Приглашение в космос

То спрячут нас надежно вглубь Земли…»,

для чего брал у него уроки игры на гитаре этого довольно сложного произведения и репетировал, репетировал в Звездном в свободное от занятий время.

Наивный человек… Кому все это было нужно?!.

В первый день пребывания в Звездном городке нам показалось, что нас тут не очень-то ждали. Поскольку никто не предупредил с вечера о завтрашнем дне – мы элементарно не знали, куда нам идти и, как дураки, сидели в профилактории космических экипажей, ставшем на долгое время нашим домом здесь. Часа через полтора выяснилось, что нас ждут уже в отряде космонавтов. Это было очень странно, поскольку никто из нас не знал, где же находится этот самый «отряд». Вскоре, впрочем, все разъяснилось, но какое-то гнетущее ощущение не покидало меня весь день. Оно отступило лишь к вечеру, когда нас стали знакомить с членами отряда космонавтов (летавшими и только готовящимися к полету летчиками и бортинженерами, находящимися на разных этапах подготовки), когда я увидел живые глаза и явный интерес этих людей к нам.

Вскоре мы познакомились со своим расписанием на первое полугодие, некоторыми преподавателями и прекрасными спортивными возможностями, которые предоставлял центр подготовки для членов отряда космонавтов. Да, чуть было не забыл главное место, куда нам приходилось являться по три раза на дню. Летная столовая! С неизменным разнообразием меню, доброжелательными официантками, шоколадками и даже, порой, ухой из стерляди и балыками из осетрины. А в конце первой недели объявился даже замполит отряда космонавтов. Он подтвердил, что мы стали полноправными членами этого элитарного и мало известного обычным людям сообщества. С вытекающими отсюда некоторыми обязанностями и некоторыми благами. Последние касались права получения раз в неделю специальных продуктовых заказов с набором куда более богатым, чем в местных магазинах – что было весьма кстати в эпоху исчезновения с прилавков всякой еды. Замполит велел всем партийным сняться с учета по месту работы и встать здесь. А под конец встречи достаточно ненавязчиво и дружелюбно объяснил, как нам надо подходить к написанию каких бы то ни было статей отсюда.

На состоявшемся вскоре УМО (углубленном медицинском обследовании – их предстояло проходить каждые три месяца) врачи отряда объяснили, чем наше нынешнее положение принципиально отличается от того, в котором мы находились до Звездного:

– Поймите, здесь никто не думает о вашей «отбраковке», как, возможно, было при медицинских отборах. Наоборот, коли попали на подготовку, то это уже говорит о ваших высоких кондициях. И наша задача, как и ваша тоже, сохранить их и приумножить к предстоящему полету. Поэтому, здесь надо спокойно заниматься своим делом, ничего не скрывать от врачей, а если возникают какие-то проблемы со здоровьем, то лучше как можно быстрее решить их вместе с нами. Отныне вы не совсем принадлежите себе. На вас работает огромное количество людей, затрачиваются большие средства. И нужно сделать все для того, чтобы все это не оказалось впустую из-за какого-нибудь пустяка…

В справедливости сказанного я имел возможность убедиться потом не раз, но особенно врезалось в память одно чрезвычайное происшествие. Примерно через год после начала подготовки нам предоставили почти двухмесячный отпуск, который я решил провести на Дальнем Востоке, чтобы не оторваться от жизни «своего» региона: поездить по нему и написать оттуда несколько больших статей для «Литературки». Все шло отлично, но недели за две до возвращения в Звездный я здорово приболел. Начались жуткие боли в горле, ломота в суставах, шее, пояснице. Врач поставил «фолликулярную ангину» и прописал полный покой. Неделю провел дома, но болезненное состояние не отпускало, и я решил: все, баста! Как нередко поступал в подобных случаях, начал бегать кроссы… затем – баня с ледяной ванной… Ан нет! Ничего не прошло, а накануне отлета в Москву отключилось еще и правое ухо.

Через три дня возобновлялись занятия в Звездном. Я приехал туда, так окончательно и не вылечившись, но вроде бы стал лучше себя чувствовать. Днем даже провел полчаса на силовых тренажерах, поплавал в бассейне, посидел в сауне, а ночью… Готовясь ко сну и слегка кашлянув, вдруг ощутил во рту непривычный сладковатый привкус. Ничего еще толком не понимая, подошел к раковине и, когда сплюнул туда, чуть не упал в обморок. Белоснежная раковина окрасилась в интенсивно алый цвет моей крови. Надеясь, что она из зуба или десны, я выдохнул интенсивно, сплюнул – и новая порция крови из дыхательных путей ушла в сливное отверстие. При этом я четко услышал какое-то бульканье в груди. То ли в легких, то ли в трахеях или бронхах.

Боже мой, как я перепугался! Ну, как и положено мужчине, да еще и будущему космонавту… В этом судорожном состоянии забылся тревожным сном, но часа в четыре ночи кровь повторилась. Тут я уже окончательно понял, что это… конец, подготовка и полет в космос завершены, и как-то тупо и обреченно начал собирать вещи в больницу. Если, конечно, останусь жив к утру. Часов в семь позвонил сначала домой своей теще, врачу-педиатру – она посоветовала сделать анализ на туберкулезную палочку. А затем – нашему врачу в ИМБП, Ларисе Михайловне Филатовой. Уж не знаю, какой у меня был голос, но она, кажется, прониклась серьезностью ситуации и начала морально готовить меня к очень неприятной процедуре бронхоскопии. Подтвердила, что готова положить меня в стационар института хоть сегодня, но все же посоветовала сначала обратиться к врачам Центра.

По дороге в медицинский корпус (естественно, ни о каких занятиях я уже не думал – ведь собраны были все вещи для эвакуации из Звездного) я вспомнил еще свою маму, умершую в 56 лет из-за хронической болезни легких, и в кабинет главного терапевта Владимира Александровича Махалева входил, готовый ко всему.

– Это у тебя просто какой-то сосуд в легких лопнул, – спокойно, будто речь идет о какой-нибудь занозе, прокомментировал ситуацию терапевт. – Наверное, перенес инфекцию, напрягся чуть больше обычного при кашле – вот он и не выдержал…

– И что же мне теперь делать? Что со мной будет?.. – начал я, не веря его невозмутимому тону и ожидая немедленной команды «в больницу!»

– Да не надо ничего особенного делать. Только анализ крови на РОЭ сдашь, а там – посмотрим…

РОЭ вместо 3–5 оказалось целых 16! «Ого-го, – думаю, – туберкулез, как минимум». А он: «Вот видишь… Инфекция, о чем я и говорил… Она еще тебя не отпустила. Придется немного полечиться». И, выписав какие-то лекарства от ОРЗ, посоветовал несколько дней поменьше заниматься спортом, а больше – отдыхать…

Через три дня я уже работал в космическом скафандре «Орлан» под водой на макете станции «Мир», и это, одно из самых необычных и трудных испытаний, прошло для меня более чем успешно. Впрочем, я сильно забежал вперед, а в первые недели в Звездном меня волновали совсем другие проблемы.

«Отныне этот необычный, почти недоступный для простых смертных мир, станет на долгое время моим… Я должен буду подчиниться его ритму, законам. Передо мной открываются потрясающие возможности физического совершенствования, испытания таких эмоций, о каких невозможно было даже мечтать. Я имею уникальную возможность исследовать самую необычную и закрытую сферу человеческой деятельности, начинающуюся на Земле, но направленную от нее… Мне необходимо будет максимально погрузиться в эту жизнь, стать органической частью ее. Но в то же время полностью сохранить себя как профессионала-журналиста, остаться самим собой, несмотря на жесткий пресс этого мира, его внутреннее устройство, направленное на подчинение каждого индивидуума, попавшего в его объятия…»

Так думал я, идя по утрам живописной аллеей из профилактория к учебным корпусам, переходя из аудитории в аудиторию, от теории полетов и космической навигации к физподготовке и системе йоги с медитацией. И чувство эйфории от прикосновения к чудесному миру, ведущему меня к высокой мечте, время от времени сменялось неприятным гнетущим ощущением привязанности к Звездному на довольно длительный срок. Стремительной птицей вдруг мелькала мысль о недавней свободной жизни и работе на Дальнем Востоке, но в конце концов все «устаканивалось». Я убеждал себя, что в любой момент могу отсюда убраться, и на этом недолгий конфликт с самим собой заканчивался. После чего я с повышенным вниманием и интересом бросался к новой дисциплине. Ну, например, основам ЭВМ и персональным компьютерам, которые тогда были советским журналистам в новинку.

Недели через три вдруг пришло ясное ощущение несоответствия того, что я здесь получаю, с тем, для чего сюда пришел. Это было не только у меня, но, похоже, у всех «гражданских» журналистов. Верхней точкой перелома, пожалуй, можно считать робкий вопрос Светы Омельченко на одном из занятий по теории полетов пилотируемых космических аппаратов, когда преподаватель методично разъяснял очень далекие от журналистики вещи да еще заполнял доску всевозможными формулами и расчетами.

– Простите, а что такое «тангенс»? – как бы между делом спросила она.

И вдруг, увидев, как прекратил лекцию молодой капитан и застыл в немом ужасе от такого, по его мнению, невежества, и чтобы как-то смягчить произведенный этим вопросом неожиданный эффект, слушательница, кандидат в космонавты, спокойно добавила:

– Да вы не волнуйтесь так. Я все-все понимаю, вот только про тангенс мне расскажите…

Это было, конечно, смешно – не знать проходимого еще в школе отношения двух катетов прямоугольного треугольника, – но не надо забывать, что та же Светлана окончила школу почти двадцать лет назад, и все мы были чистыми гуманитариями. А я, хотя и имел первое биологическое образование и даже сдавал в свое время в университете высшую математику и физику, но тоже очень быстро ощутил на себе жуткий пресс запредельного для моих мозгов обилия технической и прочей космической информации. Порой, в попытке понять, разложить по своим гуманитарным полочкам в мозгах доносимые до нас тонкости системы управления движением космического аппарата или принципы работы бортового вычислительного комплекса дело у меня доходило до скрипа зубов, слез из глаз и настоящего психического ступора. Мне довелось закончить два университета по различным специальностям, но никогда, никогда не приходилось работать с таким напряжением, как это было в Центре подготовки космонавтов!

Со временем я, конечно, начинал разбираться во всех этих умопомрачительных сложностях все больше и больше, мозги как-то перестраивались на новый способ работы, но все это давалось высокой ценой. Например, у меня практически не оставалось времени для журналистской работы. Я не мог заниматься своей профессиональной деятельностью вечером после лекций из-за очень приличной усталости. Эмоций хватало только на ведение дневника, а заранее поставленные творческие задачи все отодвигались и отодвигались на «потом». Это порождало массу вопросов и внутренних сомнений.

«Да, наверное, можно постичь все эти премудрости управления космическим кораблем, освоить приемы звездной и солнечной навигации, досконально разбираться в системе бортового обеспечения электроэнергией. Но каких это потребует жертв и изменений моего сознания, мышления? Если через два года я стану профессиональным космонавтом, то останусь ли профессиональным журналистом? Сохранится ли у меня особо ценный в моих журналистских замыслах взгляд на космическую деятельность – взгляд наблюдателя со стороны – или я сам превращусь в винтик этой сложной машины. Так что на вопрос „Ну, как там, в космосе?“ буду недоуменно пожимать плечами, не понимая, что такого особенного хотят от меня услышать и что поразительного можно рассказать об обычной человеческой работе?»

Задавая себе эти и другие, не менее сложные и острые вопросы и пытаясь дать на них ответы, я невольно снова вспомнил одно из первых своих посещений Звездного городка. Когда меня вместе с несколькими другими журналистами привезли сюда из ИМБП для особых медицинских обследований, и где-то между кабинетами врачей нам удалось поговорить с только что вернувшимся из полета бортинженером Александром Серебровым.

– Что самое трудное, на ваш взгляд, в космической подготовке? – спросил его тогда кто-то из нас, имея в виду перспективу в скором времени оказаться в Звездном на его месте и знать к чему готовиться.

Он надолго задумался, а потом вдруг сказал совершенно неожиданное:

– Пройти все это. Ведь тут стольким людям надо на хлеб зарабатывать, и каждый из них норовит как можно больше в тебя своего впихнуть, чтобы доказать свою необходимость в Центре. От этого просто дуреешь. И полет в космос становится освобождением от этой пытки…

Тогда я не понял его странного ответа. А вот теперь начал ощущать все это на собственной шкуре. Мучительная пытка, не сравнимая ни с какими физическими нагрузками и испытаниями.

Хотя я ни с кем из коллег не делился своими сокровенными переживаниями, но, похоже, они тоже испытывали нечто подобное. Во всяком случае, мы несколько раз всем нашим небольшим коллективом обращались к руководству ЦПК с просьбой изменить наш учебный план. Убрать или сократить до ознакомительного объема специальные, технические дисциплины и дать нам больше практических занятий на макетах станции и корабля, а также освободить хотя бы день для своих профессиональных занятий. Нас внимательно выслушивали, кивали в ответ, что-то и впрямь менялось. Но все равно я очень хорошо помню, что до последнего дня продолжался этот суровый, невидимый бой за сохранение себя как личности со своими взглядами на все происходящее в этом необычном мире, как профессионала-журналиста, готовящегося в космическую экспедицию с особой, гуманитарной миссией. Но даже не это оказалось самым трудным в долгом «космическом» пути. О нем чуть позже.

Вообще, я могу представить ощущения местных преподавателей, в основном военных, от соприкосновения с вольными журналистами. И немного посочувствовать им. Ведь они-то привыкли иметь дело с военными летчиками, инженерами закрытых КБ да немногими врачами, которые попадали сюда по своей профессиональной принадлежности к космическим проблемам и были, прямо скажем, людьми подневольными. Мы же – совершенно иное дело. Во-первых, чтобы попасть сюда впервые в истории нашей страны мы прошли открытый всесоюзный конкурс. Во-вторых, были ужасно далеки от техники и любой математики. В-третьих, как я уже говорил, привыкли к довольно-таки вольному существованию.

Наша разношерстная компания, несомненно, привлекала к себе особое внимание и вызывала противоречивые эмоции, поскольку мы вносили в устоявшуюся годами и десятилетиями размеренную и закрытую жизнь военной организации мало знакомые ей элементы свободной, независимой жизни. Я бы сказал, что мы стали проводниками вовсю бушевавшей снаружи демократии в этот особый военно-космический мир. И, как эта самая демократия несла обществу массу хорошего и не очень хорошего, так же, думаю, и мы не всегда представали в глазах местных обитателей в лучшем свете и являлись для них безоговорочным примером.

Как во всякой военной организации, в Звездном городке все было расписано натурально по минутам. Начало первой лекции в 9.00 – и преподаватель появлялся в учебном классе именно в это время. В крайнем случае, – чуть раньше. Но наша гражданская компания не привыкла жить в таких строгих рамках, и если поначалу графики еще как-то выдерживались, то постепенно – то там, то здесь – начинались сбои. Наши лекторы сносили подобное стойко. Во всяком случае, не припоминаю ни одного упрека по этому поводу. Я очень переживал любое опоздание, поскольку считал, что доставляю этим военному человеку особые переживания. И вот, как-то спешим мы с киевлянином Юрой Крикуном в очередной раз на лекцию. Опаздываем, естественно. Подходим к лестнице, и я бегом бросаюсь вверх, на четвертый этаж.

– Подожди, – осаживает меня Юра, при этом явно не смертельно задыхается от усилий, – куда так гонишь?

– Да ведь опаздываем… Уже минут пять с начала занятия прошло. Неудобно перед преподавателем.

– Ничего, пусть привыкают…

Привыкать приходилось всем: им – к нашему поведению и чуть ли не нулевой технической подготовке, нам – к местным порядкам и требованиям учебного плана. Худо-бедно, но мучительный процесс этот не стоял на месте.

Однако случались вещи, к которым привыкнуть было невозможно. Они обрушивались подобно снегу среди теплого лета и вносили невообразимое смятение в сознание. И заставляли всерьез задумываться о целесообразности дальнейшего пребывания в Звездном.

Получилось так, что практически одновременно с моим переездом в Центр подготовки космонавтов моя жена отправилась на длительную стажировку в Англию, которая должна была продлиться почти год. Перспектива столь длительной разлуки вносила, конечно, определенную нервозность в первые, и без того тяжелые, недели вхождения в ритм учебной космической жизни. Да еще постоянные проблемы со связью: ни туда, ни оттуда невозможно было позвонить близкому, но находящемуся очень далеко, в другом мире, человеку – услышать ее голос, перекинуться хотя бы парой слов. Потому мы решили, что через месяц-полтора я ненадолго приеду в Лондон, тем более что на грядущие ноябрьские праздники выпадала чуть ли не целая свободная неделя…

Эту поездку я, естественно, собирался использовать и для журналистских целей – потому через знакомых была договоренность с известной в Англии газетой «Гардиан» об официальном приглашении редакции посетить Лондон, подготовить для них статью об одной из актуальных проблем Дальнего Востока. Речь шла о ситуации с Южными Курилами и отношении жителей островов и самой Японии к будущему этих спорных территорий – буквально накануне начала занятий в Звездном городке мне посчастливилось побывать и на этих наших островах, и на японском острове Хоккайдо. Одновременно я планировал провести широкую кампанию по привлечению средств массовой информации других стран к первому полету журналиста в космос. Тем более, что за несколько дней до получения английской визы ко мне обратились старые знакомые из японской газеты «Хоккайдо симбун» с предложением начать через их газету открытую переписку с японским ученым, готовящимся в США к полету на американском шаттле. Это была потрясающая возможность расширения моей идеи об осмыслении выхода человечества за пределы Земли – я прекрасно понимал, что для ее реализации меня одного не хватит и нужно опираться на опыт, взгляды, чувства других людей. И на следующий же день после их предложения мое письмо японскому коллеге, кандидату в космонавты на другом конце планеты, было готово.

Задержка приглашения из «Гардиан» и получение английской визы изрядно помотали нервы, но, в конце концов, буквально за два дня до вылета, авиабилет до Лондона на 10 ноября 1990 года был у меня в кармане. Несмотря на все свое свободолюбие и независимость во всем, я прекрасно понимал, что нахожусь сейчас на особом положении и потому приложил все усилия, чтобы официально оформить свое довольно длительное отсутствие на занятиях в Звездном. В бестолковой предпраздничной суете с огромным трудом разыскал нашего журналистского босса, Владимира Губарева, и неожиданно легко получил от него «добро» на отъезд. Гораздо сложнее было в Центре. Начальника подготовки генерала Шаталова и командира отряда космонавта Волкова не оказалось в городке, и по неукоснительно соблюдающейся тут субординации я обратился со своей просьбой к его заместителю, космонавту Анатолию Березовому. Написал длинное заявление с изложением сути обращения и планируемого отсутствия. Тот принял мое заявление, пообещал передать его начальству и пожелал счастливого пути…

Надо же было такому случиться, что возвращался я из Лондона в Звездный в тот самый день, когда с советского космодрома Байконур, на советской ракете «Союз» стартовал в космос японский журналист – 47-летний репортер из частной телекомпании Ти-Би-Эс Тояхиро Акияма. Не знаю, как у других, но у меня состояние было гнуснейшее. От бессилия перед тупой и глупой несправедливостью, которая была допущена не ко мне лично, нет! – ко всем советским журналистам, ко всем нашим людям – этим нагло, цинично проданным полетом. Господи, сколь наивен я был тогда в своем возмущении поведением государства в отношении к своим гражданам. Какие это были еще цветочки по сравнению с теми ягодками, которые ждали страну через несколько лет!

Но в то время происшедшее сильно шокировало. Я не могу сказать, что для меня все рухнуло, но предстоящий наш полет и оставшаяся подготовка к нему уже не вызывали былого энтузиазма, острого желания пойти на все и пережить любые трудности на ожидающем меня пути. Это был если не удар по голове, то плевок в лицо – точно. От физической боли можно было отвлечься, забыть ее. В конце концов, она проходит, а вот моральное унижение не сотрешь никакими способами – с ним надо жить. Тошно было думать о занятиях в Звездном. Зачем? Кому теперь нужен наш полет, когда утрачен такой важный приоритет? Стоит ли напрасно терять время и продолжать засорять голову бессмысленными техническими знаниями? Какое я вообще имею право впустую тратить народные деньги, есть балыки и шоколад в то время, когда половина страны по-настоящему голодает?

Во власти этих тяжелых мыслей и трудных вопросов приехал я в ЦПК после почти трехнедельного отсутствия. Я рассчитывал найти поддержку своим сомнениям среди коллег-журналистов и, быть может, даже среди преподавателей. Но неожиданно обнаружил нечто совсем иное. Во всяком случае, среди коллег-журналистов. Мои собратья по перу были целиком погружены в процесс постижения сложнейших космических наук, подготовки к близящимся первым экзаменам и зачетам, получения удовольствия от удобной и комфортной жизни в Звездном городке.

– Да, японец полетел. Это, конечно, неприятно, но не смертельно. Наша-то жизнь продолжается, и нам надо готовиться к своему полету, который обязательно состоится…

Так или примерно так думало большинство из них. Пожалуй, только киевлянин Юра Крикун испытывал похожие на мои эмоции. Он на чем свет стоит клял наше дорогое государство, всерьез говорил об отъезде из Звездного и даже почему-то высказал удивление моим возвращением из Англии.

На следующий день меня вдруг срочно пригласили к начальству. Как выяснилось, для разбирательства по поводу длительного отсутствия на занятиях. В присутствии командира отряда космонавтов Александра Волкова начальник Центра подготовки, генерал Владимир Шаталов сразу начал с обвинений: дескать, это небывалый случай, чтобы кто-то отлучился с подготовки на такой срок без получения личного разрешения командира. Вопиющий случай, требующий немедленного отчисления из ЦПК. Все мои веские аргументы – о разрешении на отъезд нашего журналистского руководства, о невозможности найти накануне отлета кого-либо из главных людей в Звездном, об оставленном обстоятельном заявлении, о профессиональном характере поездки – он будто не замечал. И продолжал гнуть свою линию. Я все никак не мог понять истинную причину его возмущения, пока, наконец, он сам не начал говорить открытым текстом:

– Странные у вас объяснения: будто не было времени уведомить меня. Будто визу получили за два дня. У нас тут люди, когда оформляются за границу, тратят на это по два месяца и не то, что предупредить руководство – успевают новое звание за это время получить! И потом, я понимаю, уехал бы в Саранск или Ленинград, а то – в Лондон…

– А какая разница? – искренне удивился я.

И вслед за этим было произнесено нечто, ошеломившее меня не менее первого прыжка с парашютом:

– Вы же носите высокое звание члена отряда космонавтов… А вдруг вы там, в Лондоне, ну… что-нибудь унесли бы из магазина? Это же – тень на всех наших космонавтов…

Наверное, я очень наивный человек, идеалист. Верю всегда в лучшее в людях. Потому, когда случаются такие открытия, будто заново рождаюсь. И вместо простой констатации случившегося и учета подобного в своих дальнейших действиях, начинаю комплексовать, рефлексировать. Пересматривать взгляды на жизнь, обобщать. Вот и теперь я всерьез задумался о смысле дальнейшего пребывания в отряде космонавтов. Что мне здесь делать, зачем я здесь, если тут могут зародиться такие подозрения в мой адрес? Нужен ли мне полет в космос такой ценой – ценой такого унижения?..

То был тяжелый момент пребывания в Звездном. Вообще, вопрос о поставленной цели, мечте и заплаченной за нее цене – особая тема. Она то и дело возникала на протяжении всей моей дороги в космос. И не только передо мной. Еще на этапе медицинского отбора я с ужасом услышал о вырванных здоровых зубах, вырезанных гландах и прооперированных переносицах, о многом другом, на что приходилось идти людям, решившим ступить на этот необычный и внешне привлекательный путь. Кое-что из этого было обещано и мне в случае реального космического полета. Слава Богу, с резаньем переносицы и вырыванием зубов решили обождать на этапе общекосмической подготовки. Уже в Звездном, когда мы узнали о больших проблемах, вставших перед пилотируемыми запусками в космос нашего «Бурана» и планирующимся в ближайшее время очередном его беспилотном полете, Юра Крикун сильно меня озадачил:

– А ты согласился бы полететь на нем в качестве испытуемого, с тем уровнем гарантий на нормальное завершение полета, какой существует сейчас? Ведь это был бы реальный шанс слетать в космос. Я бы, пожалуй, согласился…

Я не уверен, что, дойди дело до полета и появись хоть какая-то угроза жизни, наиболее симпатичный мне из всех находящихся в отряде на подготовке журналистов был бы безоговорочно последователен. Он еще во время медицинского отбора в запальчивости заверял окружающих, что готов отдать… почку ради полета в космос. Правда, тут же уточнял: «…но только после того, как слетаю и вернусь на Землю».

В Звездном городке живет и работает в Центре подготовки космонавтов интереснейший человек и блестящий специалист в области космической техники, который попал в отряд в один из первых наборов. Он был в группе кандидатов на нашу лунную программу, которая после двух неудачных запусков мощнейшей ракеты так и не осуществилась в пилотируемом варианте. Слишком велики оказались технические проблемы. Упрощенно говоря, с человеком на борту она могла взять топлива только в одну сторону. Так вот, когда стало известно, что программе этой конец, и все мечты о полете у него рушатся, этот человек всерьез заявил, что готов лететь на таких условиях. Без возвращения на Землю…

Его зовут Михаил Бурдаев и, как бойца невидимого фронта, его практически никто не знает за пределами Звездного городка да узкого круга специалистов области, в которой он работает.

– Неужели вы действительно готовы были отдать жизнь за этот первый в истории человечества полет к Луне и погибнуть там, вдали от родной планеты? – спросил я его, когда над полетом советского журналиста нависли первые тучи, и я сам начал задумываться над подобными вопросами.

– А почему нет, если бы была разработана великолепная научная программа, выполнив которую, можно было закончить свой путь на этом свете?.. Естественно, просто так я свою жизнь не отдал бы – сделал бы все, чтобы вернуться. У меня были друзья-баллисты, которые снабдили бы меня некоторыми секретами экономии топлива при полете к Луне. Но к моим предложениям не отнеслись всерьез. Кто же у нас тогда мог официально взять на себя ответственность за верную смерть?!

Однако, дело тут вовсе не в ответственности за чужую смерть. Но история Михаила Бурдаева – впереди.

Переживания же, посетившие меня после выдвинутого начальником подготовки космонавтов подозрения в том, что я могу что-то украсть из супермаркета в далеком Лондоне, были, конечно, несравнимы с подобными. Но, совпавшие по времени с полетом японского журналиста, они впервые заставили меня не на шутку задуматься над всем происходящим со мной, с нашим полетом. Да, это был действительно тяжелейший момент пребывания в Звездном. Нанесенное мне оскорбление и состоявшийся-таки полет японца толкали к завершению космической подготовки и немедленному отъезду из Звездного городка.

Наверное, так и следовало поступить. А я засомневался. Начал убеждать себя, что генерал Шаталов – это еще не весь Центр подготовки. И это было, конечно, верно, потому что кроме него с нами работали десятки специалистов, которые вкладывали в свое дело, в нашу подготовку всю свою душу. К тому же, я прекрасно понимал, что отнюдь не в Звездном городке принимаются решения о том или ином полете, о той или иной кандидатуре на полет. Здесь лишь даются рекомендации по здоровью космонавта, и оценивается уровень его профессиональной подготовки. А еще мне не давало покоя, брошенное тем же Шаталовым сомнение в благополучной сдаче мной предстоящих экзаменов и зачетов – я ведь пропустил довольно много занятий. Мой уход мог быть расценен, как боязнь идти после этих пропусков на предстоящие очень нелегкие испытания. Не мог я в такой ситуации все бросить! Ужасный был момент. И я остался. И первый, сложнейший экзамен по космической баллистике сдал на «отлично».

С нашим же полетом творилась какая-то чехарда. То прошел слух, что он состоится летом этого, 1991 года, потом эта дата сдвинулась на осень. Потом заговорили о полете уже после завершения подготовки, в 1992 году. И будто бы один из двух оставшихся в Звездном журналистов полетит на нашем «Союзе», а другой – через некоторое время на американском шаттле. Это были совсем уже фантазии, но невозможно было подумать, что вся огромнейшая и дорогая работа по подготовке шестерых человек к полету в космос может оказаться напрасной. Так хотелось верить, что мечта может осуществиться! И я верил.

Когда мы заводили разговоры о сомнениях по поводу нашего полета с единственным оставшимся в Космической комиссии и изредка допускавшим нас до себя ее председателем Владимиром Губаревым, то неизменно слышали успокаивающие заверения. Мол, все идет по плану, полет обязательно будет, а ваше дело – на совесть овладевать новой квалификацией космонавта и побольше писать из Звездного статей на космические темы. Дескать, Горбачев обещаний на ветер не бросает. А потом был август 91-го, когда развалился великий Союз Советских Социалистических Республик. И сам великий Горбачев стал никем в новой России. Вроде бы после этого на нашем полете должен был быть поставлен жирный крест, а мы с миром, ну, и, может быть, с корректными извинениями – отпущены к своим профессиям.

Но не тут-то было! После двухмесячного отпуска занятия возобновились, как ни в чем не бывало, да еще с удвоенным напряжением. Все-таки в государстве нашем великую силу имеет единожды составленный и утвержденный план. Даже в переставшей существовать стране план этот продолжал жить своей неповторимой и неукоснительной жизнью. Вот мы его и выполняли. Мы и наши преподаватели. План нашей общекосмической подготовки.

В каком-то смысле нам и мне лично, конечно, невероятно повезло. За полтора года в Звездном удалось увидеть, испытать, ощутить, пережить столько, на сколько иным людям не хватает и жизни. Сейчас уже прошли годы с той поры и, вспоминая ее, я сам удивляюсь всему происшедшему и иногда не могу поверить, что все это произошло со мной. Но бесстрастные страницы дневника подтверждают: да, было – и снова заставляют сердце биться с повышенной частотой. Вот одна из страниц того жаркого лета 91-го:

«…Продолжается бой, самый тяжелый мой поединок за выживание. За профессиональное выживание как журналиста. Все труднее и труднее становится писать задуманные статьи. Да и задумывается не так уж много. Статью о возмутительно привилегированном положении иностранцев в Звездном и тревожной ситуации в нашей пилотируемой космонавтике не могу закончить вот уже третью неделю. Затягивают феерические будни подготовки: прыжки с парашютом, а вот теперь уже – полеты на невесомость, полеты на истребителе.

Испытал уже невесомость. Не могу сказать, что это нечто сверхъестественное. Только лишь – довольно приятное состояние. Удивительно, но это оказалось очень, очень похоже на те полеты, что совершал я во сне многократно. За тем лишь исключением, что во сне я мог свободно управлять своим телом во время полета, а здесь после толчка движешься в одном направлении и ничего не можешь изменить в этом движении, если не обретешь какую-нибудь опору. За три-четыре часа мы совершили два вылета на специально оборудованном самолете Ил-76: в каждом по десять „горок“, во время которых и наступает 25-секундная невесомость. Всего, значит, 9 минут чистой невесомости. Оба раза едва не дошло до тошноты, но умудрился сдержаться. А вот Паше Мухортову и Юре Крикуну, которые летали в одной тройке со мной в первом полете не повезло. Хотя, кто знает… Говорят, после приступа тошноты и освобождения желудка намного легче переносить это испытание. Насколько я могу судить по собственному опыту, наиболее тяжела для организма не сама невесомость, а переходы от нее к перегрузкам, когда самолет описывает нижнюю часть синусоиды и начинает взмывать вверх. В этот момент перегрузка доходит до 2 G, ну и в сочетании с недавней невесомостью, делает свое гнусное дело. Как я уже усвоил, главное тут – не дергаться, не двигать головой и сильно не напрягаться.

Не менее интересным оказался и первый полет на учебно-боевом истребителе „Л-39“. Мой инструктор Яша Базаев, приятный и решительный человек, сразу же продемонстрировал мне чуть ли не все фигуры высшего пилотажа: бочки, штопор, петлю Нестерова, полу-петлю, боевой разворот. Перегрузки до 5 G, а я не одел даже противоперегрузочный костюм. Жуть! Но ничего, сдюжил. А пару бочек, „мертвую петлю“ и еще что-то из высшего пилотажа сделал даже сам. Необычайно приятное чувство управлять самолетом. Он слушается, кажется, даже твоих мыслей. Во втором вылете вел самолет до взлета и чуть ли не до полосы при посадке. Никогда бы не поверил, что в первых же полетах буду делать такое.

После первого дня невесомости была довольно-таки тяжелая ночь. Только-только начал засыпать, как начались непонятные вестибулярные штучки… То „подбросит“ меня к самому потолку, то ноги „закинет“ за голову, то еще что-нибудь в этом роде. Лежишь на кровати, уже находишься в полудреме – и тут полное ощущение этаких полетов. Даже испугался немного, потому что шло время, а эти тревожные ощущения не проходили. Только в шестом часу немного забылся сном. А без четверти семь – подъем на первые полеты на истребителе. Закралась даже подленькая мыслишка отказаться от них под каким-нибудь благовидным предлогом – все-таки такое испытание да после почти бессонной ночи. Но опять же… выдержал. Больше того, после всех этих мертвых петель, штопоров и сопутствующих им перегрузок заснул ночью, как убитый. Без вестибулярных штучек. Ко всему-то привыкает человек…»

Конечно, все эти восхитительные испытания, перегрузки на самом деле совсем не так игрушечны и безобидны, как может показаться с первого взгляда. Например, после первых полетов медики в Центре подготовки вдруг обнаружили у меня в моче эритроциты, а в крови – белок. Совершенно недопустимые для находящегося на подготовке в Звездном человека. Не на шутку встревожились, стали поговаривать о «нехороших процессах» в почках, о необходимости стационарного обследования. Отменили все пробы, полеты. В общем, мое пребывание в ЦПК оказалось под вопросом. Но стоило мне отдохнуть неделю, покинув Звездный, как все в организме нормализовалось.

Напротив, совершенно невозможно было привыкнуть к перегрузкам моральным. И уж, конечно, никакой отдых помочь тут не мог. С каждым днем все более призрачным становился наш несчастный полет. И от все сильнее наваливающегося состояния безысходности, бесцельности нахождения в Звездном городке невозможно было освободиться. Несмотря на предложенную нам с ноября 91 года потрясающую водолазную подготовку в гидролаборатории, которая завершилась двумя полуторачасовыми работами на десятиметровой глубине на макете станции в космическом скафандре «Орлан» (в нем космонавты на станции «Мир» выходят в открытый космос). Несмотря на начавшийся огромный курс лекций по устройству станции «Мир».

Зачем все это было теперь, когда шансы на наш полет свелись почти к нулю? Старая мысль о досрочном прекращении подготовки вновь стала моей постоянной спутницей и, автоматически посещая лекции, практические занятия и послушно внося в тетради все необходимые сведения, я находился в сложнейшей душевной борьбе. Между ясным осознанием желания закончить поскорее эту пытку и некоторыми аргументами в пользу доведения начатого до логического конца. Вспомнился короткий разговор на эту тему в самые первые дни в Звездном, когда нечто похожее не давало покоя уже тогда.

– Да чем тебе не нравится такая жизнь? – весело парировал мои скептические доводы о неуверенности в нашем полете и необходимости пребывания в Звездном один из коллег-журналистов. – Ходи на занятия, занимайся спортом, дыши хвойным воздухом. Одним словом, живи, как на курорте…

– Как в тюрьме, – автоматически ответил я тогда, не подозревая, что со временем почти так оно и будет.

Конечно, я мог в любой момент со всем покончить, и в этом смысле «тюрьма» здесь не совсем подходящее понятие. Но в том-то все и дело, что какая-то надежда на благополучный исход предпринятого шага в жизни, на осуществление высокой мечты оставалась в моем сердце даже в самые безысходные моменты. И я не мог поддаться совершенно логичным аргументам и бросить свою мечту, даже оглушительно хлопнув дверью. Правду говорят, что надежда умирает последней…

Последние месяцы перед госэкзаменами, оказались особенно тягостными, выворачивающими душу буквально наизнанку. Все было уже совершенно ясно. Никакого полета в космос советского (теперь уже российского) журналиста не будет. Но я опять находил вполне подходящие – прежде всего для самого себя – объяснения неухода: «Не имею я права так поступить – хотя бы из-за преподавателей, которые столько сделали для нас здесь. Ведь многие из них по-настоящему вкладывали душу в занятия с нами, и демонстративно отказаться от экзаменов будет равносильно предательству по отношению к ним…»

Бывало, когда мы что-то не понимали, они приходили к нам после лекций даже с температурой и по нескольку раз растолковывали сложные темы. А для окружающих всегда было хорошее объяснение – надо получить диплом космонавта. Впрочем, бывало, я сам начинал путаться, какие здесь объяснения истинные, а какие придуманные. И для кого придуманные? Ведь все это нужно или не нужно было для меня. А чтобы совсем уж не пропадало время в Звездном впустую, начал встречаться с космонавтами, инструкторами и записывать их рассказы о необычных происшествиях во время полетов и испытаний, о которых почти ничего не было известно. Во-первых, мне как журналисту это было очень интересно. Во-вторых, авось, пригодится. Пригодилось!

Расставание с Центром подготовки космонавтов произошло в феврале 1992 года. Позади были успешно сданные госэкзамены и торжественное вручение удостоверения об окончании полного курса общекосмической подготовки и присвоении квалификации космонавта-исследователя. Впечатляющая красная с золотым тиснением корочка не радовала, а лишь напоминала о несостоявшемся.

Звездный городок провожал меня легким морозцем и редким ласковым солнцем, то и дело пробивающимся сквозь тяжелые кучевые облака. Выходя из гостиницы, я остановился на мгновение. Чтобы глубже вдохнуть этот ставший мне родным воздух и как можно отчетливее запомнить щемящий момент расставания. То ли с мечтой, то ли с Центром подготовки космонавтов, ставшим мне родным домом. То ли с целой прожитой здесь жизнью – я как-то не разделял эти понятия в то мгновенье. Было довольно тягостное состояние.

И вдруг, словно какой-то знак свыше, посыпал снег. Крупный и пушистый, он тут же наполнил мир особой загадочностью и непредсказуемостью, немного отогревая мое замерзшее сердце и шепча на ухо что-то очень ласковое и успокаивающее. Быть может, о том, что закончилась не жизнь, а всего лишь глава – пожалуй, самая интересная и драматичная, но только лишь глава из этой жизни. Как кончается глава захватывающей книги, от которой никак не можешь оторваться и продолжаешь переживать ее события, даже начав читать следующую.

Будто разом, увидел я все происшедшее со мной здесь, вспомнил людей, которые остались в душе и в памяти навсегда, улыбнулся. И через аллею загадочно молчавших многолетних елей, застывших, будто серебристые ракеты, готовые стартовать ввысь, зашагал к станции Циолковская. Навстречу жизни, которая продолжалась, несмотря ни на какие крушения надежд и невоплотившиеся мечты. Продолжалась и готовила новые сюрпризы и открытия.

Часть 2. Проверки на орбитах

У меня нет сомнений в том, что когда-нибудь будут экспедиции на другие планеты, освоение иных звездных систем, космические колонии землян, о чем еще на заре 20 века начал всерьез говорить Константин Циолковский. Непременно сбудутся слова замечательной песни Владимира Войновича «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…». Люди будут чувствовать себя в космосе не хуже, чем на Земле. А кому-то, возможно, всерьез захочется навсегда оставить родную планету и скоротать свои дни где-нибудь на другом конце нашей галактики – Млечного Пути, – чтобы отключиться от земной суеты и сосредоточиться на написании книги, музыкального произведения или постижении глубин какой-нибудь новой религии, философии…

Но это будет не так скоро. А пока, несмотря на десятки и сотни людей, побывавших там, космос все еще остается для землян не просто чуждой, но весьма агрессивной и предельно опасной для деятельности средой. То и дело ставящей находящегося там человека в предельно тяжелые, непредсказуемые и экстремальные условия. И, пробиваясь к звездам, людям приходится не только испытывать себя на прочность, но, попадая вдали от родной планеты в совершенно невероятные ситуации, порой рисковать и даже жертвовать на этом пути своими жизнями. Пока еще ни одна другая профессия не таит такой опасности для жизни людей, как профессия космонавта. Из чуть более 420 землян, побывавших в космосе, погиб 21 человек – каждый двадцатый! Да разве их остановишь?

Глава 1. «Все будет не так!»

Эта фраза советского космонавта Владимира Ляхова, брошенная им как-то невзначай перед полетом одного из своих товарищей и ставшая крылатой среди космонавтов, как никакая другая отражает суть пребывания человека в генетически и физиологически незнакомой для него космической среде. В мире, где царят жара и холод, невесомость и безвоздушность, пугающая чернота космоса и манящая голубизна родной планеты, неисчерпаемость работы и непредсказуемость следующей секунды.

Он, Владимир Ляхов, пришел к этой космической мудрости на собственном примере, за время трех своих полетов, каждый из которых ставил перед ним совершенно непрогнозируемые и, казалось бы, неразрешимые проблемы. А хронологически последний полет мог стать для него и впрямь последним. Но в итоге все они закончились благополучно и остались в памяти просто моментами профессиональной работы, наполненными чрезвычайными ситуациями, о которых потом, на Земле, можно только вспоминать. Вспоминать с улыбкой или содроганием…

Летом 1983 года вместе с бортинженером Александром Александровым он находился в долгой экспедиции на орбитальной станции «Салют-7», где им предстояло выполнить ряд работ, связанных большей частью с военными программами. Та станция, в отличие от следующего огромного «Мира» и еще большей нынешней международной, была сравнительно небольшим сооружением. Вся ее деятельность в огромной мере зависела от энергетики, которая обеспечивалась солнечными батареями. Вот их-то и не хватало, чтобы полностью обеспечить запланированные на полет работы и деятельность будущих экспедиций. Потому особо важной задачей космонавтов было выйти в открытый космос и навесить на корпус станции дополнительные солнечные батареи, которые доставили с Земли.

Как и положено, перед выходом стали проверять два хранившихся на станции для этих целей скафандра «Орлана». Один – в порядке. А когда наддули второй, то вдруг обнаружили, что он не держит воздух – на правой ноге зиял разрыв гермооболочки! Вот так фокус – ведь одного скафандра для таких работ недостаточно, потому что второй космонавт обязательно страхует своего товарища, тоже облачившись в скафандр! Оказалось, при консервации – полгода назад, после последнего выхода в нем в открытый космос – его неудачно уложили на хранение. Пострадавшая часть попала между металлом и жестким ложементом ноги, пролежала так все это время, а при наддуве слежавшаяся полоска размером в 35 сантиметров разошлась, будто ее разрезали бритвой. И никакие клеи не удержат в космическом пространстве разорванные части.

Доложили в Центр управления полетами (ЦУП), и там, обсудив ситуацию, предложили, было, отменить выход. Но такая отмена тянет за собой острую нехватку электроэнергии, а значит, и невыполнение части запланированной программы. Думаю, американцы в такой ситуации так и поступили бы: ни под каким предлогом не стали бы рисковать здоровьем и жизнью человека, пусть даже рушатся какие-то планы. Но русские сделаны из другого теста. Они же привыкли в земных условиях в безвыходных, вроде бы, ситуациях находить выходы. Что с вышедшей из строя незаменимой деталью автомобиля, которая, в конце концов, меняется на самоделку какого-нибудь «мастера Гриши» и с успехом работает долгое время. Что с домашней сантехникой, ну, и так далее.

Короче, пораскинули космонавты мозгами, и командир экипажа Владимир Ляхов принял решение… починить поврежденный скафандр с помощью имеющихся на борту станции подручных средств и все-таки выполнить поставленное перед экипажем важное задание. «Земля» дала добро, но с условием полного дублирования и проверки на фирме, разработавшей и выпускающей «Орланы», всех операций, которые будут производиться с поврежденным скафандром на станции.

И закипела необычная работа – операция по ампутации с последующим приживлением конечности скафандра. Космонавты полностью отрезали ногу скафандра ниже колена, последовательно отделив теплоизоляционную, силовую и резиновую прокладки (оболочка скафандра для выхода в открытый космос представляет собой очень сложную конструкцию, на манер слоеного пирога) оставив нетронутой только последнюю, шелковую прокладку. Затем отрезали примерно 30 сантиметров трубы штатного воздуховода в переходном отсеке своего космического жилища – он более всего подходил по размеру – и, примерив его к отрезанной ноге, обнаружили, что он чуточку больше. А в деле герметизации для работы в полном вакууме не только каждый миллиметр, но и каждый микрон играет важную роль. Пришлось вспомнить геометрию и по формуле площади круга определить нужные размеры. После чего вырезали из имеющегося уже куска воздуховода кусок нужного размера. Но его ведь надо прочно соединить в кольцо…

В общем, сверлили дырки, подтачивали для точности края, клепали стыки – не хуже, чем в иных российских гаражах владельцы десятки лет служащих стареньких «Москвичей» да «Жигулей» восстанавливают своих измученных временем и дорогами четырехколесных коней. Заклепки брали (кто бы догадался!) из… медицинской книжечки, где страницы скреплены с помощью алюминиевых штырей с накруткой. Сделанное таким образом кольцо точного размера надели поверх неповрежденной и нетронутой шелковой оболочки скафандра. На него – разрезанные части герметичной оболочки и все это забандажировали капроновой нитью. Далее идет резиновая оболочка – и для ее скрепления нашли материал в неожиданном месте: как нельзя более подошел резиновый пакет для сбора мочи из сантехнического комплекта транспортного космического корабля. Вырезали нужный кусок и, наложив его поверх полученного уже бандажа герметичной оболочки, тоже пробандажировали по открытым краям. После этого паяльником оплавили концы силовой оболочки, загнули соединенные края и их тоже прошили капроном. Поверх всего этого надели стяжные регулировочные ленты и их тоже сшили – правда, регулировать ими длину и толщину конечности стало уже невозможно, но это было не столь важно. Думается, хирурги в своей работе по присоединению конечностей тратят меньше сил и времени.

И, наконец, поверх всего этого надели электровакуумную защиту, после чего наддули скафандр для проверки герметичности. Злополучную его ногу, сшитую и склепанную в далеких от операционных условий, вертели и так и сяк, но воздух она не пропускала. По полетному заданию в открытый космос должен был выходить именно в этом скафандре (размеры соответствовали) космонавт Александров, но командир Ляхов, который мог все решить с помощью приказа (и больше никаких разговоров не вести), по-человечески предложил своему напарнику:

– Саша, давай в нем пойду я.

– А разве это не одинаково? – спросил удивленный таким предложением командира бортинженер…

И тогда Ляхов понял, что второй член космической экспедиции, несмотря на подразумевающуюся на борту станции довольно жесткую субординацию, отдает себе отчет, что оба они все же находятся в одних – человеческих, моральных – условиях. И он совершенно естественно готов работать в любом скафандре, целом или залатанном. А когда командир предложил Александрову такое, то последний тоже понял, что Ляхов точно так же готов к любому варианту. Два человека, находившиеся в трехстах километрах от поверхности родной планеты, в нечеловеческих космических условиях, сделавшие сложный ремонт своего космического одеяния, в результате двух этих коротких фраз поняли, что верят друг другу. Более разговоров на эту тему не было. А была нормальная космическая работа, во время которой они два раза по три часа выходили в открытый космос, успешно навесили дополнительные солнечные батареи и вместо запланированных 70 суток провели на орбите по предложению руководства 150 суток.

Впоследствии, когда на станцию доставили новый скафандр, знаменитую эту «ногу» отрезали и спустили на Землю. Там ведь тоже – параллельно с экипажем – делали такую же, чтобы специалисты контролировали весь сложный процесс ремонта и конечное качество важного для жизни человека аппарата. Так вот: сделанная в космосе нога скафандра не только не уступала «земной» в герметичности, но была признана более эстетичной. Она до сих пор хранится в музее НПО «Звезда» (там делаются многие космические атрибуты, в том числе и скафандры), и желающие могут на нее полюбоваться.

Куда более драматично развивались события в следующем его полете, в августе 1988 года, когда он стартовал уже к станции «Мир» вместе с врачом Валерием Поляковым (штатно он назывался «бортинженер») и представителем дружественного Советскому Союзу Афганистана Абдулом Ахадом Момандом (космонавт-исследователь).

С самого начала на командира экипажа легла повышенная ответственность за полет и соответствующая моральная нагрузка. Дело в том, что Ляхов в свое время был подготовлен как командир корабля-спасателя, который действует в одиночку. А оба его напарника готовились к полету всего по полгода и лишь до уровня космонавтов-исследователей (один, врач, летел, чтобы провести на станции эксперимент на себе по рекордному пребыванию человека в невесомости, второй, летчик, – по списку космонавтов дружественных стран), но этого крайне мало для настоящего овладения космической техникой. И даже в бортовой документации было записано «бортинженеру и космонавту-исследователю выполнять команды по команде командира». То есть командир Владимир Ляхов обязан был строго контролировать любое действие своих подопечных. А выглядело это примерно так:

– Поляков, – говорит командир, – выполнить команду Г-9 (нажать соответствующую кнопку на пульте управления кораблем)!

Тот сначала кладет палец на указанную кнопку, после чего командир внимательно смотрит, куда он положил палец и только тогда следует:

– Нажимай!

А в руках у командира еще и длинная указка, чтобы в случае чего во время подъема ракеты, когда из-за перегрузок невозможно оторваться от кресла, нажимать кнопку нужной команды самому. Что же касается члена экипажа по другую его руку, то рассказывали, будто Ляхову приходилось даже несколько раз указкой этой давать ему по рукам, когда тянулись они не к той кнопке…

Впрочем, стартовали, состыковались с «Миром» и отработали они на станции нормально, без каких бы то ни было ЧП (это было даже удивительно). Врача Валерия Полякова оставили вместе с отработавшим там космическую смену экипажем на длительный срок, а сами через 8 суток стали собираться назад, на родную Землю. В спускаемый аппарат на кресло космонавта-исследователя поместили целую кучу необходимого груза, афганца посадили на этот раз в кресло бортинженера (вроде как повысили его в космическом звании) и столь же благополучно отстыковавшись от станции и, «сделав ручкой» оставшимся там коллегам, приготовились к тормозному импульсу, чтобы начать спуск с орбиты. Правда, было одно изменение в их полете (как позже выяснилось – существеннейшее изменение!): прибыли они на станцию на корабле «Союз ТМ-6», а возвращались на «Союзе ТМ-5», который доставил в космос предыдущий экипаж и все это время был пристыкован к «Миру». Такие замены транспорта – вполне нормальная и уже практиковавшаяся до сей поры вещь. Но кто мог предвидеть происшедшее дальше?!

Неприятности начались сразу после расстыковки корабля и станции. Как восстанавливают те далекие события в ЦУПе, Ляхов специальной указкой ошибочно нажал клавишу «дискретный контур» вместо нужной «аналоговый контур». В результате чего ручное поддержание ориентации корабля на станцию для контроля отхода стало невозможным (корабль не слушался ручки), экипаж потерял станцию из поля зрения оптического визира и телекамеры. Возникла серьезная проблема: в каком направлении делать увод корабля от станции для обеспечения безопасности?

С этой ситуацией разобрались в темпе: глянув телеметрию и сигнализацию на пульте, по указанию «земли» снова включили «аналоговый режим» и провели безопасный увод корабля из окрестностей станции. Но, известно, «пришла беда – отворяй ворота». За 30 секунд до включения двигателя на торможение в автоматическом режиме почему-то вдруг пропала готовность системы ориентации корабля. А это одно из условий включения двигателя, и он в заданное время вообще не включился. Ляхов вышел на связь с Мусой Манаровым – бортинженером основной экспедиции на «Мире», – рассказал о ситуации и подытожил:

– Надо выдать ОДР! (отбой всех приготовленных к выполнению динамических режимов, в том числе программы разделения отсеков корабля, как это и записано для подобных случаев в бортовой документации)

– Не надо, – отвечает Муса. – Машина умная. По выходу из земной тени она сама должна построить солнечную ориентацию, выполнить необходимую для подзарядки солнечных батарей закрутку корабля и дать этот самый отбой, чтобы ты шел в закрутке до полной подзарядки. По входу в зону связи доложишь ЦУПу – они примут решение (до зоны было около 6 минут).

Действительно, по выходу из тени восстановилась ориентация. И… включился двигатель. Ляхов глянул на глобус (в космическом корабле имеется маленький глобус, по которому в любой момент можно определить, куда сядет спускаемый аппарат, если спуск начнется в текущий момент) и… извините, замаячила посадка в Тихом океане! Из-за отказа ориентации двигатель включился на торможение не в заданном месте, а на несколько минут позже. И Ляхов его выключил. Как и положено в такой ситуации, по входу в зону связи доложил руководству полетом о происшедшем.

Две нештатные ситуации подряд на спуске – это уж слишком. И экипаж, и «земля» вошли в стрессовое состояние. Доклад командира был взволнованным и несколько сумбурным, из него в ЦУПе поняли, что двигатель вообще не включался. Подобная ситуация предусмотрена в документации, и выход из нее определен. У «земли» для этого случая был подготовлен резервный спуск на третьем витке. Снизу говорят:

– Володя, не волнуйся, через виток сядем куда надо.

У опытного Ляхова вопросов нет. Через виток – так через виток. Двигатель в порядке. Выполним ориентацию в нужное время, включим его, затормозимся, а потом и сядем в нужном месте – о чем тут волноваться?

Заканчивается очередной виток, опять происходит ориентация корабля на торможение, включается двигатель… И тут происходит такое, от чего у много что повидавшего и в небе (бывший летчик-истребитель) и в космосе (два космических полета за плечами) космонавта Владимира Ляхова начинают шевелиться волосы. Потому что вместо положенной долгой работы двигателя в течение 200 секунд для полноценного тормозного импульса, который и обеспечивает возвращение на Землю, он отрабатывает всего 6 секунд. А космонавт хорошо знает, что после этого автоматически одновременно с выключением двигателя по ГК (главная команда – соответствует заложенной в компьютер величине скорости торможения) штатно начинает действовать гибкий цикл для включения программы разделения спускаемого аппарата с приборно-агрегатным отсеком. И затем, по прошествии 24 минут, также автоматически запускается программа разделения, которая через 2 минуты 14 секунд произведет отброс от спускаемой капсулы с космонавтами той части корабля, где находится двигатель с запасом топлива. Потому что после нужного торможения ни топливо, ни двигатели уже не нужны – капсула летит к поверхности Земли под действием силы тяжести и собственных аэродинамических свойств. А поскольку двигатель черт знает сколько не доработал до нужного замедления корабля, то капсула с людьми так и останется на орбите. Однако двигателя для торможения у них уже не будет! Это же долгая, мучительная смерть в космосе!

Ляхов мгновенно оценил эту страшную ситуацию. Просчитал свое и своего напарника недалекое будущее – афганец-то пока ничего не понимал и потому был довольно спокоен – и, несмотря на страшные перспективы, способные кого угодно повергнуть в шок и бездействие, тут же, не дожидаясь начала и окончания роковых 24 минут, когда безвозвратно исчезнет двигатель, снова включил его – вдруг сработает как надо.

Здесь Ляхов, находясь в состоянии сильного возбуждения, допустил, по оценке ЦУПа, еще одну неточность: двигатель включать повторно с пульта ни в коем случае нельзя – это могло привести к непоправимым последствиям. Согласно логике бортовой автоматики на этом участке стабилизация корабля была отключена, и, таким образом, каждый раз двигатель включался не в направлении торможения, а в произвольном направлении – корабль остался бы на орбите, израсходовав все топливо. Бортовая инструкция дает тут следующий вариант действия: если экипаж не полностью понимает причины нештатного поведения автоматики, выдай команду ОДР и доложи руководству в очередном сеансе связи. При короткой работе двигателя (6 секунд) корабль остался практически на штатной орбите с большим временем существования, а команда ОДР останавливает цикл спуска и программу разделения отсеков, чего не делала команда включения двигателя, выдававшаяся Ляховым дважды.

Но это взгляд из ЦУПа, где выход из ситуации ищут десятки специалистов, и все удобно сидят, находятся в нормальных земных условиях, с привычной силой гравитации… А тут, в космосе, в тесном спускаемом аппарате, в невесомости. В ситуации, где от каждого твоего действия зависит твоя и твоего напарника жизнь, двигатель снова отрабатывает всего 6 секунд. Не зная, что тут и думать, – надеясь лишь на какое-то чудо, заложенное то ли в судьбу, то ли в машину, неимоверно рискуя, командир выжидает еще 2 минуты. А программа-то разделения отсеков, как он полагает, продолжает идти! А двигатель-то молчит, то есть корабль не тормозится. И тогда он снова врубает двигатель. А тот опять отрабатывает злосчастные 6 секунд…

За эти два краткосрочных включения двигателя корабль все же немного затормозился и потерял высоту орбиты, но очень мало. В очередную двухминутную паузу после 6-секундной отработки двигателя Ляхов подробно доложил в ЦУП о чрезвычайном положении.

И уже теперь по согласованию с «землей» командир экипажа Владимир Ляхов выдает, наконец, ту самую «пожарную» и нужную в сложившейся ситуации команду, о которой подумал в самом начале – ОДР (отбой динамических режимов). Впоследствии в отряде космонавтов ее так и будут называть «команда Ляхова», в память о том полете. Отдав машине эту команду, он прекращает все заложенные в нее процедуры и остается на орбите. Остается с тяжелыми мыслями в голове и нарастающей тревогой в душе, с афганцем, который только теперь начинает понимать, что идет попытка спуска, однако что-то у них не клеится. Но, главное, остается с приборно-агрегатным отсеком, где есть двигатель и топливо для возвращения назад! А это самое главное.

Он мог бы, конечно, после первых серьезных проблем выдать эту самую ОДР, но счел необходимым доложить обо всем на Землю, чтобы в этой экстремальной ситуации вместе с руководством полета понять, что же происходит, выработать оптимальное решение и только после этого действовать. Еще, как думал Ляхов, можно было бы длинной серией включений двигателя по 6 секунд набрать эти необходимые для торможения 200 секунд. Но при каждом включении, как уже упоминалось, происходит потеря стабилизации и все импульсы выдаются не на торможение, а в произвольном направлении. Как только после краткосрочных включений двигателя отклонение превысило допустимое значение – на корабле дико завыла сирена, зажегся аварийный транспарант «Нарушение режима стабилизации». Это уже было слишком для дальнейшего промедления – тогда, после согласования с «землей», Ляхов и дал команду ОДР.

К этому моменту корабль немного подпортил свою орбиту – сделал ее эллипсоидной. И во время одного из пролетов над Памиром, где она оказалась максимально близкой к поверхности Земли, афганец вдруг настороженно спросил:

– Командир, не низко летим?

– Ахад, нам до этого «низко» знаешь, сколько еще тормозить! – с тоской отреагировал Ляхов.

А причина возникшей экстремальной ситуации была вот в чем. Во-первых, когда предыдущий экипаж, на чьем корабле они возвращались на Землю, шел на стыковку со станцией, «уставка» на последнее включение двигателя была 6 секунд. Стыковка прошла нормально. Но когда Ляхов с Момандом оказались на этом корабле и пошли на спуск, никто не вспомнил, что в определенный раздел памяти его бортовой ЭВМ были заложены эти самые 6 секунд работы двигателя.

Во-вторых, из-за отказа системы ориентации не сложилась ее автоматическая готовность перед торможением, в результате чего двигатель и не включился в нужное время. После 20-минутного сбоя система восстановилась, и двигатель готов был отработать в правильном режиме. Но Ляхов обнаружил, что с включением его в этот момент посадка будет в Тихом океане. И, дабы избежать этой неприятной во многих отношениях ситуации, быстренько отключил двигатель, запущенный на долгий тормозной импульс в 200 секунд. А действительно умная и не раз выручавшая космонавтов бортовая вычислительная машина устроена так, что при подобном отбое происходит замена программы ее работы на следующую заложенную в нее человеком последовательность действий. И после подачи Ляховым так называемой «главной команды» по отмене готовой к включению автоматической программы на торможение, основой для работы двигателя стала не нужная экипажу 200-секундная программа, а та – введенная предыдущим экипажем для набора высоты – в 6 секунд. Последующая же операция на разделение спускаемого аппарата с приборно-агрегатным отсеком в ней оставалась без изменения. Так всякий раз при запуске двигателя на торможение он и включался на эти самые злосчастные 6 секунд, после которых, как справедливо опасался космонавт, должна была последовать программа разделения отсеков.

Вот какие удивительные шутки может сыграть с человеком техника. Умная-то она умная, но всю непредсказуемость возникающих в космосе ситуаций и забывчивость человеческую пока еще покрывать не может. Впрочем, все это и еще многие другие подробности полета выяснились много позже – уже после возвращения экипажа Ляхова и скрупулезного разбора случившейся чрезвычайной ситуации.

В Центре управления полетами, где ведется подробнейшее документирование каждой нашей космической миссии (переговоров, действий экипажа и специалистов, обеспечивающих полет с Земли, поведения техники и т. д.), первопричиной, породившей все остальные проблемы, назвали особенности внешней оптической обстановки на орбите в момент подготовки корабля к торможению. Так все расположилось тогда, что свет солнца под каким-то особым углом попал на датчик системы ориентации – в итоге была отменена ее готовность на торможение. А дальше уже пошла цепочка событий, где с каждой задействованной в событиях стороны обнаруживались некоторые некорректные действия. Например, по бортовой документации экипаж в случившейся ситуации первого невключения двигателя на торможение должен был сразу выдать команду ОДР, чтобы вместе с ЦУПом прежде всего разобраться в случившемся и принять правильное решение. Сам ЦУП не проконтролировал ситуацию с перезаписью программы работы двигательной установки после первого ее отказа.

Однако, какой смысл разбираться по прошествии многих лет, кто там больше или меньше виноват, что-то сделал не так или не совсем так. Главное – то, что крайне опасная ситуация все-таки благополучно разрешилась, люди остались живы, техника цела. Значит, и экипаж, и ЦУП, и техника российская в той экстремальной ситуации сработали надежно. А все необходимые выводы и поправки на будущее сделали в самом полном объеме. Но все это было потом. А тогда…

Тогда – последний раз возвращаемся к первым минутам экстремальной ситуации в космосе – у командира экипажа Владимира Ляхова было состояние, способное кого угодно просто парализовать: двигатель недоработал уйму времени, и вот-вот произойдет разделение отсеков, после чего мучительная смерть.

Что могло случиться с двигателем? Что будет с ними? Вопросы бешено прыгали в голове у командира, учащая дыхание и сердцебиение. Но главной мыслью оставалась одна: «Не допустить разделения, пока не отработан нужный тормозной импульс! Тогда – смерть!». И, инстинктивно включая двигатель на 6 секунд, по крохам набирая, таким образом, нужное тормозное ускорение, Ляхов не только сам помнил о недопустимости разделения, но и заставлял Моманда всякий раз подключать термодатчики. Дополнительно подстраховывался, чтобы за 14 секунд до разделения включилась еще и сирена, возвещающая об этом необратимом событии. Страшное напряжение немного спало, только когда Ляхов, наконец, понял, что угроза несанкционированного разделения отсеков миновала. Понял, что они сядут, и это лишь вопрос времени. Любопытно, что в те мгновения командир совершенно не подумал еще об одной проблеме – кислорода в корабле оставалось лишь на двое суток полета. Об этом он вспомнил только через сутки после приземления.

Когда через какое-то время после доклада командира экипажа из ЦУПа лаконично и многозначительно спросили: «Что ты сделал?», он столь же лаконично, явно не по инструкции и, насколько это было возможно в подобной ситуации, ехидно и зло ответил: «Сохранил жизнь себе и Ахаду!». Потом он все же донес до руководства сложившуюся ситуацию и оттуда, просчитав, наконец, всю дальнейшую перспективу «Протонов» (космические имена этого экипажа), предложили:

– Давай искать запасной полигон для приземления, поскольку на свой мы в приемлемые сроки уже не попадаем.

«А куда получается?» – заинтересовался Ляхов. И когда отчетливо понял, что на ближайших витках это будет Франция или Канада, то решительно сообщил в ЦУП:

– Э, нет, ребята, – домой! И только домой!

– Ну, тогда… еще сутки на орбите…

– Согласен!

И Ляхов с Момандом еще на одни внеплановые сутки остались летать в маленьком спускаемом аппарате вокруг Земли. Без воды, без еды, без туалета – облаченные в скафандры, поскольку тесное пространство аппарата не позволяло их снять и потом одеть.

Наиболее запомнившейся в эти долгие часы проблемой для командира экипажа был решительный отказ афганца… мочиться прямо под себя, в скафандр. А что делать: бытовой отсек корабля, где есть необходимая для этих целей автономная санитарная установка (АСУ), в те времена отстреливался от спускаемого аппарата сразу же после отстыковки от станции и никто не рассчитывал, что космонавты после этого могут задержаться в космосе на целые сутки? Кстати, после этого случая в конструкцию были внесены изменения, и бытовой отсек стал отстреливаться от спускаемого вместе с приборно-агрегатным… Так вот, Ляхов, прекрасно понимавший, что если пойти на спуск, где и в штатном-то варианте обязательны четырехкратные перегрузки, с полным мочевым пузырем, то он может просто разорваться, настаивал на этой физиологической процедуре. А Моманд, стеснительный и религиозный человек, – ни в какую:

– Мне, – говорит, – Аллах этого не позволяет. На небе потом не простят такой грех!

– Миленький, родненький, – умолял его командир, – да ты мне на Земле нужен живым! Слышишь, как булькает у нас внутри. Давай, не стесняйся. Перед Аллахом я, командир, отвечу, если что будет не так. Да никто и не узнает об этом «грехе» – клянусь, как только приземлимся, нас в молоке искупают!

Все же уговорил. И потом, на Земле, целый и невредимый афганец после помытия в душе лишь с улыбкой спросил:

– Где же обещанное молоко?..

А вслед очень серьезно добавил:

– Командир, четвертый раз не летай – Аллах не простит!

Но это было лишним напоминанием. Потому что, вернувшись из того экстремального полета живым, только-только приземлившись и ступив первые шаги по твердой земле, его командир открыл остекление скафандра, снял шлемофон, выдернул разъемы связи. Шлемофон – шварк об землю и воскликнул в сердцах:

– Все! Космический дед Владимир Афанасьевич Ляхов свою космическую одиссею закончил…

И действительно, пришедший в отряд космонавтов в 1967 году, ставший в нем летчиком-испытателем и закончивший заочно Военно-воздушную академию, бывший двенадцать раз (как никто другой!) дублером космонавтов и сам трижды побывавший в космосе, Владимир Ляхов больше туда не летал, уйдя в 1994 году на заслуженную пенсию.

Глава 2. На половине пути к смерти

Если в списке великих деяний человечества по освоению незнакомого для нас космического пространства под первым номером стоит полет Юрия Гагарина, то второе место в нем, несомненно, занимает выход в открытый космос Алексея Леонова, происшедший в марте 1965 года.

Об этом замечательном событии в истории космонавтики написано очень много, но мало кто знает, что тот короткий – всего-то 26 часов – исторический полет может войти в книгу рекордов Гиннесса по количеству нештатных, по-настоящему аварийных ситуаций. Их было семь, а три из них – сверхэкстремальные, заставившие оказавшихся в них двух космонавтов действовать на грани жизни и смерти, а подчас – и в неведомых большинству физических и моральных рамках. Особенно это касается выхода Леонова за пределы корабля. Вернее – его возвращения назад!

К первому выходу человека в открытый космос в Советском Союзе готовились в условиях жесткой нехватки времени – американцы вот-вот должны были осуществить нечто подобное, и чтобы опередить их, мы сильно спешили. Но, несмотря на это, предпринимались все необходимые меры для обеспечения безопасности принципиально нового полета. Как и положено в такой ситуации, прежде всего в космос был послан аналогичный корабль-разведчик в автоматическом режиме. В определенное время орбитального полета у него открывалась шлюзовая камера, из которой в открытый космос выдвигалась платформа с установленными на ней образцами всех технических материалов, планируемых к использованию человеком, и образцами биологических тканей. Это делалось для изучения того воздействия, которое должно будет оказать на живые и неживые материалы в планируемом выходе человека «нечто» из космоса, о котором пока еще мало было известно. В это «нечто» входил уровень солнечной радиации, температуры, частиц с высокой энергией и все остальное.

Корабль отлично отработал в космосе, собрал все запланированные сведения, а далее произошло совершенно непредвиденное: при возвращении на Землю он по нелепой случайности был взорван, и все эти бесценные накопленные данные погибли. Все автоматические объекты имели тогда систему АПО (автоматического подрыва объекта) на случай серьезного отказа при посадке, чтобы многотонная махина не рухнула на головы людей целиком, а разлетелась на мелкие части. Так вот при заходе этого беспилотного «Восхода» на посадку конец одной команды и начало следующей неожиданно сформировали третью – на подрыв объекта, и он был уничтожен. Совершенно дикий случай, но как тут не вспомнить ситуацию, сложившуюся в космосе много позже с экипажем Владимира Ляхова?! Тогда на орбите тоже возникла трудно прогнозируемая ситуация, связанная с формированием бортовым компьютером неадекватной команды на работу двигателя во время торможения, и только своевременное вмешательство человека позволило предотвратить катастрофу и благополучно закончить полет.

В результате за полтора месяца до намеченной экспедиции Павла Беляева и Алексея Леонова, когда должен был состояться первый выход человека в открытый космос, его устроители остались без каких бы то ни было сведений о том, что там ждет человека и всего с одним подходящим для этой цели кораблем. Главный конструктор Сергей Павлович Королев честно обо всем этом рассказал экипажу и стал советоваться:

– Что будем делать? Пойдем на запланированный эксперимент с большой неопределенностью или будем ждать новый корабль – а это месяцев 6–8, – чтобы снова запустить его в беспилотном режиме для сбора всех утерянных данных и только потом лететь самим? Ваши мнения?..

Оба космонавта прекрасно знали, что американцы тоже готовят похожий эксперимент – их астронавт на корабле «Джемини» должен будет полностью его разгерметизировать, высунуть руку наружу, и это будет зафиксировано, как первый выход человека в космос. Они прекрасно понимали, что это такое – конкуренция между США и СССР в космической сфере. Ответ их был прост и ясен:

– Мы находимся сейчас в прекрасной форме. Прошли для этого полета все, что необходимо, и психологически готовы выполнить задание. Конечно, понимаем, что там все будет по-другому, чем планируется и продумано на Земле. В общем, мы готовы и надо лететь…

А почему ж не лететь? На Земле, во время полетов на невесомость, неоднократно был отработан даже вариант потери сознания выходящего в космос и действия командира по разгерметизации всего корабля и затаскиванию в него бесчувственного человека в скафандре. Корабль проверялся на герметичность – все отлично. Шлюзовая камера – в порядке. Выходной скафандр «Ястреб» – сложная многослойная термостатическая система с автономным жизнеобеспечением примерно на час работы в космосе – тоже был проверен, как только можно. Зачем же откладывать?

И они полетели. Королев потом им признался, что очень волновался и сомневался в этом полете. Когда «Алмазы» (космические позывные Беляева и Леонова) ушли в небо, он долго стоял на стартовой площадке, охваченный нервозностью и какой-то духовной пустотой, думая, что ошибся и плохо поступил – на что же послал ребят? Ведь он был человеком, привыкшим перед каждым новым экспериментом иметь максимальное количество ответов на все возникающие вопросы. А тут совсем без разведки пошли на такое дело!

И началось. Прежде всего, вместо запланированных 300 километров их выбросило на орбиту аж в 500 километров от поверхности Земли. Но не это было самым страшным, самым непредсказуемым в том полете, а выход в открытый космос. Тот самый выход, восторженные оценки которого космонавта Леонова из космоса быстро обошли весь мир и абсолютно ничего не говорили об истинной чрезвычайной ситуации, возникшей у Алексея Архиповича в черной космической бездне, на фоне нашего замечательно голубого шарика. Ситуация, которая вполне могла закончиться большой трагедией.

До полета сам выход в открытый космос моделировался в барокамере, где Леонов находился в скафандре, работающем в «космическом» режиме, а атмосфера вокруг разрежалась до той, что соответствует 60–90 километрам над уровнем моря (выше разрежение не позволяла создать техника). Была даже просчитана вероятность попадания в человека приличного метеорита. Получалось, раз в 80 лет – достаточно невысокая (хотя, конечно, кто его знает, когда попадет?!). Задачей такого моделирования было дать космонавту уверенность, что скафандр его защитит, потому что в случае его разгерметизации на такой высоте человек умирает почти мгновенно. Леонов эту уверенность получил и в открытый космос шел без особой боязни. Однако, там и случилось непредвиденное.

Во время земных тренировок он находился в скафандре хоть и в разреженной атмосфере, но все же атмосфере, где еще есть какие-то крохи различных газов. На высоте же в 500 километров человека ждал если не абсолютный, то очень глубокий вакуум. Давление там составляет всего одну миллиардную часть от нормальной, земной! Было ясно, что в таких условиях произойдет какая-то деформация скафандра, поэтому Леонов перед выходом тщательно и плотно затянул все ремни на скафандре. В условиях глубокого вакуума – в шлюзовой камере и в открытом космосе – он находился всего-то 50 минут. Но этого оказалось достаточно, чтобы скафандр непредсказуемо деформировался: раздулись перчатки и сапоги, руки и ноги вышли из них, угрожающе вспухли все его сегменты. Скафандр сильно увеличился в объеме – и в длину, и в ширину.

И вот, когда после окончания работы в открытом космосе, где-то над Енисеем (он хорошо это запомнил) Леонов получает команду командира возвращаться в корабль, то с ужасом понимает, что у него это не получается. Как и было запланировано, он снял со стойки корабля снимавшую его выход кинокамеру и, соблюдая инструкцию, попытался войти в открытую шлюзовую камеру вперед ногами. Не получилось! Раздувшийся скафандр не пускал. И так и сяк пытался Леонов войти – ни в какую. Не хватало сил, чтобы преодолеть это цепляние безумно раздутого скафандра за края люка шлюзовой камеры. Почуяв что-то неладное, на связь вышел командир Павел Беляев. Спросил, как дела.

– Ерунда какая-то, – насколько мог спокойно, чтобы не пугать товарища, ответил Леонов, – я не могу войти…

– Почему? В чем дело? – услышал он встревоженный голос командира экипажа.

– Скафандр, скафандр раздулся и мешает…

И через некоторое время доложил командиру: «Паша, это, кажется, серьезно… Я попробую войти головой…»

– Давай Леша, пробуй, все пробуй, – еще более взволнованно отозвался Беляев. – Только входи. Не волнуйся, я тебя подстрахую, если что…

Вышедшему в космос первому человеку, трудно было позавидовать. Такая, как снег на голову, неожиданно свалившаяся проблема. И, главное, времени – в обрез. Всего на тридцать минут оставалось кислорода в системе жизнеобеспечения скафандра. И если он не придумает что-то, не войдет в корабль – гибель! Он, конечно, понимал, что Павел сильно переживает за него и действительно сделает все от него зависящее, чтобы помочь. Помнил, что они даже отрабатывали в невесомости эвакуацию его в корабль в случае потери сознания, но он также и прекрасно понимал, что это возможно лишь в случае свободного его входа в шлюзовую камеру. А именно это у него не получалось! И здесь только он сам мог себе помочь.

Но мучительно искавший выхода из сложившейся экстремальной ситуации, Леонов не предполагал, что и его напарник оказался в не менее тяжелых обстоятельствах. Только если у вышедшего в открытый космос это состояние было связано с физическими проблемами, то все происходящее с ним ставило командира корабля в немыслимую моральную ситуацию. И связано это было с разговором, который перед самым их стартом произошел у Беляева с Главным конструктором Сергеем Павловичем Королевым. Леонов при нем не присутствовал, но узнал о содержании от командира только после завершения полета. Вот как он его понял:

«Возможно, на орбите складывается ситуация, что корабль не может вернуться на Землю – нет топлива на ориентацию, на спуск или еще что-то случилось. Упали бы на поверхность Земли лет через пять в мумифицированном состоянии… При неизбежном в таком случае кислородном голодании у человека нарушается сознание, критика. И лучше, мужественнее до такого состояния не доходить – это должен понимать каждый трезвый, смелый человек. Через 10–15 минут я все равно погибну, но перед этим буду кричать, психовать, реветь, как ненормальный – человека-то уже не будет… Тогда надо в какой-то момент мужественно покончить с собой. В этой ситуации сначала Паша убивает меня, а потом – себя. Это и есть настоящий, мужской подход.

– Ты знаешь, что сделать, если случится подобное? – спросил Королев у Беляева в завершение того разговора.

– Да, я знаю, – ответил ему Павел. – У нас есть для этого все…».

А затем Королев подозвал к себе Алексея. После общих вопросов и ответов о готовности, Королев ни о чем подобном ему не говорил. Только попросил:

– Ты там особо на рожон не лезь. Просто выйди из корабля, помаши нам рукой и – назад. И мы поймем, может ли человек работать в открытом космосе.

И вот теперь вдали от Земли, в чуждом безвоздушном пространстве и непредсказуемо сложившейся ситуации, которая фантастическим образом приблизила их к тому, о чем говорил с командиром экипажа Главный конструктор, каждый из них оказался перед своей проблемой. Леонов – перед физической проблемой входа в корабль за оставшиеся ему считанные минуты. Беляев – перед сложнейшей, жесткой моральной проблемой, о которой ему говорил Королев и о которой он вообще не хотел думать. Однако, поди ж ты, как в воду глядел Королев: еще десять-пятнадцать минут безуспешных попыток Алексея, и тогда…

Потому Беляев, бессильный как-либо вмешаться в происходящее, молил всех мыслимых и немыслимых богов, чтобы у Леонова получилось. Чтобы он вошел в корабль. И у того получилось! То ли молитвы командира, то ли собственные опыт или удача помогли, но он сообразил, что нужно сделать в такой кошмарной ситуации. Перевёл давление скафандра на аварийный, пониженный режим, соответствующий нахождению человека примерно на 5-километровой высоте. Сделал это без доклада руководству, который по инструкции обязан был делать.

– Представляю, что бы было, если бы я сообщил им, что не могу войти?! – комментировал он много лет спустя в беседе со мной ту страшную ситуацию. – И, допустим, сообщил бы, что собираюсь перейти на аварийный режим работы скафандра…

(В этот момент нашего разговора, по прошествии тридцати лет со времени тех событий, увидел я на лице первого вышедшего в открытый космос человека неподдельный ужас и безысходность – нет, не за свою судьбу в ту роковую минуту, хотя висела она на волоске. А из-за того, к чему привело бы его обращение с такими проблемами к руководству полетом.)

– …Тут же нашлась бы куча спецов, которые прежде всего захотели бы изучить мою электрокардиограмму, прочую «физиологию», чтобы выяснить, готов ли я к этому. А у меня, простите, всего тридцать минут до окончания кислорода и пять минут до входа в тень. И далее – полная темнота, поскольку никакой подсветки на корабле не было. И кто бы мне помог?! Лучше меня никто ситуацию не понимал.

Как только он уменьшил давление внутри скафандра, тотчас руки у него вошли в перчатки, ноги – в сапоги, скафандр принял привычный объем. Правда, где-то билась мысль о возможной кессонной болезни от нахождения в условиях сильно пониженного давления, но он понимал, что уже более 50 минут пребывания в открытом космосе дышит смесью с большим содержанием кислорода, а, значит, азот из крови успел вымыться, и кессонная болезнь не грозит. Увидев, что скафандр принял привычные размеры, он начал вход – правда, на этот раз уже руками вперед, поскольку боялся потерять кинокамеру, ее пустил перед собой.

И – о, счастье! – в шлюзовую камеру вошел без осложнений. Но тут же выявилась новая проблема – поскольку вошел вперед руками, надо разворачиваться на 180 градусов, чтобы закрыть выходной люк и войти затем в корабль уже только ногами вперед. А при сечении шлюза 120 сантиметров да длине скафандра 190 сантиметров (и в нем можно лишь слегка шевелить конечностями) – сами понимаете. Но куда денешься – пришлось разворачиваться с неимоверным напряжением сил. В этот момент пульс подскочил до 190 ударов в минуту, и начался жуткий внутренний перегрев. На дыхание и вентиляцию у Леонова было всего 60 литров кислородной смеси в минуту – это чрезвычайно мало. Для примера, в сегодняшнем выходном скафандре этот показатель составляет 360 литров.

В общем, когда он все же сделал все и уже, находясь напротив своего командира, снял гермошлем, то не увидел напарника, поскольку ручьем льющийся со лба пот заливал глаза. Время от ясного понимания того, что он не может войти в шлюзовую камеру, до принятия решения о переключении скафандра на аварийный режим давления заняло всего-то две минуты, а разворот в шлюзовой камере – полторы. После приземления выяснилось, что за сутки полета Леонов потерял почти 7 килограммов веса, и большая часть потери пришлась именно на выход в космос. Из каждого сапога вылил по три литра воды. Но все это уже были мелочи. Главное – Алексей Леонов вышел в открытый космос и благополучно вернулся. Отстрелив выполнившую свою функцию и ненужную более шлюзовую камеру, они стали готовиться к спуску. И здесь судьба преподнесла им еще один сюрприз, который запросто мог привести к гибели, на этот раз обоих сразу.

Вдруг ни с того, ни с сего в корабле начался подъем парциального давления кислорода: 160, 180… 220. Космонавты принялись бороться с ним, понижая влажность, температуру. Но подъем продолжался и достиг значения в 460 миллиметров ртутного столба. А уже при 360 – это чистый гремучий газ, чрезвычайно взрывоопасная смесь. То есть давление в корабле у «Алмазов» превысило эту цифру на 100 миллиметров! Тут достаточно небольшой искорки – и произойдет взрыв. При значительно менее опасных показателях атмосферы в барокамере сгорел во время испытаний – еще до полета Гагарина – советский космонавт Бондаренко. А позже, в январе 1967, в кабине «Апполона-1» – американские астронавты Гриссом, Уайт и Чаффи.

«Алмазы» были в оцепенении, но потом, видимо, сказалось утомление первых часов полета, и они просто плюнули на весь этот кошмар и 7 часов находились во власти провидения. Даже уснули ненадолго. И все же удача шла с ними рядом. Неожиданно они проснулись от какого-то взрывообразного хлопка. Поначалу решили, что это конец – тот самый взрыв, но вокруг ничего не горело. Наоборот, давление вдруг начало медленно падать и вскоре нормализовалось.

Оказалос, все довольно просто. Во время выхода Леонова в космос корабль находился долгое время в статичном положении. Из-за этого обращенный в сторону солнца его бок нагрелся до +160 градусов, а другой, в тени, остыл до –140. Из-за этой разницы произошла небольшая деформация всего корпуса, и внутренний люк при заходе космонавта в корабль не до конца сел на свое место, хотя соответствующие датчики просигнализировали закрытие. Но какой-то ничтожный, микронный зазор все же остался. Его оказалось достаточно, чтобы пошло травление воздуха наружу. Система же жизнеобеспечения ничего этого не понимает, а при любом падении давления просто реагирует добавлением в атмосферу корабля кислорода – до выравнивания общего давления. А стравление воздуха в космос продолжалось, и космонавты не успевали перерабатывать дыханием добавленный кислород – вот его общее содержание и росло. Кроме этого, засыпая, они случайно включили тумблер подачи воздуха в корабль, и у них общее давление поднялось аж до 960 миллиметров вместо положенных 760. В этот момент, из-за высокого давления, с хлопком сработал специальный клапан сброса лишнего давления. Видимо, Господь в этот полет благоволил космонавтам, и нет худа без добра. Лишнее давление посадило на свое место выходной люк, и парциальное давление кислорода вошло в норму.

Потом, при подготовке к спуску, был еще отказ солнечной ориентации и вынужденный переход на ручную ориентацию, а потом – впервые в космонавтике – ручной спуск космического аппарата. Да вдобавок сели в незапланированную точку – в тайгу. И уже на Земле, в самую неожиданную для Леонова минуту, Павел Беляев вдруг вернулся к тому разговору с Королевым перед полетом о чрезвычайной ситуации, возникшей у них в космосе. Взяв для чего-то имеющийся в корабле пистолет, он сказал – то ли сам себе, то ли своему напарнику, то ли еще кому-то:

– Знаешь, я вот смотрю на тебя, когда ты спишь… У тебя слюнка течет от уголка губ, как у младенца… И я думаю: «Господи, неужели же я тебя мог убить?!»

Вслед за этим он и рассказал удивленному Леонову о напутствии Главного конструктора, которое тот дал ему перед стартом.

– И мы были на половине пути к гибели – к тому, чего так боялся Сергей Павлович Королев, – подытожил Алексей Леонов тот непредсказуемый полёт.

Взаимоотношения трех этих людей – Королева, Беляева и Леонова – накануне непредсказуемого исторического полета с первым выходом человека в открытый космос и критическая ситуация, сложившаяся во время этого выхода, оставляют непреходящее ощущение настоящего драматического спектакля, который только и может сыграть жизнь. Но, похоже, его завязка была на самом деле еще драматичнее. Она запрятана в том самом разговоре, который незадолго до их полета произошел у Беляева с Главным конструктором Сергеем Павловичем Королевым. Вернее, с новыми сведениями о нем, ставшими известными много позже. Оказывается, у того памятного разговора был свидетель!

Тогда, за несколько недель до старта Беляев и Леонов прошли ответственную тренировку в термобарокамере и после нее, когда с космонавтов были сняты все датчики и прочая медицинская амуниция, с ними захотел тет-а-тет поговорить Королев. Ему предоставили кабинет врача, в котором только что закончилось медицинское разоблачение недавних испытуемых и который был пуст. Первым с Сергеем Павловичем туда вошел командир экипажа Павел Беляев. Но незадолго до этого психолог отряда космонавтов Ростислав Богдашевский, собрав всю снятую с ребят медицинскую экипировку, удалился в так называемую «темную комнату», находившуюся в этом же помещении, чтобы там привести экипировку в порядок. Разговор Королева с Беляевым начался настолько неожиданно, что выходить из этой комнаты ему было уже очень неудобно, – так Богдашевский стал невольным свидетелем того исторического диалога. Вот его версия:

– Как самочувствие, как тренировка, – спрашивает Главный, – как оцениваете готовность экипажа к выполнению программы?

– Все нормально. К полету готовы, – дежурно отвечает Беляев.

– Что ж, это хорошо, что готовы. Очень хорошо… А сам, как командир, к полету готов?

– Да, готов.

– Сейчас проверю… Вероятность того, что все будет хорошо на сегодняшний день, – порядка 0,7. Если еще полгода поработаем, то сможем ее повысить от силы до 0,8. Через неделю-другую после намеченного нами времени старта ту же программу должны выполнить и американцы. Сам понимаешь, что такое первый выход в открытое космическое пространство. А теперь, Павел Иванович, проверяю твою готовность. Что будешь делать, если Алексей не сможет войти в шлюз?

– Во время тренировок на невесомость при полетах на самолете-лаборатории Ту-104 я отрабатывал такую нештатную, – отвечает Беляев. – Он (Алексей) имитировал бессознательное состояние, и я «затаскивал» его в шлюз и далее в спускаемый аппарат.

– А если у тебя ничего не будет получаться, сможешь отстрелить Алексея вместе со шлюзовой камерой? – напрямую, в упор спросил Главный конструктор.

После некоторого недоуменного молчания Беляев ответил:

– Я уверен в себе. Такого не может быть.

Теперь задумался Королев. А потом неожиданно подытожил:

– Что ж, спрашивал о твоей готовности, Павел Иванович, не зря. К полету не готов. Иди…

Снова замолчал Беляев. Никуда, естественно не пошел, а после минутной паузы тихо выдавил из себя:

– Если потребуется, я смогу это сделать.

– Спасибо, – спокойно принял его слова Королев…

Два свидетельства того памятного разговора Королева с Беляевым при некоторой внешней схожести сильно отличались по своей фактической, но более – моральной сути. Потому, обнаружив такое несоответствие, я попытался, как можно более точно услышать о нем от обоих оставшихся в живых людей, кто имел к нему отношение. Однако, оба, передавая тот разговор в деталях, стояли каждый на своем. Более того, Леонов решительно не принимал не только подобное его толкование Богдашевским, но даже сам факт возможного присутствия кого-то третьего при личном разговоре Королёва с Беляевым. Где же истина?

Осмелюсь предположить: если и впрямь тот разговор был таким, как его описывает психолог Богдашевский, то в его толковании правы… оба. И в этом нет ничего странного, поскольку Леонов-то излагает эту историю со слов своего командира Павла Беляева. А тот в счастливую минуту благополучного возвращения, передавая своему другу и напарнику недавний диалог с Королевым и находясь во власти вполне понятных сентиментальных чувств, полусознательно чуть изменил его суть. Конечно, Леонову было бы более обидно услышать всю истину, по которой при определенном стечении обстоятельств он (или его безжизненное тело) просто бросалось в космосе, ради возвращения на Землю оставшегося в живых другого члена экипажа. Во всяком случае, так мог предполагать сам Беляев, и, видимо, это обстоятельство заставило его рассказать о том разговоре по-своему.

А действительно, что делать, если во время выхода Леонова в космос возникает ситуация, при которой он не может войти в шлюзовую камеру и погибает вне корабля? Да, во время тренировок в самолете-лаборатории он втаскивал «безжизненное» тело напарника в корабль, но это же на Земле, а что может случиться там – в космосе?! Не гибнуть же обоим – ведь при неотстреленной шлюзовой камере благополучное возвращение корабля невозможно – тут хоть одного спасти! Именно такой и должна была быть позиция Главного конструктора Сергея Павловича Королева, который нёс персональную ответственность и за жизни людей, и за успешное выполнение намеченной космической программы. И в ситуации подготовки к столь непредсказуемому полету-эксперименту он просто обязан был предусмотреть минимизацию возможных потерь. Что он, видимо, и сделал, проведя соответствующую проверку-инструкцию командира экипажа накануне полета в том памятном разговоре с ним. И в этом случае услышанный психологом Богдашевским разговор Главного конструктора с Беляевым вполне мог иметь место. А Беляев, в свою очередь, проявил истинно гуманные чувства, не обманывая Леонова полностью, нет! – лишь несколько, по его мнению, изменив тот разговор и по-своему интерпретируя его суть сразу после их благополучного приземления. Но кто посмеет упрекнуть его за это?!

И можно только очень отдаленно представить себе, что пережил Павел, когда у Алексея возникли серьезные проблемы при возвращении из открытого космоса в корабль – все как будто развивалось по жуткому сценарию, оговоренному с ним Королевым. Как молился он за то, чтобы у Леонова все получилось, и ему не надо было выполнять наказ Королёва! Какое великое счастье, что в самый решающий момент того исторического полета неведомый режиссер счастливо изменил ход своего драматичного спектакля – Алексей нашел единственно правильный выход из смертельной ситуации. Иначе имели бы мы, по меньшей мере, на одну жертву освоения космоса больше, а космонавт Павел Беляев остаток своей жизни испытывал бы великие моральные муки, считая себя косвенно виноватым в гибели друга.

Глава 3. Летящие в огне

В длинной веренице чрезвычайных космических происшествий, неизменно, как все земные события подчиняются закону Ньютона, подчиняющихся короткому правилу космонавта Владимира Ляхова «все будет не так» (не так, как планирует руководство и предполагает готовящийся к полету в неизведанное человек), есть одно, полностью из нее выпавшее. К сожалению, закончившееся трагедией. Гибель космонавта Владимира Комарова. К великому несчастью у него все случилось именно так, как он предчувствовал.

Почему-то этот печальный день – солнечный весенний день 24 апреля 1967 года – из всех многочисленных потрясений того времени врезался в мою память особенно четко. Я учился в шестом классе и прекрасно помню, как о случившемся нам объявила – прямо на уроке – учительница русского языка и литературы, пожалуй, самая моя любимая учительница в той школе. Занятия прекратили, в школе организовали митинг. На нем – а потом и в разговорах родителей и других взрослых – я всеми струнами своей души ощутил неподдельную всеобщую скорбь и настоящее, большое горе. Быть может, потому, что это была первая человеческая трагедия в шестилетней эйфории советских космических побед. А, может, просто оттого, что имя этого человека воспринималось и произносилось людьми с какой-то особой теплотой и любовью…

За высокопарными словами о подвиге в космосе, о геройской кончине при исполнении своего служебного долга и последующими посмертными высшими наградами как-то не детализировалась причина гибели Комарова. А уж тем более никто и не задумывался о том, как повел себя в той чрезвычайной ситуации в полете этот человек, как и какую, он встретил смерть. Неважно, что смерть его фактически произошла на Земле, когда на высоте 10 километров отказала парашютная система спускаемой капсулы, и она, подобная стремительному горящему метеору, так и пролетев до поверхности планеты, почти не затормаживаясь, ударилась об нее со скоростью около 150 километров в час. Отчего разрушилась, возник пожар, в котором практически дотла и сгорел Володя… Пусть случилось это уже на Земле по столь нередкой и в докосмическую эру причине, как нераскрытие парашюта, – эта трагедия произошла именно в космическом полете и из-за рокового отказа новой космической техники (он ее и испытывал в нем), когда от человека уже ничего не зависело.

Переживания, чувства, мотивы и действия того или иного индивида – будь то событие его внутреннего мира или трагическая смерть при исполнении профессионального долга – не являлись предметом особого внимания в советском государстве, если они, конечно, не были связаны с прославлением существующего строя и обслуживанием тоталитарной идеологии. В лучшем случае ими интересовались психологи или друзья и близкие. Потому об этой стороне гибели Комарова советскому народу тогда ничего не рассказывали. Кое-какие новые сведения стали просачиваться к людям много позже. Когда не стало уже ни тоталитарного строя, ни могучего советского государства, а главные свидетели или носители тех тайн либо ушли из этого мира совсем, либо – на пенсию.

Например, известный военный журналист Михаил Ребров, специализировавшийся в газете «Красная Звезда» на космической тематике, имевший доступ ко многим закрытым источникам и, несомненно, знавший из этой области очень многое, попытался приоткрыть завесу секретности и замалчивания о Комарове и других космических происшествиях лишь в 1993 году в книге «Космические катастрофы». Однако и он, похоже, не сумел сказать всю правду – либо в силу своих корней из того же тоталитарного коммунистического строя, либо из-за неполного знания тех событий, либо в силу каких-то еще причин. Так, цитируя некоторые вышедшие в последнее время западные книги на эту тему («Предсмертные крики Комарова зафиксировали американские наблюдательные станции. Он знал об обреченности еще на орбите, и американцы записали его душераздирающие разговоры с женой, Косыгиным, а также с друзьями из группы космонавтов. Когда начался смертельный спуск корабля на Землю, он только отметил нарастание температуры, и после этого были слышны только его стоны и, похоже, плач…»), он называет написанное в них одурачиванием людей, деланием на сенсационных сведениях денег или имени. Правда, довольно точно передает политическую и техническую обстановку, сложившуюся в стране перед полетом Комарова и связанными с ним космическими экспериментами, но при этом абсолютно забывает о самом важном, имеющем отношение к чувствам, мыслям и действиям главного действующего лица той трагедии.

Новые, куда более интересные, истинно сенсационные сведения о гибели Комарова просочились на всеобщее обозрение благодаря откровениям перед журналистами бывшего офицера КГБ Вениамина Русяева, выполнявшего первые несколько лет после полета Гагарина функции его телохранителя, опекуна, советчика и бывшего просто его другом. Любопытно, что неизвестные сведения о Комарове стали известны в связи с разбором другого, куда более запутанного, дела – о трагической смерти первого космонавта Юрия Гагарина. Истории, которая до сей поры полна тайн, недосказанностей и домыслов.

Признаюсь, когда я только начал писать эту книгу и в бесконечной цепочке поведения человека в чрезвычайных ситуациях искал место гибели Комарова, мне наиболее важными казались последние минуты жизни этого космонавта. Те самые две-три запредельные для обычного человека минуты, которые пережил в тесном пространстве спускаемого аппарата до удара о поверхность Земли Владимир Комаров. Когда, завершая свой второй космический полет, он ясно понял, что у него не сработал парашют, что он со страшной скоростью «свистит» вниз, никто и ничто ему уже не может помочь, и – вот она, смерть! Я слышал о какой-то таинственной записи его реплик в эти минуты – надорванных криков, чуть ли не матом в адрес всех и вся, якобы случайно пойманных в эфире то ли английским радиолюбителем, то ли какой-то радиостанцией. Слышал о будто бы имеющемся в наших космических архивах, куда более выдержанном его репортаже о происходящем с ним в эти роковые минуты… Однако первое мне нигде найти не удалось, а второе мне никто не показал.

Но преданные огласке бывшим телохранителем Гагарина сведения о гибели Комарова вот, что открыли. Задолго до этих действительно страшных минут – когда он оказался в физической ситуации, в которой человек и впрямь может потерять рассудок и наговорить-накричать чего угодно, находясь уже в нечеловеческом состоянии, – судьба поставила его в куда более страшную и неразрешимую моральную ситуацию. Экстремальную моральную ситуацию, в которой в отличие от последующей страшной физической ситуации, где у него уже не было выбора, он оказался перед сложнейшей проблемой нравственного выбора. Выбора между жизнью и смертью. Причем не только своей, но и другого человека… – Юрия Гагарина. И он осознанно сделал этот выбор не в пользу своей жизни.

Как известно, полет Комарова открывал новую серию трехместных кораблей «Союз» – на них, кстати, летают и по сей день, но тогда это была принципиально новая, неизведанная космическая техника. Он намечался на конец апреля – как всегда, спешили к очередному большому празднику, на этот раз Первомаю, а дублером был Гагарин. И вот Русяев рассказывает, что за месяц-полтора до рокового старта Комаров пригласил его с женой к себе в гости, познакомиться с семьей. Уже вечером, когда гости стали уходить, Владимир вышел их провожать. И на лестничной площадке, подождав, когда они останутся одни, вдруг сказал Русяеву:

– Ты знаешь, а я ведь из этого полета не вернусь…

Тот просто опешил и попытался ему возразить: мол, над новым кораблем работали сотни высококлассных профессионалов, каждый узел и агрегат проверяются десятки раз.

– Поверь мне, я знаю, о чем говорю, – настаивал Комаров.

И вдруг он… расплакался. Русяев был совершенно поражен: бесстрашный, волевой человек, побывавший во всевозможных передрягах летчик-испытатель – и такая реакция! Понимая, что его собеседник имеет в виду какие-то серьезные недоработки в новой машине, Русяев единственное, что нашелся на это сказать:

– Если ты так уверен, что погибнешь, то откажись от полета.

– Нет. Ты же знаешь, – без тени иронии или обреченности, но жестко и серьезно возразил его собеседник, – откажусь я, полетит первый. А его надо беречь…

«Первый» – это первый космонавт планеты Юрий Гагарин, дублер Комарова. Вот она, тяжелейшая, запредельная моральная ситуация, в которую был поставлен этот человек социальными, политическими обстоятельствами и просто своей гражданской позицией. Позицией, по которой жизнь первого в истории космонавта, принадлежащую всему человечеству, он изначально ставил выше своей собственной.

Понятно, освоение космоса – такое рискованное дело, что любой полет может закончиться трагически. Описанная выше история с выходом в открытый космос Леонова лишний раз подтверждает это. Наверное, и Сергей Павлович Королев умер явно раньше времени в большой мере от того, что перед каждым запуском «туда» своих «ореликов» сильно переживал за них, частенько кляня себя за то, что что-то еще можно и нужно было сделать лучше, отработать четче, подстраховать надежней… Космос – это не Земля. Это постоянный риск.

Да… и к этому полету Комарова Сергея Павловича уже не было в живых – некому было столь же ревностно биться за своих ребят, используя свое положение и влияние. Но и Владимир Комаров не шел обреченно на это заклание – он посвятил во все Гагарина. В итоге первый космонавт организовал большую группу из разных специалистов, которые обладали достаточной квалификацией, чтобы сделать решительный вывод: «Союз-1» к полету не готов, и значит, запуск его следует во что бы то ни стало отложить. Оно было доведено до сведения первых лиц космической отрасли, и даже предприняли попытку передать его лично генеральному секретарю ЦК КПСС Брежневу. Неизвестно, читал ли его последний, но с прискорбием следует признать, что опять возобладало желание отрапортовать о новом космическом успехе к очередному празднику… Победила надежда не на здравый смысл и многократный расчет, а на русское «авось» – авось пронесет… Не пронесло!

Серьезные проблемы начались у конструкторов с новым «Союзом-1» еще на Земле. Конечно, сведения об этом тщательно скрывались, но до журналистов дошло, что за несколько дней до старта во время одной из проверок корабля произошел серьезный отказ клапана наддува азотных баков, потом проявился еще какой-то дефект… Ох, не надо, не надо было лететь этому кораблю!

Состояние Комарова во все эти дни, когда решалось, полетит корабль вообще или нет, думаю, поймет каждый. И когда все же было принято роковое решение лететь, он, как человек военный, подчинился приказу, с достоинством и без паники приняв свою судьбу. Как утверждают видевшие его перед стартом журналисты, внешне был довольно спокоен, а голос его – тверд.

– Самочувствие отличное, – доложил он сразу после посадки в корабль. – Закрепился в кресле, у меня все в порядке. Дайте сверку времени.

Да, у него все было в порядке. С совестью, чувством долга – профессионального и человеческого. И с выдержкой – тоже все в порядке. А вот что творилось тогда у него в душе – этого уже не узнает никто…

Неразрешимые сложности у Комарова с новой техникой возникли уже на орбите, когда не раскрылась одна из солнечных батарей – с ее включением был связан последующий эксперимент по пристыковке к «Союзу-1» другого корабля «Союз-2» и переходом двух из трех его космонавтов к Комарову. Но отсутствие этой батареи перечеркивало возможность стыковки и совместного полета двух кораблей. Владимир понимал все происходящее, сильно расстраивался и пытался собственными силами открыть злополучную батарею – стучал даже ногами в то место корабля, где с внешней стороны располагалась пружина той солнечной батареи, но это не помогло. Кто знает, возможно, от этих ударов и повредился механизм парашюта. Ах, если бы ему не стучать тогда… Впрочем, от судьбы не уйдешь, ее не обманешь.

Руководство полетом приняло решение: эксперимент по стыковке отложить, а Комарова возвращать на Землю. Через 27 часов после старта он затормозился где-то над Африкой и помчался вниз – навстречу своей смерти. Когда вошел в зону радиовидимости наземных станций слежения, с одной из них доложили: «Объект прошел зону. Время видимости две секунды». Некоторых из присутствующих в ЦУПе специалистов озадачила эта информация: «Почему две секунды? Локаторы должны вести его дольше – ведь спуск на парашюте длится куда больше!»

Сигнал бедствия из района приземления стал ответом на эти вопросы…

Я не знаю, как себя вел, что говорил или кричал – в эфир, или только себе – космонавт в последние минуты жизни, когда узнал, что парашют спускаемого аппарата не раскрылся и он несется навстречу Земле со скоростью курьерского поезда. Думаю, невозможно вообразить себе весь ужас, охватывающий человека, когда вместо спасительного рывка парашюта он продолжает ощущать стремительное падение сквозь атмосферу с все большим разогревом стенок – до пламени на обшивке от трения о плотную атмосферу – и отчетливым осознанием близкого конца… Но я знаю, что Владимир Комаров с честью выдержал куда более трудный экзамен. Он сделал истинно великий шаг в тяжелейшей моральной ситуации, когда перед ним отчетливо встал вопрос о его вероятной смерти ради спасения жизни своего коллеги по отряду космонавтов и одновременно человека, ставшего достоянием всего мира. Он мог, мог отказаться от вероятной смерти, мог выбрать другое. Но он сделал свой выбор. И вечная ему память в сердцах людей за профессиональный подвиг и этот великий человеческий поступок.

Однако – о, эти непредсказуемые совпадения, в которых тем не менее явно существует какой-то если не событийный, то астральный смысл, – хотя бы отчасти мы можем проследить, как себя вел и что чувствовал Комаров в подобной критической обстановке в космосе. Поскольку волею судьбы еще один космонавт оказался в очень похожей ситуации при спуске на Землю, пройдя, быть может, половину того пути к смерти (который прошел Комаров) и чудом спасшийся в самый последний момент. А люди эти замешены из одного теста.

В январе 1969 года космонавт Борис Волынов поднялся в космос на корабле «Союз-5» вместе с космонавтами А. Елисеевым и Е. Хруновым. Они благополучно состыковались с взлетевшим за сутки до них «Союзом-4» с космонавтом В. Шаталовым, двое перешли в этот корабль, а Б. Волынов приготовился в одиночестве к возвращению. Нормально отстыковался от другого корабля. После чего прошло торможение, а следом должно было произойти одновременное разделение спускаемого аппарата с двумя ненужными уже отсеками: бытовым и приборно-агрегатным.

К сожалению, оно прошло не совсем удачно: когда взрывом отделился бытовой отсек, взрывная волна легла на крышку люка и металлическая балка, на которой крепится его штурвал, слегка прогнулась. Из-за этого крышка люка отошла внутрь и со щелчком легла назад. Произошел так называемый «прохлоп крышки люка». Великое счастье, что в ненадолго образовавшийся зазор не попали плавающие в немалом количестве в невесомости в аппарате всякие шайбочки, контровочные проволочки – тогда вообще вся атмосфера могла уйти за несколько секунд. Но и за эти доли секунды за счет короткой разгерметизации корабля из него вышла часть воздуха, и давление внутри разом упало на 100 миллиметров ртутного столба. Будто в долю секунды космонавта забросило с поверхности моря на высоту 6 километров. Ощущения не самые приятные, особенно если учесть, что он находился без защитного скафандра.

Но, как выяснилось, это были только цветочки. Чуть только Волынов опомнился от случившегося и отошел от бароудара, он глянул в иллюминатор. И – обомлел! Рядом, за рожками антенн, торчали крылья солнечных батарей. Но их же на спускаемом аппарате быть не должно! Они есть только на приборно-агрегатном отсеке, который в полете корабля на орбите питает его электроэнергией. А это означает, что он по какой-то причине не отстрелился от спускаемого аппарата вместе с бытовым. И корабль его не идеально аэродинамически спускается к поверхности Земли жаростойким днищем, которое благодаря своей специально рассчитанной форме помогает затормаживать при падении, а какой-то другой, незащищенной частью. Ведь из-за присутствия в его конструкции незапланированного для этой фазы полета тяжелого приборно-агрегатного отсека он имеет другой центр тяжести и форму.

Космонавта пронзил холодный пот, поскольку все это означало только одно: до смертельного приземления остается 30 минут. Это если до той недалекой поры он не сгорит в раскаленном от трения о плотный воздух аппарате. «Земля», как и бывает в подобных ситуациях, замолчала сразу же после его короткого доклада о стрясшемся ЧП и перестала выдавать какие бы то ни было команды… Ему оставалось надеяться только на судьбу.

И, как Комаров еще на Земле, он тоже оказался перед выбором, но в космосе, в страшной ситуации, в которой от него уже ничего не зависело. Он мог орать, вопить, сходить с ума, биться головой о стенки аппарата. Мог плакать или молить Бога о спасении. Но он выбрал другое. Дабы хоть что-нибудь осталось после того, когда его не будет, Борис Волынов включил магнитофон и спокойно, без дрожи в голосе, начал диктовать происходящее на пленку:

– При разделении отсеков от взрывной волны произошел сдвиг крышки люка, с последующим возвращением его на место. За это время давление в аппарате упало на 100 миллиметров…

– Не отделился приборно-агрегатный отсек – вижу в иллюминаторе крылья его батарей. Корабль идет к Земле выходным люком. Возрастают перегрузки в нестандартных направлениях…

Тут начался разогрев аппарата, и вскоре он уже диктовал, хрипя от перегрузок, жары и собственного бессилия:

– Вижу, как языки пламени лижут стекла иллюминатора – горит боковая обшивка. В аппарате все труднее дышать…

Находящиеся в этот момент в ЦУПе некоторые его коллеги по отряду космонавтов, все слышавшие и понимавшие, натурально плакали от кошмара этой ситуации и мужественного поведения товарища в ней – горит, вот-вот погибнет, но продолжает вести репортаж!

И тогда произошло самое страшное, что могло случиться для находящегося в этих обстоятельствах человека. Раздался такой взрыв, что ему показалось, будто спускаемый аппарат полностью разорвало и прячущееся в нем от смерти двуногое существо заглатывает космическая бездна. «Это конец, – мелькнула мысль, естественно, не записавшись на пленку. – И так рано…»

Но предполагаемый «конец» оказался, как нередко бывает, спасением – это от перегрева взорвались топливные баки приборно-агрегатного отсека, а от них, видимо, сработали и термодатчики, призванные в случае отказа этой штатной операции дать команду на подрыв соединений отсеков при сильном подъеме температуры. Последний уровень безопасности, о котором он, конечно же, совершенно забыл в этой катастрофической ситуации. Космонавт в этот момент уже не думал о спасении, и оба эти взрыва произошли практически одновременно, удвоив его ощущение конца. Итак, разделение отсеков произошло принудительно, и одновременно с взрывом отсоединился, наконец, сам злосчастный отсек. На высоте примерно 80 километров от Земли он отлетел от аппарата – вернее, аппарат от него, поскольку весит намного меньше, – как пинг-понговый мячик от ракетки. Спускаемую капсулу бешено закрутило, но все-таки развернуло днищем навстречу страшному потоку воздуха. Волынов даже не заметил, когда выбросился парашют. Парашют хоть и был спасением, но все же не смог полностью погасить набранную огромную скорость спускаемого аппарата.

Удар о землю получился такой силы, что стационарно закрепленный около кресла магнитофон, в который он и диктовал свои последние слова, мгновенно оторвало и мимо коленей швырнуло в днище, подобно снаряду из пушки. Космонавту показалось, что раскололся его череп, но то была иллюзия – от сильного удара произошел перелом корней части верхних зубов, и они откололись.

Сел, вернее, грохнулся он в 500 километрах от расчетной точки, где корабль никто не ждал. Мороз снаружи под –40 градусов по Цельсию! Когда сам открыл выходной люк, то увидел жуткую картину: жаропрочная сталь от перегрева превратилась в пенообразную шапку. Посидел немного – вроде бы все нормально. Ну, за исключением отлетевших зубов и сильных ушибов на теле.

А потом были десять дней торжеств по случаю счастливого – вот уж действительно счастливого! – возвращения. А потом – 20 дней в военном госпитале, где вставляли потерянные зубы. Но он был жив, жив, несмотря ни на что! После этой посадки врачи сказали, что летать он больше не будет. Психологи заявили: такой психологический барьер никто еще не проходил и вряд ли пройдет. Его назначили на административную должность в отряде космонавтов. Но он потихоньку отошел от страшного стресса и начал летать на истребителе: сначала на спарке, затем в одиночку. А потом, летом 1976 года, снова поднялся в космос и вместе с В. Жолобовым проработал на станции «Салют-5» более полутора месяцев.

Когда в апреле 1967 года в Москву в маленьком цинковом гробике привезли то, что осталось от Владимира Комарова после его страшного возвращения на Землю, то тогдашний Главком ВВС маршал К. Вершинин после некоторых колебаний распорядился показать это членам отряда космонавтов – летавшим и нелетавшим. Чтобы не строили иллюзий и шли в полет осознанно. Среди них был и Борис Волынов. Его увиденное не остановило. Не остановило и никого другого.

Часть 3. Неизвестные герои

Прорыв в новое, неизведанное – а что более подходит под эти определения, нежели космос?! – всегда требовал от людей необходимости идти на риск, самопожертвования, иногда и жертв. Потому покорители космического пространства и стали получать звания героев, потому они на виду. Однако, не следует забывать, что, как не бывает вершины пирамиды без огромного количества поддерживающих ее камней, так не смогли бы состояться все наши потрясающие успехи в космосе без целой армии людей, ставших для них той самой фундаментальной подпоркой. Некоторые из них тоже готовились к космосу, готовы были лететь туда и точно так же, как и известные герои, жертвовать при этом самым дорогим, но в силу целого ряда причин остались на Земле. Другие вообще не имели никаких шансов на полет, многие из них не смели даже мечтать о нем, но сделали для дела освоения космоса ничуть не меньше, чем пилот корабля или бортинженер на орбите.

Все они, хотя кое-кто отдал великому делу человечества здоровье и даже жизни, а некоторые получили серьезные награды за свой необычный труд, остались неизвестны большинству людей. Но без них вряд ли стали бы возможными наши самые громкие победы в космосе.

Глава 1. Билет в один конец

Ныне космонавтика стала каким-то обыденным делом. Более десятка землян уже побывали на Луне, сотни людей – на орбите Земли, и мы порой не запоминаем даже их имен. Сейчас получить билет в космос может практически любой человек – «всего-то» за полтора десятка миллионов долларов и проведя несколько месяцев в Звездном городке на специальной подготовке. Дальше, думаю, будет еще проще и легче. А в первые годы освоения космоса вокруг него разворачивались нешуточные драмы, гибли люди. Но порой для заветного полета недостаточно было пожертвовать даже самой жизнью…

Любое большое дело, связанное с принципиально новой техникой, – всегда рискованное мероприятие, в котором трудно сказать, где ткань окажется тоньше и когда разорвется. А уж такое дело, как освоение космоса, и подавно. Еще до проникновения туда первого человека космос начал брать от человечества страшную плату за дерзкие замыслы выйти за пределы своей колыбели.

23 марта 1961 года, за двадцать дней до намеченного уже на 12 апреля первого старта ракеты с человеком на борту, произошла ужасная и нелепая трагедия. В тот день член первого отряда советских космонавтов летчик Валентин Бондаренко проходил стандартное испытание в барокамере, где моделировалось нахождение человека в условиях разреженной атмосферы. Она соответствовала нахождению его на высоте 5 тысяч метров, за тем лишь исключением, что для лучшего самочувствия испытателя была насыщена чистым кислородом. И вот, в первом часу ночи, во время смены датчиков на теле Валентин протер спиртом места их прикрепления на коже и, проходя мимо раскаленной электроплитки, на которой разогревал себе ужин, случайно обронил проспиртованный тампон прямо на раскаленную спираль. Мгновенно все в барокамере превратилось в сплошной огонь. На Бондаренко загорелся спортивный костюм. Пока, предварительно стравив давление, открыли барокамеру, он успел страшно обгореть, но был еще жив.

– Никого не вините – я сам виноват, – еле слышно произнес он, выпадая на руки врачей и теряя сознание…

И умер через три часа. «Наш звоночек» – так ласково звали Валентина Бондаренко в отряде за его тонкий и звонкий голос. А ведь он вполне мог стать одним из первых космонавтов. Но стал первым из первого отряда советских космонавтов, кто отдал свою жизнь великому делу освоения космоса. Было ему тогда всего-то 23 года – самый молодой в отряде.

Но космос требовал от людей не только такие «простые» жертвы, как жизнь. Иногда стремившиеся к нему люди и готовы были ее отдать, но этого было недостаточно. И они платили за свое стремление попасть туда иную, куда более изощренную плату.

Как я уже рассказывал, в январе 1969 года во время возвращения на Землю корабля «Союз-5» с космонавтом Борисом Волыновым произошла самая, пожалуй, страшная ситуация из случившихся в полетах. За исключением, конечно, тех, что закончились гибелью космонавтов. После торможения корабля для спуска не произошло его разделения с приборно-агрегатным отсеком, и аппарат летел к поверхности планеты не жаростойким днищем вперед, а совершенно незащищенной частью. И начинал гореть. Свидетелями этой страшной сцены оказалась группа из отряда космонавтов – уже летавших и готовящихся к полету. Они находились в это время в ЦУПе, слышали голос терпящего бедствие Волынова, ясно понимали, что происходит и к чему все идет. Внимая его бесстрастному комментарию о происходящем («Корабль идет к Земле выходным люком. Возрастают перегрузки в нестандартных направлениях. Вижу, как языки пламени лижут стекла иллюминатора…»), все напряглись, сопереживая своему товарищу. Одних колотила дрожь, у кого-то на глаза навернулись слезы, но никто ничего не мог сделать, – только ждать и надеяться.

Среди этой группы находился член отряда космонавтов Михаил Бурдаев, тоже готовившийся к своему полету и прекрасно понимавший, что подобное в космосе может произойти с кем угодно, в том числе и с ним. Однако происшедшее с Волыновым никоим образом не повлияло на его желание лететь в космос. Более всего в поведении гибнущего товарища его поразило то, что, прекрасно зная об очень близкой и неотвратимой смерти, Волынов не паниковал. Не кричал «Прощайте, товарищи!», «Умираю за Родину» или что-то в этом роде. Он видел в иллюминаторе солнечную батарею, которой уже не должно было быть, знал, что теплозащита у него за спиной, и корабль несется вниз не ею вперед, а титановым люком с резиновым уплотнителем (при входе в атмосферу сгорает за пару секунд!). При этом не хватался судорожно за детали аппарата, а вел репортаж без дрожи в голосе. Он до конца работал, несмотря ни на что! Выполнял свою миссию, зная, что его сообщения о происходящем очень важны для специалистов на земле.

Мог ли Михаил Бурдаев тогда предполагать, что через какое-то время сам он сознательно предложит свою жизнь для великого дела освоения космоса, но она никому не будет нужна?! Впрочем, об этом чуть позже. Сначала – история прихода в космонавты этого необычного человека.

Его путь в отряд космонавтов был довольно нестандартен и совершенно не связан с детской розовой мечтой о полете, что было бы не удивительно в то время. А связан оказался с его профессией.

После первых полетов людей на орбиту Земли в Советском Союзе довольно быстро научились делать специальные космические аппараты для военных целей. Стало совершенно ясно, что это направление в освоении космоса способно вывести страну на совершенно новые горизонты в области обороны. Появилась необходимость проведения на орбите соответствующих разнообразных экспериментов. Их заказывали и разрабатывали в различных военных НИИ, а выполнять во время полетов приходилось пилотам и летавшим время от времени туда инженерам космической техники. И вот кому-то из высоких начальников пришла в голову весьма светлая мысль: «Чем учить сложным военным экспериментам пилотов – людей случайных в этой области, – не лучше ли послать в космос тех, кто к этому ближе стоит? Послать военных ученых, подготовив их по программе космонавтов».

Так в 1966 году в войсках ПВО СССР был проведен отбор научных сотрудников в отряд космонавтов. Наш герой работал в это время в одном из НИИ ПВО страны, где ковали космический щит Родины. Занимался космической баллистикой и ни о каком полете за пределы планеты не помышлял. Получив приглашение на этот необычный конкурс, он не верил, что пройдет его, и отправился на первичный медицинский отбор только для того, чтобы проверить свое здоровье. Медицинская комиссия проводилась в два этапа. После первого Бурдаеву сказали, что он «временно негоден», вырезали зачем-то гланды и вернули в институт. Однако, через некоторое время в НИИ пришло письмо из военного госпиталя с недоумением – почему это Бурдаев не приезжает на второй этап медицинского отбора? Его вызвал начальник института и строго потребовал объяснений.

– Не хочу я быть космонавтом! – чуть ли не на колени упал подчиненный. – Зачем мне это? У меня прекрасная тема в институте, хорошие перспективы по работе: я уже старший научный, вот-вот получу отдел. Ну, куда мне в космонавты с ростом 183 и весом 93 кг, кто меня туда возьмет?

– Да ты что! – взорвался начальник. – На все войска ПВО нашли только трех таких пригодных по здоровью, а ты отказываешься…

В общем, задумался Бурдаев крепко. Раскинул все свои карты, возможности. Обнаружил на руках одни козыри: классное образование, опыт работы по космической тематике, научная степень и ученое звание в этой области. А еще, как выяснилось, и крепкое здоровье. То есть по всем параметрам именно ему лететь в космос. И он решил воспользоваться таким раскладом звезд и карт. Но с самого начала условился со своим руководством: полтора года подготовки, полет на орбиту и… назад в институт. Начальство согласилось.

Эх, знал бы блестящий военный специалист Михаил Николаевич Бурдаев на что идет?! С первых дней он и немногочисленные его коллеги увидели, что все в отряде космонавтов не так, как представлялось со стороны, как пишут в газетах. Началось с того, что пришедшие до них в отряд претенденты на полет заявили: мы пришли раньше, мы раньше и полетим – это негласный закон тут! Бурдаев взял на себя смелость возразить от имени новичков:

– Нет, должно быть иначе. Кто окажется лучше готов, лучше покажет себя на тренировках, тот и имеет право лететь в первую очередь. Я не собираюсь стоять в очереди за полетом, как за колбасой в магазине. Мы здесь все делаем работу государственной важности, поэтому давайте вместе трудиться, совершенствоваться и конкурировать по делу, а не заниматься хождением по начальству, анонимками и тому подобным…

Увы, аналогично мыслящих в отряде оказалось очень мало. Несколько лет спустя, уже достаточно насмотревшись на творящиеся кругом интриги и несправедливости, он откровенно сказал о своей позиции чуть ли не самому главному человеку, от которого зависело, кто полетит, а кто нет – помощнику главкома ВВС по подготовке космонавтов Николаю Каманину. Тот столь же честно ответил:

– Я тебя хорошо понял. Но таких, как ты предлагаешь, в отряде я найду от силы 2–3 человека. Куда остальных-то дену?

– Николай Петрович, жизнь суровая и серьезная штука, – возразил Бурдаев. – И если не тянешь, то уступи место. Найдутся более достойные.

– Нет, – решительно подвел черту Каманин, – так не будет…

Конечно, Бурдаев мог в любое время уйти из отряда, вернуться в институт и продолжить там научную работу. Но когда набираешь такой разгон, нацеливаешься на такое большое дело, как полет в космос, то очень трудно резко сворачивать в сторону, а тем более, идти назад. К тому же возвращаться, не выполнив космическую миссию, для которой его призвали, было сродни признанию поражения. И, вообще, он не видел причин уходить из отряда космонавтов. Ведь он не был болен, слаб или в чем-то хуже других. Правда, дважды его пытались списать по состоянию здоровья, но он отчаянно боролся и выходил победителем. Главное же, он еще верил, что истина восторжествует. Тем более что начиналась наша лунная программа, и в случае удачи он мог рассчитывать на место в этой интереснейшей космической экспедиции.

Но надо все-таки понять, с чем, с какими такими мыслями пришел в отряд космонавтов Михаил Бурдаев – быть может, тогда станет понятно, почему так не вписывался он в сложившуюся там систему взаимоотношений и почему так и не состоялся его полет?

Специалист по космической баллистике, Бурдаев много лет занимался тем, что пытался разработать практическую, летную небесную механику для пилотов кораблей. Чтобы подготовленный таким образом человек мог взять ее на вооружение, лететь в космос и работать там подобно пилоту или штурману самолета. А то ведь у нас просто нет в космических полетах штурманов. Летаем в космосе по принципу известного литературного героя Митрофанушки, которого мама наставляла примерно так: «Зачем тебе, сынок, географию учить – тебя извозчик довезет». Кстати, один из космонавтов после полета заявил: «Недостаток подготовки – нас в отряде не учили географии…».

А был еще случай, едва не закончившийся трагедией. Два наших известных космонавта, герои, получили во время полета на борт радиограмму на коррекцию орбиты, состоящую их двухимпульсного маневра. И в ней оказалась элементарная техническая ошибка, указывающая один из импульсов в противоположном от нужного направлении. Любой летчик на самолете обнаружил бы подобную грубую ошибку моментально, поскольку прекрасно понимает, что делает. И либо уточнил бы все у руководителя полетов, либо сам изменил команду. Космонавты же летают очень абстрактно – законы небесной механики пока еще от них далеки. Большинство из них, даже бывшие летчики, не ощущают космический полет, как ощущает его пилот истребителя. И эти космонавты спокойненько отработали коррекционный импульс двигателя… не в ту сторону. Хорошо, он был всего-то величиной 5 метров в секунду, и, быстро заметив ошибку, ЦУП ее тут же исправил. А если бы дали 50 метров в секунду?! Этих космонавтов пришлось бы искать на половине дороги к Марсу!

Он прекрасно понимал, что вся околоземная космонавтика с позиций даже масштабов глобуса – не более чем елозанье брюхом по Земле. Вот полет к Луне да еще с высадкой на ее поверхность – это настоящая космическая миссия, требующая иной баллистики, иной подготовки.

Вообще Луна в космической одиссее Бурдаева занимала особое место. Когда шли лунные полеты американцев и весь мир, кроме Китая и СССР, затаив дыхание, следил за ними по прямым трансляциям из США, наших космонавтов возили по ночам в Останкино. И там, в специальной комнате, они тоже приобщались к победам землян в космосе. Со смешанными чувствами зависти, восхищения и возмущения от того, что это довелось делать не им. А в начале 70-х годов в Звездный городок приезжал один из героев тех полетов – Ф. Борман. Каманин попросил навести о нем справки, чтобы понять, кому его встречать, и весь отряд космонавтов бегал по знакомым и библиотекам. Оказалось, что этот участник лунных экспедиций имеет еще и две ученые степени, семь сбитых советских истребителей в Корее да 700 часов космических полетов! И кому же выходить к нему навстречу, чтобы соответствовать по учености и космическому налету? Таких в нашем отряде не было. Отрядили космонавтов Берегового и Феоктистова – пилот и инженер, которые по сумме этих показателей хоть как-то уравнялись с американским гостем.

Бурдаев искренне удивлялся нелепостям, которые творятся в нашей пилотируемой космонавтике. Например, зачем мы тянем полеты до года и более – якобы, готовимся к межпланетным экспедициям, но там ведь человека ожидают совсем другие условия, там нужна другая подготовка.

Эти и другие недостатки нашей космонавтики прекрасно видел Михаил Бурдаев, честно пытался их исправить собственным участием и, конечно же, иногда откровенно говорил о них. Той же насущной необходимости участия штурманов в космическом полете, соответствующему обучению будущих космонавтов он даже посвятил подробное выступление на одном из собраний в отряде. Но ровным счетом ничего не изменилось. Разве только его собственный полет отодвинулся чуть дальше, чем даже в то время, когда он только пришел в Звездный городок. Ему еще раз дали понять в отряде, что он может расти до любых профессиональных высот, до самого высокого уровня готовности, а будет все дальше и дальше от своей цели, поскольку такие самостоятельные и инициативные сейчас не нужны.

Впрочем, в какой-то момент Бурдаев оказался очень близок к полету. Связано это было с… чужой диссертацией. Многие наши космонавты-герои после завершения пилотской карьеры обзаводятся степенями. Не всегда, однако, диссертации их становятся плодом исключительно собственной работы. Бывает, герой-соискатель не знает не только темы своей работы, но и тех, кто ее писал. Бурдаев принципиально отказывался помогать обращавшимся к нему искателям легких путей к ученым степеням. Не исключено, что сия принципиальность сыграла свою роль в отлучении его от космического полета. Но один раз его обманули. Пришел хороший приятель, работавший в одном из отделов Звездного городка, и попросил написать для него часть отчета по научно-исследовательской работе. По-дружески попросил, и Михаил Николаевич не смог отказать. А потом нашел свой материал в диссертации очень известного космонавта-героя. Через две недели после сдачи работы он был включен в экипажную подготовку – это всего один шаг до полета. Но, увы, опять чем-то не вышел перед начальством.

Шел уже десятый год его пребывания в отряде космонавтов. Хлебнув всяких гадостей и подлостей, Бурдаев держался с большим трудом. Жена порой не понимала, что вокруг происходит, что творится с ним. Сам-то он уже ясно осознавал, что в этом бедламе, куда его занесла судьба, в этой не борьбе даже, а в свалке без правил ему к своей цели не пробиться. Тем более, если он явно вылезает из общей мерки и не умещается в прокрустово ложе понятия «советский космонавт».

А ведь он очень многим пожертвовал ради гипотетического полета в космос. Не считая того, что ушел из НИИ в самый перспективный для себя момент, еще отказался – уже во время нахождения в отряде космонавтов – от предложения пойти в школу летчиков-испытателей. Когда Герман Титов уходил из отряда в Академию Генерального штаба, то звал с собой и Михаила Бурдаева. Тот снова отверг заманчивое предложение, хотя попадание туда – прямой путь к генеральским звездам.

– Я хочу лететь в космос, – упрямо ответил Бурдаев на предложение Титова.

– Думаешь, полетишь? – удивленно спросил тот.

– Надеюсь.

– Ну, надейся, надейся…

Понять состояние человека, оказавшегося в его положении, очень трудно, почти невозможно, не зная, что представлял собой отряд космонавтов того времени. Нет, не только блестящая «кузница советских космонавтов», как его подавали в печати и по телевизору, а еще и сообщество очень разных людей, собранных сюда для конкретной высокой цели – покорения космоса. Покорения, которое очень часто шло не ради постижения истины, новых достижений в науке или технике, а по идеологическим мотивам. А в них, как известно, не только справедливость, но и сама человеческая жизнь нередко отходят на второй план.

Когда в феврале 1992 года, сдав госэкзамены и получив квалификацию космонавта-исследователя, покидал я Звездный городок с полным пониманием того, что журналистская космическая одиссея завершена и мне от Земли не оторваться, признаюсь, было очень тягостно. Думал, хуже не бывает. Но испытываемые мною гнетущие чувства меркли рядом с теми истинными человеческими трагедиями, которые поджидают здесь человека, решившего посвятить этой высокой мечте жизнь, но по не зависящим от него причинам так и не полетевшего в космос.

Многие из них – мужественные люди и уникальные специалисты – были готовы на любые тяготы и жертвы ради этого полета, ибо он, как мало что другое, способен раскрыть все профессиональные и человеческие качества пришедшего в космонавтику человека. Но они оказывались совершенно беспомощными перед главной пыткой нашей космонавтики – ожиданием заветного полета годами и даже десятилетими. Ожиданием без твердых гарантий его осуществления, видя, как летят в космос другие, обладающие чаще всего качествами, отличными от профессиональных. Когда в первую голову играют роль идеологические, социальные заказы или умение претендента найти общий язык с начальством и быть послушным.

Так уж сложилось в нашей пилотируемой космонавтике, что все, имеющие к ней отношение люди, резко делились и делятся до сих пор на два класса. Летавшие – не летавшие, герои – не герои. Независимо от лет, проведенных в отряде космонавтов, человеческих и профессиональных качеств, первым всегда было: звезда Героя на грудь, масса льгот, мелькание на телевизионных экранах и страницах газет, зарубежные поездки, гарантированные продвижения по службе и в прочих сферах (в том числе и политических). Вторым – безызвестность, раненое самолюбие, существование в профессии «космонавт», но в то же время, фактически, вроде и не космонавт.

От внешнего разделения никуда не денешься – раз есть вершина пирамиды, которая видна издалека, то есть и масса невидимой, но поддерживающей ее породы, без которой самой вершины никогда не было бы. И в космическую эту пирамиду входят не только готовившиеся, но так и не слетавшие в космос пилоты, инженеры, врачи или журналисты. А еще и разработчики, строители космической техники, инструкторы и испытатели, сотрудники ЦУПа… В общем, сотни и тысячи людей, без которых невозможен полет одного человека. Потому и стоит он так дорого, и ценится так высоко. И основная часть этих людей прекрасно все понимает, но глупое это разделение, производимое золотым пятиконечным значком на груди, все же остается. Остаются, к сожалению, и серьезные социальные и моральные разделения слетавших и неслетавших космонавтов на героев и не героев.

Слов нет, есть космические подвиги, которые без оговорок достойны высочайшей награды родины. Несомненно, полет первого в мире человека. Наверняка первый выход за пределы корабля. Возможно, реанимация «умершей» орбитальной станции. Конечно, героическая гибель при исполнении своего профессионального долга в космосе… У нас же повелось развешивать высочайшие награды, звезды десятками, пачками – всем, кто удостоился самой по себе великой чести стать представителем человечества за пределами планеты. И нашим, и чужим (из ушедшего уже в прошлое соцлагеря), а в иных случаях и по нескольку звезд на одну грудь. Как-то незаметно мы проскочили тот рубеж, когда работа в космосе уже десятков людей перестала быть постоянным героизмом, а перешла в разряд пусть еще не массовой, но нормальной профессиональной деятельности. И надо было признать, что далеко не всякий полет тянет на высшую награду – для различных подвигов и просто успешных действий на орбите есть различные же и знаки отличия: например, ордена «За личное мужество», «За заслуги перед Отечеством», «Дружбы народов» или всевозможные медали. Скоро, глядишь, полстраны побывает в космосе – звезд-то золотых на всех точно не хватит!

Впрочем, я опять далеко ушел от своего героя, который, к слову сказать, мечтал вовсе не о генеральских или геройских звездах и не за ними пришел в космонавты. Михаил Бурдаев мечтал о тех самых настоящих звездах, которые когда-то натолкнули великого философа Эммануила Канта на одну из потрясающих земных мудростей и которые заставляют любого человека восхищенно смотреть в ночное небо. Которые неотвратимо манят к себе. И вот ради этих звезд Бурдаев был действительно готов на все.

А надеяться же практически было уже не на что. Себя он переделать не мог. К тому же перспективная поначалу наша лунная программа, участником которой он значился, потихоньку умерла после нескольких взрывов лунных ракет-носителей и шумных успехов американцев. Стало определенно ясно, что наших технических возможностей хватает только для полета до Луны и в лучшем случае для прилунения. И не более! Потому на первый план выходила программа освоения Луны беспилотными аппаратами – луноходами…

Новая идея созрела в душе и голове Бурдаева как-то совершенно естественно и закономерно. Созрела, когда он отчетливо понял, что ситуация с полетом для него совершенно безысходна, а время его, и без того крайне ограниченное, уходит безвозвратно. И вот на одной из «волынок» – регулярном, по понедельникам совещании членов отряда космонавтов, где председательствовал тогда тот самый Борис Волынов, свидетелем драматического спуска которого наш герой когда-то стал, – в очередной раз живо обсуждалась проблема далеких полетов к Луне или Марсу. Окрашенная нашей технической невозможностью посетить иное небесное тело и вернуться назад. Михаил Бурдаев встал и спокойно сказал:

– Я готов лететь без возвращения на Землю. И говорю это совершенно осознанно, без рисовки или желания выделиться. Чем потом на пенсии гнить, лечить накопленные на этой работе болячки, лучше я серьезно сделаю свое дело в космосе и с чувством исполненного долга уйду из жизни…

Он был морально готов к любым крайним последствиям такого странного заявления. К тому, например, что его просто поднимут на смех. Или что вдруг воспримут серьезно и действительно отправят в дальний космический полет – к Луне или даже к Марсу. Ведь он, Михаил Бурдаев, и впрямь редкий в космонавтике специалист по баллистике. К тому же, за долгие годы интенсивного обучения, тренировок и работы в Звездном городке находился в прекрасной профессиональной и физической форме.

Надо сказать, что, осознанно готовый на «полет в один конец», он вовсе не собирался сдаваться на милость сложившимся обстоятельствам и черной бездне без боя. Опытный космический баллист, он прекрасно знал о так называемых «пертурбационных маневрах» космических аппаратов, когда взаимное положение планет может оказаться таким, что проходящий мимо них корабль дополнительно доразгоняется их гравитационными силами не хуже самого мощного двигателя – наподобие камня в праще. Все ведущие специалисты страны в этой области были его хорошими друзьями. Еще раньше, когда у Бурдаева появлялся шанс только приблизиться к космическому старту, друзья-баллистики совершенно серьезно заявляли: «Ты только взлети! А мы тебе так орбиту „вылижем“ – как для себя!» Хоть и выполняют эти специалисты свою работу на «все сто» перед каждым полетом, но известно же, когда для своего товарища делают – это же не сухая формальность, тут могут и на «все сто пятьдесят» сработать! И когда они вместе начинали думать о подобном далеком полете, то появлялись слабые надежды сыграть на этих гравитационных силах и вернуть корабль на Землю. Однако, Бурдаев ясно отдавал себе отчет, что все это хоть и красивые, желанные, но все же фантазии. И если вдруг неожиданная его идея будет принята, то лететь ему придется с билетом в один конец. И он был действительно готов к этому, был совершенно искренен в своем безумном, со стороны, порыве.

«Ведь я же потомственный военный, – снова и снова прокручивал он в уме мотивы своего решения. Солдат, профессионал, заранее согласившийся отдать, если потребуется, жизнь за то дело, которому решил служить и для которого смерть – не фантом какой-то, а реально возможный исход работы. Почти все религии мира призывают не бояться смерти, быть к ней готовым. И, наконец, есть еще профессиональная сторона – интересная задача, работа, которую можно сделать за этот полет. Не просто лететь, чтобы слетать и, прославившись, погибнуть – это полная глупость! – а исполнить перед смертью как можно более серьезное дело. Дело, которое много даст космонавтике, людям!»

Реакция на искреннее, выстраданное и серьезное заявление Михаила Бурдаева превзошла все его ожидания. В отряде пошли разговоры, что он занимается саморекламой, демагогией. Говорит так, точно зная, что его никто в ракету для такого полета не посадит. Пытается на чем-то неожиданном сыграть, получая таким образом дополнительную выгоду к пробиванию к космическому креслу и отодвигая с пути конкурентов.

Ей-Богу, никогда не поверил бы я в то, что в прославленном отряде советских космонавтов возможно такое – гнусные интриги, сплетни, идейное обворовывание товарищей, переворачивание с ног на голову истины ради космического полета – если бы на личном примере не столкнулся с подобным во время подготовки к полету нашей группы журналистов. У нас завершилось одно из весьма серьезных испытаний – двухсуточное зимнее выживание в тундре под Воркутой, которое я проходил в паре, «в экипаже» с украинским журналистом Юрой Крикуном. И вдруг одна из наших коллег начала всерьез рассказывать остальным, будто у нас с ним во время испытания настолько испортились отношения, что дело дошло до… драки. Ничего подобного и близко не было, а вот, поди ж ты, родилось почему-то в воспаленном мозгу конкурента и пошло гулять по отряду.

Так следует учесть, что это случилось уже в пору демократических преобразований в стране, когда наши люди стали себя ощущать куда свободнее, да еще происходило это в весьма либеральной журналистской среде. Можно только вообразить, что творилось в Звездном городке, в отряде космонавтов в худшие годы застоя – расцвета Советской власти! Когда в такой до предела закрытой структуре решался вопрос, кому стать Героем СССР, а кому прозябать в безызвестности.

Тогда, во время нашей космической подготовки, я просто рассмеялся на гнусную и глупую неправду. И позволил себе подыграть клевете, поддакнув, мол, «даже выколол в этой драке Крикуну один глаз – сами посмотрите!»… А что оставалось делать Михаилу Бурдаеву, который, как и многие другие в отряде, лучшие годы жизни положил на подготовку к своему космическому полету, стольким уже пожертвовал ради него?! И который не ради славы, благ или геройской звезды, а только ради служения своему делу готов был отдать и жизнь?! А к нему отнеслись как к карьеристу!

Чуть позже произошел случай, лишний раз объективно подтвердивший искренность намерений Бурдаева. В космосе затевался очередной сложный эксперимент, в котором необходимо было получить глубокие данные о физиологических изменениях в организме человека. В отряд космонавтов пришли медики и предложили: «Нужен кандидат на космический полет, но до него и сразу после возвращения на Землю мы будем вырезать из грудины космонавта по кубику костной ткани. Кто согласен?» Поднялся только один человек – Михаил Бурдаев. Но то было уже несколько иное, чем намерение лететь к Марсу или Луне, не возвращаясь назад. То была готовность к жертве ради полета, которого он ждал более десяти лет, но так и не совершил. Ситуация, когда ты многократно прошел подготовку к нему, абсолютно готов по всем показателям, но сидишь без дела. Тут он осознанно готов был жертвовать кусками собственного тела, чем угодно, лишь бы довести дело до конца – реализовать заложенное в себе за многие годы стремления к одной высочайшей цели. Вот так: вырезайте из меня куски откуда угодно, хоть вообще на части порежьте, но только дайте, наконец, слетать!

Похожее может испытать человек, готовящийся к первому прыжку с парашютом. Этому одновременно и опасному и очень желанному событию. Когда уже в небе стоит он перед открытой дверью самолета, настраивается, затаив дыхание, а инструктор вдруг отодвигает его в сторону и говорит: «Прыгать сегодня не будешь…». Увы, и этот эксперимент – этот его полет в космос по какой-то причине не состоялся.

…С доктором технических наук, профессором и академиком Российской Академии космонавтики Михаилом Николаевичем Бурдаевым мне довелось встретиться, когда он уже перешел из отряда в отдел, готовящий космонавтов к проведению в космосе научных исследований и экспериментов. Любимой своей баллистикой он тоже продолжал заниматься, но уже вне службы. Мы много говорили о нашей космонавтике, о ее ошибках и достижениях, прошлом, настоящем и будущем. Об экстремальных ситуациях в космосе и на Земле. Тут он вдруг вспомнил об одной из них, в которую попал однажды в небе.