История русской торговли и промышленности

Исходную точку торговых сношений Новгорода с Западом составляют набеги тех самых скандинавских викингов, которые проникли во всевозможные страны Запада и Востока и положили основание многим государствам, в том числе и русскому. Подобно тому как торговля повсюду возникла из военных действий, и новгородская торговля имела своей точкой отправления пиратские набеги норманнов. «Набеги как набеги, — говорит А. И. Никитский, _ стали мало-помалу выходить из употребления и уступать свое место торговым сношениям. Но исчезновение их было далеко не настолько полным, чтобы поле действия было совершенно очищено для торговли». Очень часто случалось, что в одних и тех же лицах соединялись промыслы пирата и купца, нередко случалось, что участники одной и той же компании грабили в одном месте и торговали в другом»{130}. Отзвуки этого явления мы замечаем еще долго и впоследствии в вечных и беспрерывных столкновениях между новгородцами и иноземцами, в каждый раз совершаемом ими ограблении другой стороны.

Торговые сношения скандинавских народов с Новгородом имели долгое время случайный характер, пока остров Готланд не стал центральным пунктом для северного купечества, в том числе прежде всего немецкого. Готландцы, а затем немцы, переселившиеся в г. Висби на Готланде, появляются в Новгороде со своими товарами, а в XII ст. Новгород вступает в непосредственные сношения с вендскими городами, прежде всего с Любеком, и они учреждают свою факторию в Новгороде{131}.

Наиболее важным источником для истории торговли между Новгородом и Ганзой являются торговые договоры, заключенные между ними, и прочие соглашения, имевшие место в связи с восстановлением мира и возобновлением каждый раз прерывавшихся торговых сношений. Не все эти договоры являются таковыми в полном смысле слова, многие из них представляют собою, скорее, проекты договоров. Лишь в некоторых из них имеются имена заключивших договор лиц, их подписи, печати, говорится, что на этом обе стороны целовали крест. В других случаях эти внешние признаки договора, действительно заключенного, отсутствуют. Иногда же из самого содержания документа видно, что он является только проектом, например из грамоты 1268 г., написанной на латинском языке, где немцы выговаривают себе различные права и обещают предоставить те же преимущества и новгородцам, приезжающим на Готланд. Но это обстоятельство мало меняет дело, так как, с одной стороны, и договоры в полном смысле слова нередко нарушались, как это можно установить на основании последующих жалоб, нарушались несмотря на то, что обе стороны на том крест целовали. А с другой стороны, и не утвержденные окончательно договоры свидетельствуют о том, какие требования предъявлялись и пожелания высказывались и в каких формах и условиях совершался товарообмен между немцами и новгородцами. Сплошь и рядом постановления таких проектов действовали в качестве обычного права, иногда на них даже ссылались, как на нормы, исполнение которых обязательно.

В договорах этих фигурирует всегда Новгород, но они распространяются и на Псков, как на его пригород; в более поздних соглашениях Псков назван нередко особо в качестве участника в соглашении. Со стороны немцев первоначально выступают остров Готланд и немецкая Ганза в Висби, позже наряду с ними появляется Ганза 73 городов, где на первом плане стоят вендские города, в особенности Любек. Хотя купечество Висби и не исчезает, но все же Любек оттесняет его на задний план. Наконец, постепенно присоединяются и мало-помалу становятся на первом месте ливонские города: Дерпт, Ревель, Рига. В договоре 1392 г. впервые выступают на сцену вместе с «заморскими» и ливонские города, а в 1436 г. Дерпт и Ревель являются единственными представителями всех немецких городов в переговорах с Новгородом. В 1448 г. Любек предполагал и с своей стороны отправить послов для заключения нового мира с Новгородом, но затем отказался, и от имени Ганзы его заключили Рига, Дерпт и Ревель{132}.

Договоры появляются около XII ст., хотя, несомненно, торговые сношения начались уже раньше — ссылаются на более старые грамоты и соглашения, «на чем целовали отцы ваши и наши крест».

Прежде всего в каждом договоре устанавливается общий принцип, что обеим сторонам предоставляется право торговать и им никто не будет ставить препятствий в этом направлении, они могут торговать без стеснений, без насильственного захвата у них товаров. Это выражается словами «вольное торгованье», «путь чист», «без рубежа», «без пакости». Так, уже в первом договоре, заключенном между Новгородом и немцами и относящемся к концу XII ст. (около 1195 г.){133}, в самом начале (ст. 1) читаем: «Первое ходити новгородцю послоу и всякому новгородцю в немечьскоу землю и на Гоцк берег; такоже ходити немьчьм и штяном в Новгород без пакости не обидим никымже». Новгородцы здесь посещают не только «Готский берег», но и «немецкую землю», о которой впоследствии уже не упоминается, их плаванье обширнее, чем в следующие столетия; немцы же, напротив, «ходят» только в Новгород, о новгородских землях еще не упоминается. Но из дальнейшего видно, что уже в эту эпоху практическое значение права торговли новгородцев в немецких городах отступает на задний план, по сравнению с правом торговли ганзейцев в Новгороде. Именно в той же ст. 1 говорится далее: «Аще боудеть соуд князю новгородцкому Новегороде или немецкомоу в немяьх, а в том мироу ити гостю домовь без пакости; а кого Бог поставить князя, а с тем мира подтвердить, любо ли земля без мироу станеть».

Речь идет о князе, и хотя наряду с новгородским упомянут и немецкий, но такая взаимность в данном случае имеет мало смысла, ибо никаких князей в ганзейских городах не имелось и в дальнейших договорах между Новгородом и немцами о них не упоминается, а новгородскому князю, заключающему договор, всегда противопоставляется немецкая Ганза или купечество Готланда. Очевидно, имеется в виду только Новгород, пребывание немецких купцов в последнем, их торговая деятельность в Новгороде.

Приведенные слова «аще боудет соуд князю» Срезневский понимает в смысле распри между новгородским князем и населением, которая нередко имела место и которая, по договору, не должна была затрагивать немецких купцов{134}. Однако о внутренних столкновениях в других источниках нигде не говорится, напротив, как мы увидим ниже, постоянно указывается на то, что война Новгорода с другими, странами и областями, т.е. такая, где князь и народ общими силами ведут борьбу с внешним врагом, не должна затруднять свободного отъезда немецких купцов. Гораздо правдоподобнее поэтому толкование Владимирским-Будановым слова «соуд» в смысле Божьего суда — смерти{135}: со смертью князя, заключившего договор, последний не теряет своей силы, что вполне соответствует дальнейшим словам о необходимости возобновления договора с преемником умершего князя, иначе «земля без мироу станеть». Международные соглашения того времени (как в России, так и в Западной Европе) обязательны лишь для тех, кто их заключает, но не для государства как такового, почему при перемене правителей необходимо было возобновление договора{136}.

Предположение, что договор этот регулирует торговлю немцев в Новгороде, по сравнению с которой активная деятельность новгородцев в виде торговли в Готланде и на континенте отступает на второй план, подтверждается и другими постановлениями договора. Таковы, например, ст. 2 и 3, трактующие об убийстве посла и купца. Здесь говорится, правда, как о немце, так и о новгородце; но вира в 20 гривен за посла и в 10 за купца вполне соответствует постановлениям «Русской Правды», различающей убийство привилегированного и простого человека. Такова ст. 7, устанавливающая за насилие над женой или дочерью свободного человека 40 гривен в пользу потерпевшей и столько же в пользу князя. Опять-таки фигурирует только новгородский князь, который здесь выступает в качестве судьи (позже он уже не выполняет этой функции), так что местом действия является снова только Новгород. На пребывание немецких купцов в Новгородской земле рассчитана и ст. 12, упоминающая только о немце, который отправляется на своем судне домой, но ничего не говорящая о новгородце, возвращающемся обратно «оже придеть в своие лодьи в немецкой домовь»). А из ст. 1 мы можем усмотреть, что немцы посещают уже в это время не только Новгород, о чем упоминается в ст. 1, но и другие русские города. Там разграничивается тяжба, которая «родится» в Новгороде, от тяжбы «вычоие зиемли в руских городех». В каких городах, мы это увидим из последующих договоров; во всяком случае немцы ездят и за пределы Новгорода, и в этом случае Новгород слагает с себя всякую ответственность за все, что может там случиться с ними «оу тех своие тяжа прашати, искати Новогороду не надобе»), — обычная оговорка в те времена.

Является ли приведенный договор конца XII ст. действительным договором, т.е. формально принятым обеими сторонами, неизвестно — о целовании креста в нем не упоминается, печатей не приложено. На практике он имел значение договора: в соглашении 1260 г., действительно заключенном, к которому он приложен (в оригинале он не сохранился), о нем упоминается как о старом праве: «А се старая наша правда и грамота на чемь целовали отци наши и ваши крест» (договор 1260 г. ст. 8); возможно, что при заключении мира в 1201 г. это и было подтверждено.

Только что упомянутый другой договор, заключенный между Новгородом и немецкими городами около 1260 г.{137}, вызван жалобами Любека на несправедливости населения, совершенные по отношению к нему, т.е. над немецкими купцами в немецком дворе в Новгороде. С этими жалобами он обращается к Ревелю, который в ответ на это заявляет, что он верен Любеку и немецкому купечеству. Об этом насилии, очевидно, и говорится в ст. 3 договора 1260 г.: «А в Ратшиноу тяжю платили иесмы 20 гривен серебра за две голове, а третью выдахом». В этом случае (Ратша — уменьшительное от Ратислава) уплачена обычная вира за двух убитых, а третьего самого выдали новгородцы. Но в связи с этим установлены еще и другие статьи, которые должны предупредить новые столкновения и обеспечить беспрепятственный товарообмен между Новгородом и немцами.

Последний и здесь подтверждается в начале договора (ст. 1): «Новгородцм гостити на Гоцкыи берег без пакости, а немцьм и гтом гостити в Новгород без пакости и всемоу латиньскому языку на старый мир». В противоположность рассмотренному выше договору 1195 г. это соглашение предполагает поездки новгородцев только на готский берег, но не на континент. То же самое говорится в ст. 5 договора: «а новгородцьм в становищи на Гоцком березе без пакости в старый мир» — на Готланде новгородцы имеют «становище», т.е. торговое подворье, об их недвижимости на Готланде упоминается и в проекте соглашения с ганзейцами 1371 г.{138} Напротив, немцы, как видно из договора 1260 г., торгуют и на острове Котлине (ст. 5), и в Кареле (ст. б), причем новгородцы отвечают за путь от Котлина до Новгорода лишь в том случае, если он совершается в сопровождении новгородца «А что ся оучинить и с Котлинг до Новагорода или из Новагорода до Котлинг немецкомоу гости, оже без посла поидоуть, то Новоугородоу тяжя не надобе в старый мир»). Это обычное средневековое правило: город или государь принимает на себя ответственность за случаи ограбления купцов, если их сопровождает конвой (или они имеют заменяющие конвой конвойные грамоты); в этом случае купцам возмещаются понесенные ими потери.

Такое ограничение активной торговли новгородцев одним островом Готландом и, напротив, расширение деятельности немцев подтверждается и соглашением 1269 (1270) г. Мы имеем здесь два документа, из которых один составлен немцами, другой, являющийся как бы ответом на него, новгородцами — в каких пределах они были утверждены впоследствии, неизвестно. В четвертом договоре Новгорода с Михаилом Ярославичем от 1304 г. упоминается о посланиях немецким городам, скрепленных крестным целованием; быть может, это и было утверждение договора 1269 г.

Этот договор 1269 или 1270 г.{139} также трактует лишь о свободах новгородцев, посещающих Готланд, — им гарантируются те же права, что и немцам и готландцам в Новгороде. По-видимому, и ст. 23 о новгородском после, убитом за морем, имеет в виду путешествие в тот же Готланд, а не в какие-либо иные местности. Это толкование согласуется и со ст. 10, где говорится о долгах новгородцев только в Готланде. Наконец, о незначительной активной деятельности новгородцев свидетельствует то, что, как видно из ст. 1, они отправляются даже в Готланд на немецких судах, следовательно, собственных судов не имеют. Это указание крайне умаляет роль новгородцев в торговле. Все сколько-нибудь значительные торговые города того времени владеют собственными судами; при отсутствии их торговля с другими странами и городами немыслима.

В противоположность этому интенсивность торговой деятельности немцев растет. С конца XII ст. до 60-х годов XIII ст. она сделала значительные успехи; это можно усмотреть из сопоставления упомянутого договора конца XII ст. и договора 1269 г. В последнем немцы требуют, чтобы новгородцы принимали на себя ответственность за благополучное путешествие ганзейцев, начиная от острова Бьорко, новгородцы же согласны отвечать только за путь начиная от Котлина по Неве, Ладожскому озеру и Волхову. Сарториус-Лаппенберг и Андреевский объясняют последнее тем, что власть Новгорода над островом Бьорко в это время уже была слаба ввиду завоеваний шведов в Финляндии и появлении датчан у Наровы и т.д., так что они ручаться за безопасность в этих местах не могли{140}. В предыдущем договоре 1260 г. (ст. 5) упоминается только «зимний гость», т.е. немецкие купцы, которые приезжали осенью и оставались, как видно из постановления 1338 г., до последнего санного пути или до открытия первой навигации. В договоре 1270 г. наряду с «зимнем гостем» появляется впервые и «летний гость» (ст. 1 и 2), который может пребывать «до последней навигации или до первого санного пути»{141}. Это ограничительное постановление самой Ганзы, но вполне соответствующее характеру торговых сношений в ранние эпохи, когда иностранные купцы допускаются лишь на известный срок и по истечении его и по выполнении своих операций обязаны уехать обратно, постоянно же селиться им еще не дозволяется. Во всяком случае, присоединение теперь новой группы ганзейских купцов, которые ежегодно сменяют первую, свидетельствует о расширении торговли немецких городов с Новгородом. Последняя совершается теперь не только зимою, как это было раньше, но и летом, происходит в течение всего года.

Но в том же договоре имеется еще и постановление (ст. 16), содержащееся, впрочем, в одном лишь немецком предложении (латинской грамоте), согласно которому гости, отправляющиеся обратно из других областей к себе домой, обязаны уплачивать в пользу церкви св. Пятницы сбор в размере не свыше одной марки серебром. Немцы его ограничивают этими размерами, так как, вероятно, прежде взималось и больше. Никитский усматривает в этих гостях, едущих из «выше лежащих местностей» (de superioribus partibus terrae), торговцев, которые прибыли горой, но отправляются обратно не тем же путем, как обязывал раньше обычай, а морем на Готланд. Напротив, Бережков, как и Ризенкампф и Гётц, понимают под этими купцами гостей, ездивших в глубь новгородских владений и там закупавших такие товары, как меха или воск, которые обычно немцы приобретали в самом Новгороде. Там же они сбывали свои товары, становились, следовательно, конкурентами новгородцев, в особенности тех из них, которые сами посещали Готланд, «заморских купцов». В пользу общины последних, группировавшихся вокруг церкви св. Пятницы, такие иноземные гости и обязаны были делать упомянутый взнос. Последний являлся известным стеснением этой непосредственной торговли немцев с новгородскими областями — в сущности, торговля должна была происходить через руки новгородцев{142}.

О развитии немецкой торговли в Новгороде во второй половине XIII ст. свидетельствует и разнообразие и обилие постановлений, содержащихся в грамоте 1268 г. и договоре 1269 г., которыми они отличаются от договоров как 1195 г., так и 1260 г.

Если, с одной стороны, в 1268-1269 гг. находим ряд положений, которые встречались уже в предыдущих соглашениях, то другие впервые появляются теперь и затем повторяются уже в многочисленных переговорах между немцами и Новгородом и обещаниях, даваемых ими друг другу; есть и такие, которые имеются только в трактатах 1269 г. и позже не повторяются. При этом характерными являются те многочисленные или, во всяком случае, гораздо более детальные по сравнению с предыдущими требования, которые предъявляют немцы в 1268 г. и из которых видно, насколько усложнились торговые сношения, какие новые потребности и нужды они вызвали к жизни и в каких направлениях стало необходимым нормировать товарный оборот. Новгородцы соглашаются далеко не на все, делают контрпредложения, некоторые пожелания немцев оставляют без ответа — хотя это еще вовсе не доказывает, что эти требования их не были приняты, ибо окончательная форма трактата нам неизвестна, или что они фактически не были проведены все-таки в жизнь. Наряду с этим многие признанные обеими сторонами постановления, как показывают последующие факты, каждый раз снова и снова нарушались, им приходилось вновь подтверждать, но действовали они опять недолго — до следующего нарушения.

К таким вечно повторяющимся, но никогда не исполняемым заверениям относятся встречающиеся уже в предыдущих договорах постановления об индивидуальной ответственности каждого за долги или преступления и о недопустимости захвата имущества, принадлежащего другим лицам, не причастным к делу. Вообще возникающие споры и тяжбы не должны препятствовать отъезду иностранных гостей — не должно быть репрессалий, «рубежа не чините», а «знати истцу истца», «гостя в том не порубати и не грабити и товару у гостей не отнимати», как гласят многочисленные последующие заявления. И все же вся история русско-ганзейской торговли есть один сплошной захват русскими или немцами товаров посторонних лиц за убытки, действительно или якобы ими понесенные, непрерывный ряд насильственных действий, основанных на идее круговой поруки между лицами, происходящими из одной и той же местности или принадлежащими к одной и той же национальности.

Так, убийство новгородца Власия и ограбление его во время морского путешествия подало повод новгородцам к насилию над ганзейцами. Соглашением 1338 г. устанавливается, что дети и товарищи Власия не должны касаться немецких гостей и последним должны быть возвращены отнятые у них товары. Они должны иметь дело только с виновниками убийства и ограбления Власия Гинзом Вельтберге и Гербортом. Если эти лица окажутся в немецких или ливонских городах, то они должны быть задержаны и согласно «целованию креста», т.е. на основании прежних договоров, преданы суду{143}. Каждая сторона, следовательно, обязана задерживать виновных, если они попадут на ее территорию, их наказывать и возвращать отнятые у потерпевших товары. В одном послании Новгорода к Риге читаем: «Что наших братьев у вас убили, а товары их ограбили, за это бог вам судья. Если вы нашли разбойников, то судите их согласно крестоцелованию, дайте нашим братьям товары и разбойников, чтобы между нами не было речи»{144}.

В 1373 г. заключается новое соглашение на тех же основаниях по поводу столкновения между Новгородом и немцами, вызванного ограблением русских на Неве и у Стокгольма «взяле у нас товар перед Невою разбойники», «товар, что у Стеколме взяле»){145}. Следующий трактат, в котором выступает наряду с Любеком и Висби, также Рига в качестве представителя Ганзы, заключен в 1392 г. За ограбление русских в Нарве новгородцы захватили немецких купцов из Дерпта и других городов и передали их товары потерпевшим: «Те товар, что в Ругодиве (в Нарве) порубиле и против того товара повеле Новгород взяти товар своеи братьи и посаднике и тысяцкий и весь господин велики Новгород повелеша товар дати своеи братьи». А между тем эти немцы были снабжены «опасными» грамотами, выданными им Новгородом за печатью посадника и тысяцкого. Ссылаясь на эти грамоты, представители немецких городов при заключении мира добиваются возврата товаров немецким купцам.

Новгородцы пускай сами взыскивают убытки с жителей Нарвы: «Ведатися им самы с тыми истци своими купьци», «знати исцю исца»{146}. В том же договоре 1392 г. немцы жалуются на то, что в 1385 г. сгорел их двор в Новгороде и во время пожара было украдено в церкви много имущества немцев: «Двор их погореле и что у их Бжьнице пакость уцинилась»; новгородцы обязуются разыскать воров, наказать их и вернуть украденное. Однако, прибавляют они, если бы найти их оказалось невозможным, то Новгород за это не отвечает: «Аже найдуть что, того товара выдати немцем Новгороду по крестному целованию, или не найдуть, в том немцам измене нетуть»{147}.

В 1423 г. русские ограблены в устье Невы и отвезены в замок поблизости от Висмара, на что новгородцы отвечают арестом немецких купцов, а ганзейцы вслед за этим запрещают поездки в Новгород. Следовательно, новгородцы за вину одного делают ответственными всех, что ведет к перерыву в торговле{148}. То же произошло после убийства русскими в Нарве немецкого дворянина Гергарда Клеве — результатом было задержание в 1438 г. русских купцов в ливонских городах и вслед за тем немцев в Новгороде — немцы и русские одинаково нарушают высказанное сотни раз обещание. Вновь устанавливается, что «путь чист», хотя новгородцы, очевидно не доверяя немцам, в соглашении 1439 г. предоставляют право отъезда задержанным немцам лишь после того, как все русские купцы вернутся целы и невредимы со своими товарами из Ревеля и Дерпта в Ниеншлот{149}.

Как мало, в сущности, принцип индивидуальной ответственности проник в сознание людей того времени, видно из того, что наряду с высказываемым каждый раз требованием взыскивать убытки только с виновного и задерживать только его, в том же договоре 1269 г. (ст. 15) говорится о том, что в случае столкновения между новгородцами и «зимним гостем» летние гости за это не отвечают, и наоборот, то же выговаривается в отношении зимних гостей. Следовательно, все-таки предполагается групповая ответственность летних гостей или зимних гостей, и только стараются ограничить ее одной группой купцов, которая себя выделяет из прочих, чтобы распря не распространилась на всех немецких купцов, приезжающих в Новгород. В 1448 г. заключен мир между Ливонским орденом, с одной стороны, и Новгородом и Псковом — с другой. В связи с этим устанавливается, что в случае столкновений между орденом и Псковом не допускается задержания новгородских гостей, как и не должны страдать псковичи за вину новгородцев. Это положение повторяется и в соглашениях 1474, 1484, 1493 гг.{150} На принципе, что невинный не должен отвечать за виновного, настаивают, следовательно, уже не ганзейцы, а русские, но и они ограничиваются разграничением городов, установлением ответственности каждого города, но не отдельного лица,

Ганзейцы повсюду, где они торговали в эту эпоху, борются с этим правом репрессалий: за долги или преступления, совершенные одним из них, не должно производиться задержания других купцов из того же города, откуда приезжал виновный, ни захвата их товаров, а тем более за одного немца не отвечают все ганзейские купцы. Графиня Маргарита Фламандская в 1253 г. действительно установила, что во Фландрии немецкие купцы не отвечают своим имуществом за преступления, совершенные одним из них, а наказанию подлежит виновный и равным образом никто из них не ответствен за долги, совершенные одним из немцев во Фландрии, если он не является главным должником или поручителем за должника. Если немецкий купец бежал и тем самым избежал наказания, то другой не должен за это страдать. Однако фламандцы не отказывались от репрессалий по отношению к немцам, если на родине последних (а не во Фландрии) нанесен ущерб фламандцу. В 1267 г., например, г. Гент захватил имущество находившегося в его пределах саксонских купцов на том основании, что несколько гентских купцов лишились своих товаров вследствие разбойного нападения на них в Саксонии{151}. В последнем случае мы имеем аналогию действиям новгородцев в тех случаях, когда они за ограбление русских купцов в Нарве или на Неве задерживают немцев в Новгороде, с той только разницей, что там отвечают лишь земляки виновных — саксонцы, а не все ганзейцы, находящиеся во Фландрии, новгородцы же такого различия между отдельными группами немецких купцов не проводят.

В привилегии, выданной ганзейцам датским королем Вольдемаром III в 1326 г., говорится также, что никто не должен лишиться своего имущества за преступления, совершенные другим. Соглашение между герцогом Гаконом Норвежским и Любеком в Тенсберге 1294 г., впрочем, ограничивает индивидуальную ответственность тем случаем, когда город, из которого происходит виновный, привлечет его к ответственности. Однако, ссылаясь на то, что право жителей данной страны не охранено, можно было нарушать правило об ответственности одного лишь виновного лица{152}.

Отказываясь отвечать за вину или за долги своих соотечественников, ганзейцы во Фландрии в то же время требовали, чтобы фламандские города принимали на себя ответственность за действия своих подданных, нанесших ущерб ганзейцам, притом за все действия, совершенные фламандцами как на суше, так и на море, т.е. и на территории графства, и за пределами его. Города Брюгге и Ипр соглашались возмещать убытки, нанесенные ганзейцам их жителями, а в 1378 г. съезд ганзейских городов потребовал от графа Фламандского и трех городов (Брюгге, Ипра и Гента) возмещения ущерба, причиненного ганзейцам во фламандских водах, вследствие убийства и ограбления немецких купцов. Как мы видели, Новгород на столь широкие требования не соглашался, заявляя, что, поскольку награбленное имущество и грабители не могут быть найдены, Новгород за это не отвечает, и того же принципа держались ганзейцы в соглашениях с Новгородом.

Другим обстоятельством, подававшим повод к насилиям над иностранными купцами, являлась в те времена война, война данной страны или города с другими местностями вообще и с родиной купцов в особенности. В последнем случае купцам, во всяком случае, грозило задержание и отнятие товара — это было своего рода предвосхищение той добычи, которая приобреталась в самой воюющей стране. Но и в случае войны с какой-либо третьей страной ведущий ее город или государство могли усмотреть опасность в пребывании иностранцев, прекратить их торговую деятельность, изгнать их и даже захватить их товары, могли заставить иностранных купцов принять участие в походе.

Необходимо было обезопасить себя от всех этих возможностей и в особенности была заинтересована в этом Ганза ввиду широкого поля деятельности своих купцов, посещавших всевозможные страны и города, где всегда могла возникнуть война с какой-либо из немецких областей или с третьим государством — в Средние века состояние войны составляло нечто обычное. Для ганзейцев это существенно было еще и по той причине, что наряду со свободными имперскими городами в ганзейский союз входили и такие города, которые в большей или меньшей степени были подвластны различным князьям, и достаточно было столкновения между той страной, где они торговали, и одним из этих князей, чтобы ганзейские купцы и лично, и имущественно понесли сильный ущерб; война с императором могла повести к таким же результатам. Поэтому их требования обыкновенно заключаются в том, чтобы в случае возникновения войны между данным государством или городом и кем-либо иным им предоставлена была возможность в течение достаточно продолжительного срока закончить свои дела и уехать домой.

Так, в Англии постановлением парламента 1353 г. установлен 40-дневный срок после объявления войны и оповещения иностранцев о необходимости покинуть страну, причем в течение этого времени купцам не будет чиниться никаких препятствий в отношении проезда или продажи своих товаров, если они сами пожелают их сбыть. Но этот срок может быть удлинен еще на 40 дней или, в случае необходимости, еще долее, если препятствием для отъезда купцов является противный ветер или какие-либо иные обстоятельства. Такой же срок определен герцогом Лотарингенским для Антверпена — 40 дней после публичного объявления, а также гарантируется право свободного возвращения после прекращения войны. В 1297 г. французский король Филипп предоставил немцам право беспрепятственной торговли в Брюгге, а на случай отмены этого права четырехнедельный срок для отъезда. В следующем году Любек добился у графа Фламандского грамоты, согласно которой в случае возникновения войны между Фландрией и императором или кем-либо иным, под властью кого оказался бы Любек, или, напротив, между Любеком и императором или кем-либо из немецких князей немцам гарантируется охрана личности и имущества во Фландрии. Если бы, однако, граф издал распоряжение об отъезде их из Фландрии, то им дается годичный срок. Позже, когда в 1307 г. граф Фламандский выдал привилегию на торговлю с Фландрией всем ганзейским купцам, этот срок был сокращен до 40 дней, хотя и тут допускается присоединение еще 40 дней в случае отсутствия кораблей или противного ветра, препятствующего отъезду. Но в начале XIV ст. ганзейцы находили и 80-дневный срок для отъезда слишком кратким, могущим нанести ущерб их имуществу, пожалуй, и жизни. Они старались добиться права оставаться в стране в случае войны и сохранять при этом те же права, что и в мирное время. Город Брюгге, к которому они обратились с таким предложением, согласился с этим, находя для себя выгодным, чтобы ганзейцы не покидали его стен и не прерывали своей торговли и в случае войны, но все же не решился предложить установления этой меры графу Фламандскому, а ограничился удлинением срока еще на 40 дней, так что получилось уже 4 месяца. Но в дальнейшем он все-таки стал всецело на их точку зрения, и в 1360 г. граф утвердил это постановление. Ганзейцам предоставлялась охрана жизни и имущества и во время войны, если бы они пожелали оставаться во Фландрии; отъезжающим же давался срок в 120 дней. Такое же право не покидать страну во время войны даровал ганзейцам в 1393 г. герцог Филипп Бургундский{153}. Однородные привилегии в пользу ганзейцев находим и в других городах. В 1349 г. шведский король Магнус разрешает Любеку производить торговлю во время войны, которую он ведет с русскими областями, в 1319 г. рюгенский граф Вицлав дозволяет штеттинским купцам не покидать его владений во время войны между ним и герцогом Штеттинским{154}. В первом случае речь идет о войне с третьей страной, во втором даже о военных действиях с тем государством, из которого происходят купцы, — и все-таки им не приходится уезжать.

Такое состояние являлось в то время идеалом для иноземных купцов, но, как мы видели, обычно им приходилось довольствоваться правом оставаться в стране в течение более или менее продолжительного срока, в течение которого они вынуждены были все же ликвидировать свои дела и затем покинуть ее. Даже во Фландрии только одни ганзейцы достигли этого идеала, тогда как англичане обязаны были оставить ее в 2 месяца, генуэзцы в течение 8 месяцев.

Обращаясь к положению ганзейцев в Новгороде, необходимо отметить, что и тут уже в латинской грамоте 1268 г. и в договоре следующего года (ст. 18) упоминается о том, что в случае, если бы возникла война или распря между Новгородом и соседними землями, это не должно составлять препятствий для гостей, ибо они ничего общего не имеют с войной, и, куда они пожелают отправиться, могут свободно идти, могут ехать водой или сушей (горой), насколько простирается господство Новгорода. В договоре 1338 г. перечисляются враги Новгорода: король Шведский, король Датский, Ливонский орден, капитул Дерптский, епископ Рижский, епископ Эзельский. В случае войны с ними немецкий гость никакого отношения к этому иметь не должен, ему дается чистый путь водой и сушей без всяких препятствий{155}. В соглашении 1371 г. к этим странам, воюющим с Новгородом, прибавлена Нарва и пропущен король датский{156}, а в соглашении 1392 г. среди врагов упомянуты и пираты. В последнем читаем: «А се которое орудье завяжется о в биде (в обиде) промежи ведкого Новагорода с вескем (с Свескем) королем или с велневицами или с пискупом Риським (епископом Рижским) или с пискпом Юрьевским или с пискупом Островським или с Ругодивьци (жителями Нарвы) или разбойнике на море, а то купцам не надобе»{157}. В 1406 г. Ревель требует «чистого пути» для немецких купцов и в том случае, если мир между Новгордом и магистром ливонского ордена нарушен и войска стоят друг против друга. И в соглашении между Ганзой и царем Иваном Васильевичем 1487 г., которым устанавливается мир на 20 лет, говорится, что война со Швецией, Ливонским орденом или Нарвой не должна затрагивать немецких купцов{158}.

Из приведенных соглашений, однако, не ясно, идет ли речь о свободном отъезде или же о праве оставаться в Новгородской земле и во время войны. Никитский толкует постановление 1269 г. в первом смысле, А. С. Мулюкин и Гётц — в последнем. Что купцы не должны иметь никакого касательства к войне, что им дается чистый путь водой и горой без всяких препятствий, насколько простирается владычество Новгорода, можно понимать по-разному. В пользу второго толкования как будто говорит то обстоятельство, что во всех этих документах нигде не указано срока, тогда как в случае, если бы им предоставлялось лишь право беспрепятственного выезда, должно было бы быть установлено время, в течение которого они обязаны закончить свои операции и покинуть Новгород, как это находим в других странах в такого рода случаях. Кроме того, если бы ганзейцы не добились в Новгороде того же права, как во Фландрии, в Бургундии и т.д., т.е. права оставаться в его пределах, они, несомненно, делали бы попытки достигнуть этой цели, не ограничиваясь одной возможностью покидать страну, а таких попыток мы нигде в источниках не замечаем. Поэтому более вероятно предположение, что во время войны между

Новгородом и другими странами ганзейцам давалась возможность продолжать свои торговые операции в Новгородской области и ездить в ее пределах, поскольку простирается владычество Новгорода. И тут характерно, что речь идет повсюду лишь о войнах Новгорода, которые не должны затрагивать ганзейских купцов, но нигде не упоминается о новгородцах, которые могли бы быть настигнуты войной в немецких городах, — доказательство слабости активной торговли Новгорода. На практике, впрочем, это постановление принадлежало также к числу мало выполняемых. Немцы неоднократно жаловались, что русские, отправляясь в поход, чинят им препятствия. А в то же время магистр Ливонского ордена во время многочисленных войн с Новгородом заставлял ливонских купцов прекращать торговлю с ним, хотя немецкие купцы и ливонские города просили не смешивать их дела с политикой ордена{159}.

В интересах личной свободы купцов устанавливается уже в договоре 1195 г. (ст. 13) положение: «Немчина не сажати погреб Новегороде, ни новгородца в немцех но иемати своие оу виновата». Такое освобождение должника от задержания и заключения в темницу и вообще неприменение этой меры в гражданском процессе повторяется затем в договоре 1269 г. (ст. 10): «Если новгородец сделает долг на Готланде, то его нельзя посадить в погреб; равным образом не должно делать сего в Новегороде немцам или готландцам». В латинской грамоте прибавлено, что в этом случае гость, обиженный русским, должен приносить жалобу тысяцкому и тиуну новгородскому, а новгородец, обиженный гостем, должен жаловаться ольдерману немецкому. Запрещение ареста находим и в позднейших соглашениях, например 1466 г., которое вызвано, вероятно, задержанием русских и насилием над ними в Ревеле и Дерпте. Но и это постановление едва ли выполнялось лучше, чем другие, приведенные выше, касающиеся свободы личности купца и его имущества. По крайней мере постоянно жалобы раздаются на то, что новгородцы вопреки договорам бросают в темницу немецких купцов, а немцы новгородцев. Но здесь высказан тот же принцип относительно неприкосновенности личности, что и в других ганзейских привилегиях. Так, во Фландрии было установлено в 1307 г., что в отличие от общего правила, согласно которому должник подвергался личному задержанию, ни один немецкий купец или слуга его не должен быть задержан за долг, если он представит залог или поручителя. В более ранней грамоте графини Маргариты Фламандской (1252 г.) ганзейцы и в случае личных столкновений или совершения некоторых преступлений (например, нанесения побоев) свободны от ареста при наличности поручителя или внесения суммы в размере предполагаемого штрафа. Привилегия шведского короля Магнуса 1278 г. освобождает немецких купцов от заключения в тюрьму или в оковы в случае наличности поручителей, если за совершенное действие виновному не угрожает отсечение головы или руки{160}.

Что касается самого суда, то для суждения по тяжбам между немцами и новгородцами образуется, по договору 1269 г. (ст. 11), во дворе св. Иоанна особый «гостиный суд» (placita hospitum), т.е. суд для иноземных купцов, именно смешанный суд из посадника и тысяцкого и представителей от купцов (немецких и новгородских), а также (по латинской грамоте 1268 г.) при участии ольдермана ганзейцев. Это повторяется и в жалобах немцев 1335 г., где говорится, что купеческий суд должен происходить во дворе св. Иоанна, а не в ином месте, в присутствии тысяцкого и двух немецких ольдерманов. Такой же смешанный суд встречаем и в других ганзейских привилегиях, например английских королей Эдуарда I 1303 г. и Эдуарда III 1354 г., брабантского герцога Иоанна 1315 г.{161}

Суд должен был в интересах торговли совершаться скоро; бесконечные процессы того времени совершенно не годились для купцов, они погубили бы всякую торговлю. Ганзейцы поэтому (как и другой торговый народ средневековой эпохи — итальянцы) всегда настаивали на быстром разрешении всяких споров. В статутах немецких городов читаем, что суд для гостей должен производиться «немедленно», «через ночь», т.е. на другой день, во всякое время; иногда установлено, что он может происходить даже ночью, в праздник, в любом месте, кроме церкви, бани и кабака, хотя бы и на улице, причем это относится именно к делам, возникающим по поводу долгов и движимостей, т.е. товаров, иначе говоря, именно к области торговли{162}.

Во Фландрии, согласно привилегии 1252 г., если немецкий купец задержан при отъезде, решение суда должно быть вынесено в трехдневный срок. В других фламандских постановлениях дела иностранцев подлежат разрешению в 3-8-дневный срок, независимо от того, явилась ли в этот срок противная сторона на суд или нет{163}. О «скором суде», о «немедленном и быстром разборе дела» читаем и в английских постановлениях относительно прав иностранных купцов 1303 и 1353 гг., как и в привилегии 1315 г. для иностранных купцов в Антверпене{164}.

Однородное предложение находим в латинской грамоте 1268 г. Укравший что-либо у немца в пути судится тиуном Ижорской области или Новгорода, в зависимости от того, где кража совершена; если же последний в течение двух дней не явится, то немецкие купцы имеют право прибегнуть к самопомощи, сами судить виновного, и это не должно быть им поставлено в вину, т.е. не должно последовать никаких репрессалий за самоуправство. Ганза, следовательно, добивается здесь тех же прав, которые ей были предоставлены в других местах, желает избежать волокиты в рассмотрении жалоб немецких купцов. Однако, как указывает И. Е. Андреевский, новгородцы не могли предоставить немецким гостям право судить преступника из русских, если не являлся тиун[7]. Поэтому в договоре 1269 г. просто говорится, что вора следует везти в Альдаген (Ладогу) или Новгород, смотря по тому, в какой части пути будет учинена кража, но о суде купцов ничего не упоминается. Нет в договоре и тех наказаний, которые налагаются в латинской грамоте за воровство. В последней установлено за маловажное воровство две гривны кун, за большее — наказание розгами и клеймение на щеке или 10 гривен серебра, за очень крупное — смертная казнь. Карамзин подчеркивает, что новгородцы не могли согласиться на такого рода наказание, ибо по русским законам вор откупался деньгами. В договоре о наказаниях за воровство не упоминается вовсе, но надо думать, что они заключались в вире, а не в телесном наказании или смертной казни, ибо и в последующих статьях того же договора, трактующих о нанесении ран или ударов и даже об убийстве (ст. 22-25), полагается уплата деньгами.

Другую группу постановлений составляют те статьи договора 1269 г., которые касаются немецких подворьев в Новгороде. Впрочем, таких статей весьма немного, гораздо больше их содержит латинская грамота 1268 г. Для своего гостиного двора немцы устанавливали особые правила, именуемые «скра», которыми определялся порядок разбирательства споров между немцами, наказания их за преступления, как и условия пользования двором и ведения торговых операций[8]. О немецких подворьях упоминается уже в договоре 1259 г. (ст. 5) — «а которых треие дворць впросили ваша братья поели, а тех ся несмы отстоупили по своиеи воли». Новгородский князь (Александр Невский) заявляет, что он великодушно отдал немцам просимые дворы, но надо думать, что они пользовались этими дворами уже раньше и это было лишь подтверждением прежнего обычая. С этими дворами, как всегда с подворьями иноземных купцов (фондако на Востоке), были соединены церкви, в данном случае католические, в которых, как наиболее безопасных местах, хранились нередко товары. Между тем новгородская летопись сообщает, что уже в 1152 г. сгорела «варяжская церковь», а в 1217 г. по той же летописи, при новом пожаре ее, сгорело большое количество товаров. Так что, по-видимому, подворье существовало уже в половине XII ст. В грамоте 1268 г. (ст. 9) немцы требуют признания за ними со стороны Новгорода права самоуправления — немецкий и готский дворы должны быть свободны и новгородцы не могут вмешиваться в постановления, касающиеся людей или товаров, вопросов купли-продажи. Дворы должны пользоваться свободой и в том смысле, что скрывшегося во дворе преступника никто не обязан выдавать. Эти положения, по-видимому, не были полностью признаны Новгородом — он всегда требовал выдачи бежавших туда преступников, как и вмешивался в различные дела подворьев. Что же касается разбора тяжб и иных столкновений между немцами, то смоленские договоры 1229 и 1250 гг. предоставляют им в этом отношении полную свободу; возможно, что и Новгород стоял на этой точке зрения.

Далее, между дворами немецкими на улице не должна быть терпима «неистовая забава, в коей люди бьются трекольем, дабы русские и гости не имели повода к ссорам». Речь идет, по-видимому, о старинных обычаях, сохранившихся на Руси еще с языческих времен и выражавшихся в разного рода игрищах, соединенных с драками, которые нередко кончались убийствами. И это постановление в договор не вошло. Но характерно, во всяком случае, что немцы требуют такого запрещения, чтобы избежать всяких возможных столкновений с новгородцами. Незначительное недоразумение могло ведь явиться исходной точкой для насилий, убийства и ограбления купцов и разрыва между Новгородом и Ганзой.

В связи с этим находится и другое требование немцев — не застраивать свободного пространства между немецкими дворами и двором Ярослава, как установлено, говорится в грамоте, князем Константином Всеволодовичем (в 1205-1207 гг.), а равно не занимать этих мест складами дров. Причина заключается отчасти в опасности пожаров при скученности построек или от загоревшихся дров, отчасти же вообще в желании отделить поселения немцев от новгородских жилищ и построек, создать своего рода свободную нейтральную черту между ними и устранить непосредственное соприкосновение. Как мы видим, не только немцы настаивали на этом, но еще раньше новгородским князем было издано такое распоряжение, на которое немцы ссылаются.

С этой точки зрения весьма существенной являлась ограда гостиного двора, которая отделяла поселение немцев от прочего Новгорода и устанавливала черту, где начиналась их фактория, куда доступ новгородцам был запрещен. Поэтому-то они придают большое значение устройству и сохранению ограды и праву ее чинить и обновлять в случае необходимости (в латинской грамоте 1268 г. ст. 13, 15). В ст. 13 договора 1269 г. установлена наказуемость на те случаи, когда кто-либо сломает ворота или ограду немецких дворов. В немецком проекте сломавший ворота или забор двора или пустивший в него стрелу или камень должен заплатить 10 гривен серебра — наказание высокое, такое же, какое полагается за убийство купца. Всякая порча ограды или ворот или бросанье стрелы или камня, будучи само по себе, быть может, преступлением небольшим, приобретает крупное значение, ибо является нарушением мира и неприкосновенности фактории. Новгородцы, однако, тут же (ст. 13 договора) прибавляют, что там, где выломана старая ограда, должна быть поставлена новая, но она не должна быть передвинута дальше, чтобы не было захвачено новое пространство. Новгородцы заботятся о том, чтобы немцы не расширяли своей территории.

Наконец, та же идея выражена в ст. 12 договора, в которой трактуются случаи наиболее резкого нарушения мира в виде похищения товара или насилия над купцами в пределах иностранной фактории (вся суть именно в последнем). В договоре говорится только о предании виновного суду, тогда как в латинской грамоте немцы идут гораздо дальше: вломившийся в немецкий или готский двор с оружием в руках платит 20 гривен серебра, т.е. сумму, полагающуюся за убийство привилегированного лица (посла, священника, ольдермана), а сообщники — 11/₂ гривны (то, что установлено за нанесение раны или увечья), сверх возмещения нанесенного убытка; если же не будет уплачено, то отвечают новгородцы. Эти наказания имеют место, если совершивший преступление не был тут же задержан. В последнем случае он подвергается расправе со стороны немцев, и начальство новгородское за него не вступается. Или же они могут предать его суду, и «тогда его должно наказать всенародно»[9].

Ряд статей договора 1269 г. (и латинской грамоты 1268 г.) дает нам картину того, как совершался транспорт немецких товаров в Новгород. Прежде всего мы узнаем (ст. 4), что ладьи, куда выгружались товары из морских кораблей для перевозки их по Волхову, нуждались в особых лоцманах, которые проводили их через пороги (существующие на Волхове и в настоящее время). Это должны быть «сильные и умелые люди», «добрые люди», в противном случае, как показывал опыт, ладьи застревали и гибли на порогах. Ладьи должны были транспортироваться на порогах «безостановочно», «немедленно», так как всегда возможно было нападение на суда. Бывали случаи, когда немцы подвергались ограблению «потому, что новгородцы не желали везти товаров в Новгород немедленно», как это было в начале XIV ст.

Во время поездки нередко ссоры и драки между немецкими купцами и русскими лодочниками. Договор (ст. 8) определяет, что если стороны вслед за этим примирятся, то на этом дело кончается, в противном же случае они должны явиться к судебному разбирательству перед тысяцким и новгородцами во двор св. Иоанна, где, как мы видели, вообще разбирались споры между немцами и новгородцами.

Спорным являлся вопрос относительно тех случаев, когда ладья потерпит аварию. Взгляды немцев и новгородцев на этот счет расходились. Конечно, и новгородцы не требовали, чтобы немецкий купец покрывал стоимость судна, но только они находили, что он должен уплатить полную наемную плату за ладью, и не только в том случае, если она потерпит крушение, будучи уже нагружена товарами, но и тогда, когда это произойдет на пути к месту погрузки. Они исходят, следовательно, из того, что договор найма действует уже со времен отхода судна из Новгорода. Немцы же заявляют, что они платить не должны, если ладья потерпела крушение, еще не будучи нагружена товарами; если же она уже приняла товар, то в случае аварии уплачивается только за пройденный с грузом путь. Кроме того, они не желали платить в случае несвоевременного прибытия ладьи к месту погрузки. В договоре получила выражение точка зрения новгородцев (ст. 7): если разобьется ладья, отправившаяся за товарами или нагруженная ими, то за ладью не должно платить, а за наем ее должно заплатить. Последнее понималось в смысле обязанности уплаты полностью за весь путь, хотя бы немецкий купец вовсе не воспользовался судном, ибо оно потерпело крушение, еще только отправившись из Новгорода за грузом. Это можно усмотреть из жалоб немцев от 1335 г. по поводу того, что новгородцы требуют «уплаты полностью за наем судов, погибших по дороге»{165}.

По прибытии судов в Новгород товары необходимо было перевезти на возах или перенести в гостиные дворы немецких купцов. Перевозчики товаров в Новгороде (ст. 9) получают с каждой ладьи за доставку к немецкому двору 15 кун, к готскому — 10 кун, а при вывозе товаров из Новгорода за перевозку до берега по полмарки с ладьи. Из того, что за перевозку товаров на немецкий двор уплачивалось в полтора раза больше, чем за доставку их на готский двор, Сарториус делает вывод, что последний находился ближе от берега, чем первый, и, следовательно, по его мнению, и возник ранее, чем немецкий, ибо раньше поселившиеся, вероятно, избрали наиболее удобное место{166}.

Во всех этих статьях, касающихся транспорта товаров, как мы видим, речь идет только о немцах в Новгороде, но ни словом не упоминается о перевозке русских товаров в немецкие города, причем с одной стороны фигурируют немецкие купцы, а с другой — русские лодочники, проводники на порогах, извозчики, в других источниках и переносчики товаров. По-видимому, Новгород не предоставлял немцам права пользоваться собственными средствами транспорта и своими людьми, желая сохранить исключительно за новгородцами и эту отрасль деятельности. Что это было так, можно усмотреть из того, что немцы не только возмущаются чрезмерно высокими требованиями, предъявляемыми им со стороны извозчиков и носильщиков в Новгороде, указывая на то, что русских купцов не обирают подобным образом в ливонских городах, но прибавляют к этому, что русским купцам в этих городах дается возможность транспортировать товары самим или при помощи своей челяди. Во время переговоров между Ревелем и Новгородом, происходивших в Дерпте в 1416 г., немцы настаивают на предоставлении и им этого права в Новгороде. В 1423 г. представители Новгорода, Любека и 73 ганзейских городов в конце концов добились того, что немцам было дозволено самостоятельно транспортировать грузы небольших размеров. Кроме того, они, как видно из латинской грамоты, могли держать лошадей для перевозки товаров сушей до Новгорода[10].

И в Дании в 1328 г. им было дано право пользоваться собственными повозками, а во Фландрии в 1360 г. было разрешено производить разгрузку товаров своими людьми, но вообще именно во Фландрии транспорт товаров и владенье буксирными лодками наряду со сдачей внаймы ганзейцам (и итальянцам) судов, амбаров, складочных помещений, квартир (и с маклерским промыслом) считался весьма выгодным занятием местного населения, которое производило эти подсобные к торговле профессии, предоставляя самый товарообмен всецело иностранцам{167}.

Еще до прибытия в Новгород, на пути туда — в Гестевельде (т.е., по-видимому, на Гостинопольской пристани), немцы обязаны уплачивать пошлину — столько, сколько платилось издавна, но не более (ст. 5). Немцы в своем предложении определяют точнее размер этого сбора, который устанавливается в наиболее примитивной форме — по количеству судов независимо от размеров их груза. Сбор составляет марку кун, но с судна, нагруженного мясом, мукой или пшеницей, — полмарки, а суда с прочими съестными припасами изъяты от обложения. Характерно, однако, что в других источниках нигде не упоминается об уплате пошлин немцами в Новгороде, в договорах же немцев со Смоленском 1229 и 1260 гг. установлена для них свобода от всяких пошлин, как это в виде исключения делалось для ганзейцев и в других странах. Поэтому Ризенкампф и Гётц считают возможным, что и в Новгороде они не подлежали никаким пошлинам, по крайней мере торговым сборам в тесном смысле — привозным, вывозным, рыночным. От последних, по их мнению, следует отличать весовой сбор, имеющий пошлинный характер[11], который, само собой разумеется, взимался и с немцев в Новгороде{168}. Однако, как мы увидим ниже, смоленский договор такого изъятия от пошлины не знает, да и вообще делать на этом основании вывод о свободе немцев от сборов в Новгороде едва ли возможно.

Из договора 1260 г. мы узнаем, что взвешивание пудами по просьбе немцев упразднено: «Поуд отложихом, а скалви поставихом по своиеи воли и по любви». Новгородский князь Александр Невский, заключивший договор с немцами, заявляет, что он сделал это добровольно и из особой любезности к немцам, хотя, несомненно, это было совершено по настоянию последних. Однако из ст. 26 договора 1269 г., как и из других соглашений, видно, что взвешивали все же не на немецкие, а на русские весовые единицы, применяя капь, обычную в Новгороде. Так что победа немцев, выразившаяся в постановлении 1260 г., была лишь частичная, заключаясь главным образом, по-видимому, в том, что они избавились от неудобных для них пудов, заменив их капями в 8 ливонских фунтов (как говорится в ливонской грамоте). По-видимому, и самые весы стояли на немецком дворе — латинский текст следует, очевидно, понимать в том смысле, что «товары, привезенные гостем, должны взвешиваться в гостином дворе, подобно тому как это делалось прежде на весовом дворе» (т.е. русском, где находились весы). Это соответствует постановлению договора 1260 г., но весовщик был, надо полагать, новгородец. В предъявляемых немцами требованиях назначенный весовщик должен целовать крест в уверение, что будет вешать одинаково для обеих сторон, а при взвешивании серебра гость может требовать вторичной поверки — очевидно, гости не очень доверяли весовщику и старались обезопасить себя от возможных с его стороны злоупотреблений. При этом в договоре 1269 г. (ст. 26) различаются весы и гири для серебра, с одной стороны, и для иных товаров — с другой, как это мы находим и в других местах, где торговали ганзейцы, — в Лондоне в 1309 г., в Дортрехте в 1359 г., в Брюгге. Всегда различаются большие весы для товаров и меньшие, но более точные, для взвешивания серебра, заменявшего монету; ввиду высокой ценности серебра нельзя было ограничиваться при взвешивании его огульным, приблизительным весом, как это было обыкновенно в те времена при взвешивании прочих товаров.

Во Фландрии, где ганзейцы вообще пользовались чрезвычайно широкими привилегиями, они не имели собственных весов (своего весового двора), но держали собственные нормальные весы и гири для проверки официальных весов, которыми все обязаны были пользоваться (жители, как и иностранцы, могли иметь в своих домах только небольшие весы с гирями до 60 фунтов). При этом и во Фландрии весовщики, как и маклеры, давали клятвенное обещание в том, что они не будут обманывать ни продавца, ни покупателя. Эту клятву они приносили при вступлении в должность в присутствии представителей от немецких купцов, что признавалось последними весьма важной привилегией{169}.

Этими постановлениями подтверждается то крупное значение, какое придавалось взвешиванию товаров в те времена, и не только на Руси, но и в Западной Европе. В большинстве случаев обходились еще без мер и весов, покупая и продавая товары на глазомер. Весы появляются первоначально, как и монета, только для рынков и на рынках, где совершались значительные обороты, причем они имели публичный характер, так же как и монета. Пользоваться собственными весами не дозволялось, всякий при продаже товаров обязан был прибегать к публичным весам, установленным местной властью, и к назначенным ею весовщикам. Это вызывалось тем обстоятельством, что все операции купли-продажи должны были совершаться публично, на рынке, в присутствии свидетелей, ибо только тогда можно было быть уверенным в том, что они происходят без насилия{170}. Но причина состояла и в том, что весы так же, как и самое устройство рынка, чеканка монеты для него и т.д., должны были приносить доход тому, кому принадлежал рынок. Наряду с рыночными пошлинами, доходом от чеканки монеты получался и весовой сбор, уплачиваемый со взвешиваемых товаров. Из устава князя Владимира Святого конца X ст. мы знаем, что меры и весы находились под надзором епископов, а в Новгороде главный доход церкви св. Иоанна Крестителя заключался в платежах за пользование мерами и весами, которые хранились в церкви и находились в управлении двух церковных старост{171}. Новгородцы и пользовались «локотем Иванским», принадлежавшим этой церкви. Равным образом в латинской грамоте 1268 г. немцы устанавливают, что нормальная мера длины должна храниться в немецком храме св. Петра.

Однако, несмотря на огромное значение, которое придавалось мерам н весам, требованию постоянной проверки их и замены испорченных гирь новыми, точности при взвешивании все же не получалось, ибо, с одной стороны, не было правильных гирь, а приходилось их нередко попросту заменять камнями, а с другой стороны, злоупотребления при взвешивании были весьма велики. В постановлении английского парламента 1353 г., касающемся иностранных купцов, говорится, что взвешивание должно производиться так, чтобы обе чаши весов были одинаковы и находились в равновесии и чтобы никто не трогал их при взвешивании ни руками, ни ногами, ни иным чем-нибудь. И немцы в Новгороде жалуются в 1335 г., что при взвешивании воска или иных товаров весовщик давит на чаши рукой или ногой{172}. Сообщается и о взятках, которые давались весовщикам.

Если в отношении весов немцы добились уже в договоре 1259 г. известных преимуществ, то ст. 20 договора 1269 г., согласно которой «кто, вступив с немцем или готландцем в торговые дела, испортит или растратит его товар, должен прежде всего удовлетворить гостей, а потом других, коим должен», хотя и является существенной привилегией для иноземцев, но такой, которая издавна существовала на Руси (она имелась, как мы видели выше, уже в «Русской Правде»), так что ганзейцам настаивать на ней и бороться из-за нее не приходилось. Новгородцы несомненно согласились на это постановление как само собою разумеющееся. К этому присоединяется, как видно из следующей статьи (21) договора, и потеря свободы несостоятельным должником, который «выдавался головою на продажу» немцу — отношения рабства между иностранцами и русскими были возможны в древнее время{173}. В латинской грамоте говорится в дополнение к этому, что заимодавец выводит на торг не уплатившего долга вместе с женой и детьми и волен увезти из Новгорода, если на торгу его никто не выкупит. Действительно, в 1284 г. князь Федор Ростиславич Смоленский выдает русского должника Армановича вместе с двором немцу Бирелю «выдал есмь Армановича и с двором немьцом»), причем на суде участвовали с ним вместе б бояр и 6 немцев{174}.

Однако, кроме рассмотренных нами вопросов, касающихся товарообмена, — вопросов о пошлинах, о взыскании долгов, о взвешивании товаров имелся в те времена, как мы видели, еще целый ряд других, которые должны были регулироваться торговыми договорами. Из того обстоятельства, что купцам предоставлялось право свободного приезда в страну, еще вовсе не следовало, что они могли производить торговые операции в любом объеме. Как мы указывали выше, торговая деятельность иностранцев ограничивалась в различных направлениях. Обыкновенно им не дозволялось торговать с другими иностранными или иногородними купцами, продавать товары в розницу, закупать их у местных жителей, в деревнях, тут же на месте перепродавать приобретенные товары и многое другое.

Как предыдущие договоры Новгорода с немцами, так и договор 1269 г. совершенно не касаются всех этих вопросов. Только в латинской грамоте 1268 г. немцы настаивают на том, чтобы им было предоставлено торговать с другими гостями, как в своих гостиных дворах, так и за пределами их, т.е., по-видимому, торговать с русскими купцами, приезжающими в Новгород из других областей. За пределы Новгорода, как упомянуто, немцы могли ездить, и установлено было, что возникающие там между немцами и местными жителями тяжбы должны решаться на месте и не касаются Новгорода. Об этих поездках немцев свидетельствует и сообщение новгородской летописи о нападении новгородцев на немецких купцов в Новоторжке в 1188 г. Но в данном случае немцы желают торговать с приезжими и в самом Новгороде, на что последний, надо полагать, не соглашался. Так, по-видимому, следует понимать исключение этого постановления в договоре 1269 г. Действительно, в 1424 г. двух немцев, пытавшихся купить у литвина меха, повлекли за это на суд к св. Иоанну, где они и были присуждены к заключению в оковы. Когда же затем, по взятии арестантов на поруки, немцы требовали от тысяцкого разъяснения, то тот, сославшись на недавно имевшее место взаимное подтверждение руководствоваться во всем стариною, отвечал, что, на основании старины нельзя торговать с литовцами.

Новгородцы крепко придерживались этого принципа; даже своим князьям они запрещали непосредственную торговлю с немцами. Уже в договоре 1270 г. читаем: «А в немецком дворе тебе торговать нашею братиею». Даже когда самостоятельность новгородцев приходила к концу, в договоре 1471 г., которым они признавали власть московского князя Ивана Васильевича, они еще выговаривают себе право исключительной торговли на немецком дворе. И точно так же, заключив союз с польским королем Казимиром IV в 1470 г., Новгород подтвердил еще раз запрещение торговли гостей между собою в отношении польских и литовских купцов и сохранил за собой посредничество в торговле с немцами, «а гостю твоему торговати с немци нашею братьею». На это правило, господствовавшее в Новгороде, ссылаются и жители Полоцка в 1405 г.: «А с новгородьци немецкому купцю торговати, а промежи ими ходити нашему полочанину, занеже нас новьгородци не пустят у немечькии двор торговати без своего новьгородца»{175}.

Между тем в других странах ганзейцам удалось добиться права непосредственной торговли с другими иностранцами. Такое разрешение дано им и в Англии в 1303 г., и в Голландии в 1358 г. (Дортрехт), и во Фландрии в 1360 г. Уже в 1252 г. немцы предъявили такое требование во Фландрии, а в 1280 г., когда они перенесли свое складочное место из Брюгге в Арденбург, они ссылались на то, что в Арденбурге им предоставлено право торговли с гостями. При возвращении их обратно в Брюгге они, по-видимому, были и здесь наделены этой привилегией. По крайней мере в 1304 г. Брюгге запретил иностранным купцам торговать между собой в розницу, из чего следует, что оптовая торговля между гостями была дозволена. На это указывает и грамота Брюгге, именно в 1282 г., т.е. по возвращении обратно всех выехавших иностранных купцов, предоставляющая англичанам это право. Между тем, признание за купцами одной национальности права торговать с другими иностранцами означало, в сущности, распространение его и на этих прочих иностранцев, с которыми они могут заключать торговые сделки. Наконец, в 1307 г. это право официально признано за ганзейцами графом фламандским (они могут продавать, покупать и вообще торговать между собою или с кем другим по всякому способу купли-продажи), а спустя два года его подтвердил и г. Брюгге для городской территории{176}.

В привилегии, полученной немецкими городами у норвежского короля Магнуса в 1285 г., говорится, что немцы «могут все закупать наряду с жителями места, куда они приехали, т.е. не только у горожан, но и у гостей и даже у крестьян», — им предоставлено, следовательно, право не только торговать между собою, но и вступать в непосредственные сношения с сельскими жителями, что обыкновенно в интересах местных купцов запрещалось{177}.

Таким образом, в этом столь важном в те времена вопросе обнаруживается существенное различие между положением ганзейцев в Новгороде и правами, предоставленными им в других странах. Что касается права производить розничную торговлю, которого они также всегда усиленно добивались, то Никитский полагает, что они обладали им и в Новгороде. Он ссылается на постановление самой ганзейской конторы 1346 г., согласно которому ученики на немецком дворе в клетях могут продавать перчатки парами, синюю пряжу на фунты (но не меньше), полотна и грубые сукна полуфунтами, но не меньше, серу — на гривенки, иголки — дюжинами, любекские иголки на сотни, четки — полдюжинами, сафьян — фунтами, пергамент — полусотнями{178}. Кроме того, в начале XV ст. немцы жалуются на то, что новгородцы нарушают старинный обычай, препятствуя им заниматься разносной торговлей на улицах{179}. Однако, в то же время нам известны и другие постановления, изданные самими ганзейцами для новгородского подворья и относящиеся (как и приведенное выше) к половине XIV ст., в которых говорится, что «никто не должен продавать холст иначе, как целыми кипами или кусками», и что «зарпещается кроить во дворе штаны и плащи или разрезывать сукно для продажи», т.е. (технический термин) продавать его в розницу. Меха должны закупаться в количестве не менее 1000, 5000, 250 штук. К этому прибавлено, что в случае нарушения запрещения розничной торговли купцы сами же пострадали бы от этого{180}.

При таких условиях едва ли можно говорить о предоставлении немцам в Новгороде права торговли в розницу. Напротив, английская грамота 1303 г. дарует им право «пряности и бакалейные товары по-прежнему продавать в розницу кому угодно». В 1366 г. им дозволена розничная продажа во Фландрии. С давних пор ганзейцы пользовались этим правом в Норвегии{181}.

И определенные пути были указаны немцам, как это соответствовало гостиному праву. Князь Андрей Александрович (около 1301 г.) в соглашении с представителями немецких городов заявляет: «Дахом им три пути горний по своей волости, а четвертый в речках, гости ехати без пакости на Божий руче, и на княжи и на всего Новагорода. Оже будеть не чист путь в речках князь велит своим мужем проводити ели гость, а весть им подати»{182}. Устанавливаются только четыре определенных пути сушей (горой) и один водой, где даются и провожатые для охраны (конвой). Об этих указанных путях упоминается неоднократно и в Новгородской летописи (в 1242, 1268, 1435 гг.). В 1346 г. Новгород запрещает ездить через Швецию, Пруссию, Курляндию, Эзель, допуская лишь путь из Риги, Ревеля или Пернова. Впоследствии (в соглашениях 1474, 1481, 1493 гг.) каждый раз подчеркивается, что в случае, если бы купец немецкий или русский заблудился и ненамеренно сбился с установленного пути, то следует указать ему правильную дорогу, но не производить над ним насилия и не отнимать у него товаров, что обычно делалось в случае езды неуказанным путем{183}. Из этих соглашений видно, что и русские в Ливонии обязаны были ездить определенными путями.

Во всяком случае, мы находим в Новгороде различные стеснения ганзейской торговли, от которых последняя была избавлена в других странах — в Англии, Норвегии, Фландрии. Причина заключается в том, что там ганзейцы пользовались гораздо большей силой и могуществом, чем на Руси. В Англии, как и в Норвегии, большую роль играла задолженность короля и аристократии немецким купцам, в силу которой и ради получения новых займов они вынуждены были соглашаться на всевозможные льготы, доходившие до того, что в Англии ганзейцы могли торговать не только с гостями в розницу, но и в селах непосредственно с крестьянским населением, совершенно обходя английское купечество, которое не могло развиваться при таких условиях; мало того, пошлины при вывозе и ввозе товаров ганзейцы нередко уплачивали в меньших размерах, чем сами англичане. В Новгороде мы не находим ни этих кредитных операций ганзейцев, ни того влияния князей и бояр, которое могло бы доставить иностранным купцам значительные выгоды. Власть князя была сильно ограничена, и, как мы видели, — даже торговать с немцами он не мог непосредственно, а должен был обращаться к посредничеству новгородцев.

Что касается Фландрии, то там условия в этом отношении были отчасти сходны с Новгородом, хотя и не вполне, но зато там местное население извлекало значительную выгоду из приезда немецких купцов (как и итальянцев), как благодаря возможности сбыта изделий широко развитой в то время во Фландрии шерстяной промышленности, так и вследствие производства ряда подсобных и торговых промыслов, которые находились в руках фламандцев. Таковы были профессии содержателей постоялых дворов и товарных складов, маклеров, нотариусов, корабельщиков, переводчиков и т.д., самую же торговлю в тесном смысле местное население всецело отдавало иностранцам. В Новгороде выгодное занятие сдачи иностранцам квартир и складов и содержания харчевен отпадало, так как немцы жили и хранили товары в своих гостиных дворах и в городе, во дворах русских селились, по-видимому, лишь в виде исключения. Морского порта в Новгороде ввиду его континентального положения не могло быть, что опять-таки лишало население многих существенных выгод, не было ни маклерского промысла, ни нотариусов. Оставалась одна лишь деятельность по перевозке товаров по Волхову и до гостиных дворов немцев, почему новгородцы, как мы видели, и монополизировали этот транспортный промысел. Но выгода получалась бы слишком небольшая, если бы новгородцы не сохраняли одновременно с этим в своих руках и посредничества в торговле между немцами и приезжавшими в Новгород русскими из других областей, как и вообще не старались бы по возможности удерживать торговые операции в своих руках.

В отличие от англичан, фламандцев, норвежцев новгородцы не прекращали и собственной активной торговли с немецкими городами. В то время как купцы других стран почти не выезжали за свои пределы, ибо ганзейцы вели с этим решительную борьбу, не допуская, например, приезда англичан в Норвегию, фламандских судов в Балтийское море, в отношении Новгорода они вынуждены были терпеть нарушение их монопольного положения. Это обусловливалось в значительной мере выгодным расположением Новгорода в отношении ливонских городов, которые вообще стояли несколько поодаль от прочих участников ганзейского союза, в частности от Любека и иных вендских городов, и вели отчасти самостоятельную политику. В эти находившиеся поблизости ливонские города и ездили новгородцы, тогда как их путешествия в прочие, более отдаленные местности, расположенные у Балтийского моря, по-видимому, скоро прекратились. Как мы видели выше, уже договор 1260 г. в противоположность договору 1195 г. упоминает лишь о поездках на остров Готланд, но не на континент, причем и тут новгородцам приходилось пользоваться немецкими судами за отсутствием собственного торгового флота. В этом отношении, следовательно, Новгород находился в равных условиях с прочими посещаемыми ганзейцами городами и местностями — в вендские города, как и в другие прибалтийские страны, никто из новгородцев не ездил, посредничество между ними принадлежало одной Ганзе.

Правда, новгородцы постоянно предъявляли немцам требование принять на себя ответственность за несчастные случаи или ограбление русских на море. Ревель в 1406 г., Рига в 1424 г., Ливонский орден в 1420 г. возражали на это, что от морских разбойников немцы так же страдают, как и русские, и отвечать за убытки русских «в открытых водах и морях они не могут».

Новгород и впоследствии настаивал на этом (в 1436 г., 1468 г.), и отказ немцев в последнем случае являлся одной из причин разрыва между ними и новгородцами. Только в соглашении 1487 г. эта цель отчасти достигнута. Согласно новому постановлению, в случае, если новгородцы потерпят убытки на море от жителей 73 ганзейских городов, эти города обязаны разыскать виновных и, если они будут найдены, казнить их и отнятое имущество отдать новгородцам. Если пираты не принадлежат к ганзейцам, то Ганза, узнав о месте пребывания их, сообщает об этом в Новгород и все-таки, если она в состоянии изловить их, обязана и в этом случае казнить их и отдать товары новгородцам. В свою очередь и новгородцы обязались поступать подобным же образом в случаях разбойных нападений на немцев, если грабители находятся в пределах новгородской территории{184}.

Из всего этого, казалось бы, следует, что новгородцы совершали и впоследствии, еще в XV ст., путешествия по морю. Однако едва ли это были поездки в вендские города и даже на Готланд. Без всякого сомнения, речь идет о плаваниях в Ригу, Ревель и прочие приморские ливонские города. Из источников нам действительно известно, что новгородцы ездили в эти города морским путем, наиболее удобным и наиболее дешевым в те времена, тогда как перевозка товаров сушей при ужасном состоянии дорог была почти немыслима. Да и переговоры в XV ст. велись уже исключительно между Новгородом и ливонскими городами Дерптом, Ревелем, Ригой, и ответ на предъявляемое новгородцами требование, чтобы немцы возмещали и понесенные на море убытки, дают каждый раз эти города, ибо только их и касаются претензии торговцев.

В эти города новгородцы действительно отправлялись, и не только в XIII—XIV, но и в XV ст. Это мы можем заключить прежде всего из многократных случаев ограбления новгородцев в Нарве и на Неве, которые подавали им повод к насилиям над немцами и о которых мы отчасти уже упоминали выше. В других случаях источники прямо сообщают о пребывании новгородцев, как и псковичей, в ливонских городах. Так, в соглашениях 1342 и 1376 гг. по поводу воска и меха, привозимого русскими купцами, упоминается в качестве мест сбыта его Дерпт, Рига и Ревель, а также Готланд. В 1406 г. Дерпт выдает новгородцам «опасные грамоты», т.е. охранные свидетельства для свободного проезда туда и обратно. В 1439 г. Новгород соглашается отпустить задержанных им немецких купцов лишь после того, как все русские купцы, захваченные в Дерпте и Ревеле, вернутся целы и невредимы со своими товарами в пределы Новгородской области. В 1461 г. новгородцы жалуются на насилие и ущерб, причиненные им в Ревеле и Дерпте, и, по-видимому, в связи с этими событиями в соглашении 1466 г. было установлено, что немцы не должны заключать русских в темницы, очевидно в ливонских городах. Упоминается о русской церкви в Дерпте, где новгородцы имели собственные дворы, в 1481 г. о русском квартале в Дерпте, церквах и домах, а в договоре 1392 г. им предоставлено право торговать не только на территории епископа Дерптского, но и далее за пределами заставы, находящейся на р. Эмбах. Следовательно, новгородцы ездят не только в ливонские пограничные или приморские города, но и далее в глубь страны: «По пискупле (епископской) земле Юрьевского и по его городам горою и водою путь цист», «а что под пискуплим городом колода церес реку за замьком, а туды новгороцькому купцью путь цист»{185}. Наконец, в мирном договоре между Новгородом и Псковом, с одной стороны, и Дерптом и Ревелем, с другой, установлено, что новгородским послам и купцам предоставляется «чистый путь» в Дерптской области и право торговать любым товаром, а также ездить морем и сушей как в Дерпт, так и далее в Ригу, Ревель и Нарву. То же право устанавливается для псковичей, причем дерптские переводчики, помогающие им, не должны брать за это особого сбора, и псковичам разрешается рубка леса около Дерпта. Но сверх того псковичам предоставляются еще и столь важные права в Дерпте, как торговля в розницу и торговля с гостями, именно с приезжими из Риги, Ревеля и Нарвы. Это свидетельствует о существенной роли торговли псковичей в Дерпте, о том, что их активная торговая деятельность в ливонских городах достигала значительных размеров.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Характер немецкой торговли в Новгороде по статутам немецкого двора

Наряду с договорами, заключенными Новгородом с немцами, мы находим еще и другой источник, дающий возможность ознакомиться с характером и условиями товарообмена между Новгородом и немецкими городами, — уставы, изданные немецким купечеством для немецкого двора в Новгороде и регулирующие жизнь немецкой фактории и торговлю ее с Новгородом. Договоры являются результатом соглашений между немцами и Новгородом, статуты же имеют односторонний характер, представляют собою своего рода правила внутреннего распорядка, автономно установленные немецким купечеством для ганзейской конторы в Новгороде. Эти статуты именуются «скра» (skra); первоначальный смысл слова — отрезанное, почему Яков Гримм понимал его в смысле решенного, судебного решения, другие истолковывали этот термин как деление на части или отделы; указывали и на то, что скра означает кожу, пергамент, а затем и записанные на них памятники. В этом понимании оно встречается весьма рано в Скандинавских странах: в 1118 г. Haflidaskra, законник, составленный Гафлидом, logskrar — судебные книги, о которых упоминается в норвежских источниках XII ст., hirdskra — сборник, составленный при короле Магнусе в XIII ст. И впоследствии гильдейские статуты именуются в Швеции gildeskra, в Дании уставы товариществ называются sera. Мы находим этот термин в конце Средневековья и в городах Вестфалии и Шлезвига в смысле постановлений, статутов (schrae): «Мы, консулы (магистрат) и граждане города Апенрада, установили следующие статуты нашего города, именуемые скра, и записать велели» (1335 г.). Название это появляется и в Гамбурге, в особенности же в Ревеле и в Риге в XV ст. в измененном виде schra, scrage, schragen; уставы рижских цехов именуются schragen. По-видимому, во всех этих городах слово «скра» заимствовано из Скандинавии, и оттуда же оно перешло и в Новгород, — лучшее подтверждение того, что исходную точку в немецкой торговле с Новгородом составляет шведский остров Готланд с его купечеством, вслед за которым пошли уже чисто немецкие города{186}.

Новгородская скра сохранилась в целом ряде списков — Шлютер насчитывает семь списков, относящихся к эпохе XIII-XVII ст., некоторые из них встречаются в нескольких различных редакциях{187}.

Наиболее старинный список (первая скра) относится к XIII ст. и сам именует себя «скра», составленной «на основании обсуждения и постановления мудрейших всех городов немецких земель». Эта первая скра не намерена вводить ничего нового, а записывает лишь издревле господствующее «на немецком дворе в Новгороде» право для руководства всем посещающим этот двор. «Вот скра Новгородская. Да будет известно всем тем, кои здесь находятся и впредь сюда приезжать будут, кои видят эту скра и слышат, что от всего совета и по общему решению мудрейших мужей из всех городов немецкой земли, предписано это право, которое издревле соблюдалось и существовало в немецком подворье в Новгороде, блюсти и впредь всем тем, кто имеет обыкновение приезжать в упомянутое подворье водою и сухим путем (ст. I){188}.

Шлютер полагает, что под мудрейшими всех немецких городов можно разуметь лишь собравшихся в Висби представителей купцов Северной Германии, участвовавших в торговле с Прибалтийскими странами, ту организацию, которая именовалась «der gemeine Kaufmann». За готландцами ведь последовали и немецкие купцы, отправлявшиеся из г. Висби и по примеру готландцев приобретшие землю и построившие свой двор в Новгороде. Он полагает поэтому, что в Висби и была составлена эта древнейшая скра, регулировавшая жизнь в общем для всех немецких купцов подворья и желавшая сохранить старинные обычаи и на будущее время, превращая их в писаное право{189}.

Это предположение отчасти подтверждается и тем, что в последней (27) статье Готланду предоставляется особенно важное право — туда должны отправляться ежегодно остатки сумм, собранных во дворе св. Петра в Новгороде, и там должны они храниться в церкви св. Марии в Висби. В статье этой говорится, что «по старому обычаю постановлено немецкими представителями со всех городов, что имущество св. Петра… не должно помещаться ни в каком ином месте, кроме Готланда». Из этого видно, что речь идет о древнем обычае, но что этот обычай оспаривается другими городами, которые выдвигаются наряду с Висби. Эти города уже добились того, что ключи от этой кассы, находящейся в Висби, хранятся у представителей не одного Готланда, а четырех городов: Висби, Любека, Зеста и Дортмунда. Хотя первая роль, следовательно, принадлежит Готланду, но ее начинают оспаривать у него и немецкие города — города Вестфалии, в особенности же Любек.

Вторая скра и знаменует собою второй период в истории ганзейской торговли с Новгородом, когда первой роли среди немецких городов добивается Любек. Это видно прежде всего из того, что в основу ее положено любекское право. Вторая скра состоит из двух частей: первая и меньшая содержит, с незначительными изменениями, первую скра, вся же остальная, если не считать немногих дополнений, заимствована, как выяснил на основании детального анализа Френсдорф, из Любекского права. Многие статьи дословно повторяют соответствующие любекские постановления, в других лишь некоторые выражения изменены, соответственно иным условиям, имеющим место в Новгороде. Например, вместо города Любек поставлен двор св. Петра, вместо любекского фохта — ольдерман двора, вместо «мужчины и женщины» — только «мужчины», ибо в Новгород женщины не приезжали; вместо заключения в башню — сажание в погреб; размер вир значительно понижен. В некоторых случаях составитель скра объединяет в одну статью несколько постановлений памятника, из которого он черпает, или он прерывает изложение последнего необходимыми добавлениями, а затем вновь обращается к своему источнику и продолжает следовать ему{190}.

Френсдорф полагает, что вторая скра и могла быть составлена только в Любеке в конце XIII ст. На это указывает и следующее весьма важное постановление (ст. 81): «Если бы среди купцов во дворе возникло сомнение по поводу того или другого права, которое не записано, то об этом должно быть доведено до сведения совета г. Любека, который охотно пришлет свое постановление для включения его в книгу». Вслед за этим прибавлено в качестве заключения скра, что ее следует ежегодно читать от начала до конца — раз для летних гостей и раз для зимних (ст. 82). В копенгагенской редакции второй скра повторяется еще раз в ст. 86 положение, что в случае сомнения следует обратиться в Любек и последний приложит старания к тому, чтобы его новое постановление облечено было в закон.

Напротив, в третьей — рижской — редакции не только этой прибавки, но и первого постановления ст. 81 об обращении к Любеку не имеется, а идет непосредственно заключительная 82 статья о ежегодном прочтении скра. Здесь находим, следовательно, пропуск, и он действительно имеется в самом оригинале: последний содержит пустое пространство, на котором должно было быть упомянуто постановление, четыре строчки уничтожены, выскреблены.

Высказывалось предположение, что здесь помещались те же слова относительно права Любека восполнить статут. Действительно, в 1298 г. рижский магистрат выражает свое сожаление по поводу уничтожения в статуте одного места, касающегося Любека, что сделано без его ведома и желания. Это заявление находится в связи со столкновением Риги с Тевтонским орденом, когда Рига обратилась за помощью к вендским городам и представители Любека и Висби явились в Ригу в качестве посредников для восстановления мира между ней и орденом. По-видимому, любекские послы, находясь в Риге, узнали об исключении этой статьи из скра, и Риге пришлось сделать упомянутое заявление{191}. В 1910 г., по просьбе Шлютера, была сделана попытка восстановить химическим способом стертые строки, и она увенчалась полным успехом. На пустом месте появились слова: «Если бы среди купцов во дворе возникло сомнение по поводу того или другого права, которое не записано, то об этом должно быть … [пропуск — Я. К.] охотно пришлет свое постановление для включения его в книгу». Слова, совершенно тождественные с теми, которые имеются в любекской и копенгагенской редакции. Только то место, где говорится «до сведения совета г. Любека», т.е. содержится самая сущность статьи, против которой Рига восставала, настолько основательно соскребли, что восстановить его не удалось; но на пустом пространстве несомненно были написаны эти слова{192}.

Это нежелание Риги предоставить Любеку право дополнять содержание скра является одним из эпизодов борьбы между Висби и Любеком за власть и за управление новгородской факторией. Во второй скра в приведенной выше ст. 81 (и 86) сухо выражен конечный результат этой борьбы, которая, вероятно, продолжалась весьма долго. Возможно, что это постановление не являлось чем-либо новым, а означало лишь признание уже ранее установившегося обычая, согласно которому возникающие при применении скра сомнения разрешал уже не Висби, а Любек. Что Любек этого добивался и что взгляды городов по этому вопросу расходились, мы узнаем не только из рижского списка скра, где соответствующее место исключено ввиду нежелания Риги подчиниться этому решению, но и из других памятников.

В 1293 г. во время съезда немецких городов в Ростоке, по-видимому, внесено было предложение обращаться не в Висби, а в Любек и разрешать дела по любекскому праву, причем саксонские города и ряд других единодушно высказались за это. Однако для того, чтобы это решение могло вступить в силу, необходимо было согласие и других городов, почему Росток и Висмар предложили им сообщить, согласны ли они с принятым решением. В архивах сохранились (отпечатанные ныне) ответы 26 городов, которым был послан своего рода бланк с заранее заполненным содержанием; они должны были прибавить только число и месяц и приложить печать города. Огромное большинство городов это и исполнило, лишь некоторые сделали известные оговорки или добавления; Рига же высказалась в пользу Висби, хотя и выражала готовность пойти на компромисс; на сохранении прежнего порядка настаивал и Оснабрюк, как видно из выраженной ему со стороны Висби благодарности. Висби при этом указывал на то, как затруднительно должно быть для купца, находившегося в Новгороде или на Готланде, покидая свое имущество, отправляться в Любек для рассмотрения там его дела. Однако последнее вовсе не имелось в виду, ибо, как сообщал в 1298 г. представитель вестфальских городов, участвовавший на съезде городов в Любеке, магистрату Дортмунда, дело сводится к тому, чтобы в случае сомнения, возникающего у немецких купцов в Новгороде, об этом через посланных людей писалось в Любек, который им в свою очередь пришлет письменный ответ.

Во всяком случае Любек, как видно из приведенной выше статьи, одержал полную победу. Еще в конце XIII ст. Висби упоминал о «купцах, посещающих Готланд и Новгородское подворье», рассматривая Новгород в качестве какой-то прибавки к Готланду. Он разрешал все сомнения, возникавшие в Новгороде, но теперь вынужден был это важное право уступить Любеку. Не только материальное право Любека вошло в статут, предназначенный для Новгорода, но и в процессуальной области апелляционной инстанцией являлся Любек. Иначе говоря, в Новгороде обязаны были руководствоваться нормами любекского права; если же возникал спор по поводу применения их или немецкий купец возражал против решения суда, то спорный вопрос опять-таки разрешался Любеком, который мог изменить решение суда, дать определенное толкование данной статье скра, пополнить последнюю новым постановлением{193}.

В третьей скра, относящейся к началу XIV ст. и не многим отличающейся от предыдущей, устанавливается — в этом заключается почти единственное отличие ее от второй скра — компромисс. Любек готов поделиться властью с Висби, последнему отчасти удается восстановить свое влияние. «Да будет известно, — читаем в ст. 18, — что все правовые вопросы, которых касается эта книга, подлежат разрешению на основании ее. А если бы возник какой-либо новый вопрос права, который не разрешен в этой книге, то ольдерман и мудрейшие должны решать его по уполномочию обеих сторон. В случае если кто-либо пожелал бы оспаривать решение, то он должен внести в казну св. Петра 3 марки серебра. Ольдерман и мудрейшие по полномочию сторон должны об этом написать городу и правительству Любека и городу и правительству Готланда… И о своем решении они должны довести до сведения Новгорода. Последний должен внести это право в книгу». Что касается сумм св. Петра, которые, согласно первой скра, отправлялись в Висби, то теперь они должны отсылаться попеременно «один год на Готланд, другой в Любек» и отчет об этих деньгах следует дать в Новгород (ст. 69).

Первые три списка статутов находятся в тесной связи между собой, ибо первая скра включена и во вторую и третью и третья, если не считать указанных двух статей и еще немногих других, не отличается от второй.

Скра четвертая, пятая и шестая в свою очередь образуют особую группу. Четвертая скра, состоящая из 16 отдельных частей, составлена в 1315-1355 гг. и совпадает в некоторых отделах своих с другими постановлениями. Она отличается богатством содержания, дает ряд правил, касающихся порядка управления новгородским подворьем, безопасности его, условий торговли, рисует яркую картину жизни и деятельности немецких купцов в Новгороде.

Влияние Любека и здесь резко обнаруживается, хотя Висби еще и теперь не отказывается от своих прав. В первой скра говорится, что ольдерман двора, как и ольдерман св. Петра (они различаются), могут быть избраны из числа купцов любого города, во второй скра это указание пропущено, в четвертой они избираются только из представителей Любека и Висби попеременно, причем избирают их выборные от этих городов. Точно так же священник и «мудрейшие» определяются этими двумя городами. Таким образом, управление новгородским двором находится всецело в зависимости от этих двух городов, а так как в 1361 г. Висби был занят и разграблен датским королем Вальдемаром и постепенно стал приходить в упадок, то новгородская фактория очутилась в руках Любека.

В пятой скра, почти целиком повторяющей четвертую и относящейся к концу XVI ст., обнаруживается уже важная роль ливонских городов в управлении новгородским подворьем. В этот статут включено постановление ганзейских городов 1361 г., согласно которому имеют силу только те принятые в Новгороде решения, на которые дали свое согласие Любек, Висби и ливонские города Рига, Ревель и Дерпт.

Однако Рига не ограничилась этим приобретением, требуя для себя и дальнейших прав. Уже в 1360 г. ей принадлежал один из ключей казны св. Петра. В 1363 г. она стояла во главе одной из третей двора, ливонской, наряду с Любеком и Висби. Тогда же постановление о выборе ольдермана попеременно из представителей Любека и Висби было заменено правилом, что он может избираться из жителей любого города, если только принадлежит к немецкой Ганзе. Это обстоятельство, по-видимому, подало повод для претензии со стороны Риги в том смысле, чтобы раз в три года должность ольдермана замещалась представителем Риги[12]. Из этого ничего не вышло, ибо Любек ни с кем не желал делить своей власти над новгородской конторой. Однако он не мог устранить все более возраставшего влияния ливонских городов, которое, как мы видели, резко обнаруживалось при заключении договоров с Новгородом, как и с городами северо-западной Руси[13].

Обращаясь к содержанию рассмотренных списков и пытаясь на основании их дать представление об условиях жизни немцев в Новгороде и характере их торговли, мы должны исходить главным образом из третьей скра, различая лишь те части ее, которые содержались уже в первой скра, как от тех, которые были присоединены ко второй, так и от тех, которые появились впервые в третьей[14].

К наиболее старинным статьям, содержащимся уже в первой скра (первой половины XIII ст.), относятся те, которые определяют огранизацию немецкого двора, органы его и порядок управления. Немецкие купцы отправляются два раза в год в Новгород — летом и зимою, почему и различается караван (адмиралтейство) летних и зимних гостей. Каждый из них по прибытии в Неву избирает из своей среды двух ольдерманов (старейшин) — ольдермана двора и ольдермана св. Петра. Ольдерман двора со своей стороны избирает себе в помощники четырех мужей — ратманов, «мудрейших», как они названы в третьей скра. Эти ольдерманы первоначально, как мы видели выше, могли избираться из представителей любого города, впоследствии же (четвертая скра) только из жителей Любека и Висби попеременно посланными этими городами лицами. Отказ от избрания на эти должности не допускался. Согласно третьей скра, если выбранный в ольдерманы «не захочет принять должность по доброй воле, то следует его упрашивать. Если он не захочет внять просьбе, то следует просить его трижды от имени подворья. Если он и этого не лримет в уважение, то должен уплатить подворью 50 марок серебра» — сумму весьма крупную. Однородная, хотя и более низкая пеня (в 10 марок серебра), установлена и в случае отказа войти в состав «мудрейших».

Ольдерман подворья стоит во главе всего управления двором; по приезде в Новгород он имеет право выбрать во дворе дом, где желает поместиться с товарищами, и там поселить столько людей, сколько пожелает (ст. 3). Он созывает собрание купеческой общины — стевен, на которое все обязаны являться под страхом пени (ст. 4, б). В случае каких-либо столкновений между жителями подворья об этом доносится ольдерману. Так, если ссора, происшедшая в пути, не улажена до прибытия в Новгород, то об этом извещается ольдерман (ст. 18). Если происходит ссора между купцами и их слугами, то об этом также сообщается ему (ст. 17). Наконец, в случае столкновений между учениками, если дело дошло до драки или убийства, об этом доводится до сведения ольдермана (ст. 16). В 3-й скра во всех этих местах слова «сообщается ольдерману» заменены словами «судит ольдерман», так что ему принадлежат и судебные функции. При этом, как прибавлено во второй скра (ст. 71), ольдерман и ратманы предварительно должны стараться помирить поссорившихся, а затем уже, в случае неудачи, судить их. В случае подачи жалобы на кого-либо из живущих в подворье и отказа его явиться в суд он подвергается пене и, кроме того, ольдерман и ратманы должны вместе с истцом отправиться к клети, где хранится его имущество, и там положить решение по делу (ст. 45). Согласно первой скра, из вир, уплачиваемых виновным, две части поступают в пользу св. Петра (казны св. Петра) и одну треть получает ольдерман пополам с ратманами (ст. 38-39, 41-42, 46, 52, 60). В третьей скра об этом отчислении из пеней в пользу ольдермана и ратманов не упоминается; штраф полностью поступает в пользу св. Петра.

Таким образом, мы имеем перед собою самоуправляющуюся единицу, немецкую купеческую общину, вполне организованную, с собранием членов с должностными лицами, во главе которой стоит ольдерман подворья — представитель ее, судья, администратор, выполняющий, как и все прочие, эту должность лишь временно, пока он не закончил своих дел и не уехал обратно, и притом, по крайней мере впоследствии, безвозмездно. Ольдерману и ратманам запрещается принимать подарки свыше полумарки кун (ст. 65). Но исполнялось ли это? Не являлись ли эти подарки важным источником их доходов?

Все это относится, как кажется (из текста не ясно: говорится просто — ольдерман), к ольдерману двора, от которого следует отличать упомянутого выше ольдермана св. Петра. Последний, по-видимому, ведал кассой св. Петра, грамотами и статутами, хранившимися в церкви, и товарами, в ней помещавшимися, следовательно, заведовал хозяйственной частью, сосредоточием которой являлась церковь св. Петра.

Купеческая община состояла из лиц троякого рода: из самостоятельных купцов, их слуг и учеников. Купцы образуют собрание общины (ст. 6), по прибытии в подворье бросают между собой жребий относительно занимаемых ими помещении (ст. 5), уплачивают определенный сбор в пользу двора (в виде процента с ценности привезенных товаров — ст. 22) и в пользу князя (ст. 23). Они обязаны поочередно охранять днем и ночью двор и ночевать в церкви (ст. 20). Купцы привозят с собой слуг или приказчиков «когда хозяин привез слугу» — ст. 11). Для начинающего купца эти путешествия в другие страны имели не меньше значения, чем для ремесленного подмастерья странствования по городам. Будущему купцу ведь предстояло торговать с иноземцами, всю жизнь свою проводить в поездках. Здесь-то он в молодости и узнавал торговые обычаи, учился торговать. Слуга производит продажу товаров по поручению хозяина (ст. 55). Но может случиться, что хозяин будет недоволен заключенной слугой сделкой; тогда слуга должен присягнуть, что он не может доставить товара покупателю, и в этом случае он свободен от всякой ответственности. Это сказано во второй скра; напротив, согласно 3-й (ст. 30), хозяин обязан присягнуть, что он не приказывал слуге продать, и тогда продажа считается несостоявшейся. Таким образом, для расторжения сделки в первом случае достаточно отказа со стороны хозяина, и действия слуги теряют свою силу, тогда как во втором продажа недействительна лишь в том случае, если окажется, что слуга действовал без согласия хозяина. Если же имелось распоряжение последнего, то сделку уничтожить уже невозможно. В 4-й скра предусматривается и случай, когда купец сам уезжает, но не успел распродать товар и поэтому ему предоставляется оставить слугу в Новгороде.

Наконец, с купцами приезжают и ученики. Они образуют особую группу с собственным старшиной (ст. 16), в их пользование предоставляется особая комната, поскольку она не занята товарами (ст. 10).

Мы имеем здесь, следовательно, перед собой обычное деление купеческого сословия на хозяев, слуг и учеников, подобно тому как ремесленники состояли из самостоятельных мастеров, подмастерьев (слуг) и учеников. Такое же разделение на три ступени находим в рыцарстве и в церковной иерархии Средневековья. Связь между этими тремя группами была теснее, чем впоследствии, ибо она основывалась на обязанности слуг и учеников работать у хозяина в течение всего продолжительного срока найма и подчиняться его приказаниям. Покидая хозяина или оказывая ему неповиновение, слуга нарушал правила дисциплины. Сообразно этому, в первой скра уже говорится о том, что слуга обязан помогать своему господину и не может оставить его без согласия (ст. 13). В случае же непослушания хозяину, «если бы он был столь дерзок дорогою или во дворе», он подвергается штрафу, причем для главного виновника пеня составляет огромную по тому времени сумму в 10 марок серебра, а для соучастников 2 марок (ст. 16). Упоминание о последних допускает мысль о соглашении между слугами, о своего рода забастовке, которая в то время считалась особенно резким нарушением обязанностей слуг, бунтом и возмущением, направленным против властей. Однако в то же время и хозяин обязан был взять с собой привезенного им слугу (ст. 11) и не мог рассчитать его в случае болезни (ст. 12).

Из двух групп немецких купцов, посещающих двор св. Петра, — купцов, едущих водой, и тех, которые приезжают горой, — первые, по-видимому, пользовались преимуществами. По крайней мере если ольдерман едущих водой по прибытии в подворье находит ольдермана сухопутных гостей, то последний обязан ему уступить место. Равным образом сухопутные гости должны по прибытии приехавших водным путем потесниться ради них, очистить занятые дома и уступить им. (ст. 3, 5). Шлютер объясняет эти преимущества едущих водой тем, что первыми немцами, явившимися в Новгород, были заморские купцы из Готланда, а затем из вендских и вестфальских городов — все они ездили морем. Лишь с течением времени, когда укрепилось владычество Ливонского ордена, приобрели значение и ливонские города, из которых купцы ездили сушей. Последних долго лишь терпели и только постепенно они приобрели равноправие с заморскими купцами — ездящие горой сравнялись с приезжающими водой. Действительно, в третьей скра, хотя и говорится по-прежнему, что сухопутные гости должны уступить место морским, но относительно ольдермана тех и других это уже не сказано, а установлено лишь, что ольдерман подворья с прибытием нового ольдермана отказывается от своего звания (ст. 1).