяжения при переходе из болот на сушу. В отсутствие гравитации корни и побеги растений росли бы в хаотичном беспорядке – в разные стороны, как волосы Медузы. Точно так же наша иммунная система нуждается в паразитах, чтобы отличать, так сказать, верх от низа.

Вы можете, конечно, упрекнуть меня в излишней метафоричности. Но сами иммунологи, пытаясь объяснить связь между глистами и иммунной системой, чаще прибегают к метафорам и аналогиям, нежели к фактам. Когда Вейнстока и его коллег припирают к стене, они начинают говорить, что «без паразитов иммунная система теряет равновесие», «утрачивает гармонию», а в припадке полной откровенности говорят, что без паразитов она лишается «своей законной добычи». Один иммунолог однажды сказал, что у жителей развитых стран «другая» иммунная система. Это язык неопределенности. Никто до сих пор толком не знает, что происходит с нами, когда мы избавляемся от глистов и прочих паразитов. Если мы их изгоняем, то наши шансы заболеть возрастают. Если же мы возвращаем в свои организмы часть этой фауны, то в большинстве случаев нам почему-то становится лучше.