– Уже не воображаешь ли ты, Майкрофт, – отвечал ему Холмс, начиная понемногу терять терпение, – будто опасность, которую навлекаешь на себя борьбой с великими преступными умами нашего времени, чем-то отличается от этой?
Здесь я решил вмешаться, скорее изменив течение их спора, нежели пускаясь вброд через этот поток.
– Я понимаю ваши опасения, сэр, – сказал я Майкрофту, – ибо ваш брат не всегда бывает достаточно умел в вопросах политически сложных. – Не успел Холмс возмутиться, как я продолжил: – Но я убежден, что в данном случае он прав: я много раз видел, как Холмс применял такой отвлекающий маневр в работе с местной полицией и детективами из Скотланд-Ярда. Хотя, должен признаться, меня несколько смущает, что он собирается проделать то же самое с офицерами, которые – по моему опыту службы – способны неимоверно усложнить жизнь даже военачальникам, не говоря уже о гораздо менее тайных расследователях, вроде нас, я полагаю все же, что на здравость его подхода мы можем рассчитывать.
– Сколь бы извращенным он ни представлялся? – уточнил Майкрофт, откидываясь на спинку.
– Именно так, сэр. Сколь бы извращенным он ни представлялся.
Удовлетворился нашими с Холмсом аргументами Майкрофт или нет, а если да, то полностью или только временно, я не понял – и не успел выяснить: ибо мы уже миновали собственно город и въехали под затейливую арку юго-западных ворот огромного королевского парка, окружающего Холируд-Хаус. Пока мы ехали, я любовался парковыми пейзажами через окно и видел, как первые лучи солнца ползут по огромному склону холма, именуемого Троном Артура – на самом деле это не холм, но еще один массивный доисторический каменный утес, каких много в Эдинбурге, слегка прикрытый тонким слоем дерна. Название этого места – под стать его обманчивому виду: этот склон никак не связан с легендарным королем Артуром, просто шотландцы все время стараются подчеркнуть, что они имеют отношение ко всем важным и романтическим персонам и событиям в истории Британских островов. (Если верить байкам, что рассказывают в пабах Эдинбурга и Глазго, а также в деревенских пивных, ни один момент в истории Британской империи не может считаться поворотным, если обошелся без какого-нибудь шотландского лэрда, полка или просто гения, – и, по правде сказать, заявление это не столь несообразно с истиной, как многим англичанам хотелось бы уверить остальной мир.)
Рассвет быстро переходил в утро, а наша карета неслась по изогнутой дорожке вдоль западной границы Холируд-парка. Майкрофт начал рассказывать о людях, с которыми нам предстоит встретиться во дворце, – поскольку, как недвусмысленно сказал он, мы
Сказанное Майкрофтом навело меня на мысль, что мы с Холмсом будем в Холируд-Хаусе не гостями, но почти что распорядителями – для меня это почти искупило все неудобства нашего железнодорожного путешествия. Но не для Холмса: он внимательно слушал брата, сыплющего именами и характерными особенностями дворцовых слуг, и запечатлевал их у себя в мозгу, по-видимому, используя собственный дар раскладывать по полочкам и систематизировать разрозненные знания. В этом умении Холмс уступал Майкрофту, но все же его способности были невероятны.
Но пока я слушал братьев, предающихся тяжкому умственному труду, у меня начал зарождаться вопрос, и чем более мы приближались ко дворцу, тем настойчивее я думал: почему Холмс так интересуется слугами из Холируд-Хауса, но при этом с порога отмел возможность участия в заговоре кого-либо из балморалских слуг? Ответ, казалось бы, очевиден: Холируд-Хаус был местом преступления (или, по крайней мере, там нашли тела). Но дело в том, что в среднем за год королева проводила в эдинбургском дворце лишь несколько ночей – недостаточно, чтобы тамошние слуги воспылали жаждой убийства; а вот балморалским слугам приходилось сносить королевские капризы по нескольку месяцев в году. Приехать из Абердиншира в столицу молодому и здоровому мятежнику не составляет труда. Поэтому я решил, что слуги из обоих резиденций равно заслуживают – или достойны – подозрения; однако Холмс, по-видимому, был с этим не согласен.
Я не мог разглядеть ответа на загадку, и сей факт отнюдь не успокаивал мои тревоги насчет поведения Холмса. Те же вопросы и опасения за состояние его ума, что впервые посетили меня на Бейкер-стрит, из-за его необъяснимых поступков и странных слов в поезде лишь усилились; опасения эти на время улеглись при встрече с непревзойденной рассудительностью Майкрофта. Но сейчас, в экипаже, слушая нехарактерно противоречивые и нелогичные Холмсовы доводы касательно спектакля, вероятно, разыгранного королевскими слугами, подозрение вновь зашевелилось и лишь усугубилось тем, что я не мог признаться в своих опасениях Холмсу в присутствии его брата, чтобы не лишить моего друга репутации рационально мыслящего человека.
Неужели он и
Подобные размышления и сами по себе были причудливы; однако вскоре ум мой захватили новые соображения того же порядка. Когда деревья вокруг поредели и с дорожки, по которой ехал экипаж, впервые открылся вид на дворец, Майкрофт завел разговор на другую тему – едва ли не более мрачную и зловещую, чем прежде.
– Королева, – заявил он тоном мрачным и деловым, – обладает исключительным правом отменять любые местные законы и процедуры в подобных ситуациях – при условии, что это, в конечном итоге, не препятствует отправлению правосудия. А раз такое дело, я испросил и получил разрешение хранить тело Маккея на территории дворца, чтобы вы оба имели возможность провести обследование. В одном из погребов есть старый ледник, и я велел положить труп туда. Для наших целей можно считать, что, осмотрев его, мы получим представление и о состоянии тела сэра Алистера. Раны почти идентичны, и, во всяком случае, в равной мере тяжелы и смертельны. И вообще, мне кажется, что меж этими двумя преступлениями лишь одна существенная разница: тело сэра Алистера нашла горничная, в той комнате, где он жил, – в гостевых апартаментах новой части дворца. «Новая» – это, разумеется, та, что была построена в XVII веке. Останки же Денниса Маккея были обнаружены на лужайке за дворцом, в развалинах старого аббатства. Это место видно из королевской спальни, но далеко отстоит от всех дверей и окон, так что тело не могли бросить туда из самого здания. Даже если бы убийцы выкинули тело из верхнего окна чердачного этажа, где спят слуги, оно лежало бы гораздо ближе. Поэтому вероятнее всего, что тело подложили туда ночью, возможно – с намерением напугать Ее Величество, ведь в ее возрасте подобное потрясение может оказаться фатальным: если бы она вдруг заметила тело утром, прежде чем его обнаружит дворня. – Майкрофт придвинулся ближе и доверительно продолжал: – Именно поэтому, Шерлок, я считаю, что в деле замешан кто-то из слуг, а возможно – и не один. Ведь все ворота королевского парка запираются на заходе солнца, когда Ее Величество находится у себя, а внутреннюю ограду, которой обнесен дворец – как видишь, она высотою десять футов и сделана из кованых, заостренных чугунных копий, – всю ночь тщательно стерегут.
– У кого хранятся ключи от ворот внутренней ограды? – спросил Холмс.
– Есть три набора ключей. Один у лорда Фрэнсиса Гамильтона – он из семьи, которой уже два столетия как поручено управлять резиденцией, и живет в Холируде. Старый герцог обитает в собственной загородной усадьбе, гораздо более обширной и роскошной, а сюда является лишь по вызову королевы. Второй набор ключей – у дворецкого, Хэкетта, а третий – у Роберта, паркового егеря, еще одного любимца королевы. Это он отбирает доверенных людей для… а! – Майкрофт внезапно отвлекся от разговора о телах, убийствах и ключах, когда мы въехали в парадный двор и увидели человека, шедшего нам навстречу по желтоватому гравию. – Вот и лорд Фрэнсис, вышел нас поприветствовать…
Роду Гамильтонов (лорд Фрэнсис был третьим сыном нынешнего герцога) вверил управление Холируд-Хаусом злосчастный Карл I. Сын того самого Иакова, шестого шотландского и первого английского монарха этого имени, драгоценного дитяти, некогда лежавшего под сердцем королевы Марии, пока ее верного слугу Давида Риццио отрывали от нее и волокли на смерть. Карла I постигла та же участь, что и его бабку Марию: обоих обезглавили после долгой борьбы, которую первый вел против английского парламента, вторая же – против английской королевы. Мысль об этом совпадении впервые в жизни пришла мне в голову в тот миг, когда я ступил из экипажа и бросил первый взгляд на дворец Холируд-Хаус. Кому-то, быть может, это покажется несообразным: что думать об отрубленных головах, когда глядишь на великолепную королевскую резиденцию, красота которой еще более подчеркивается сочетанием величественного стиля и уютных пропорций?
В свое оправдание скажу только, что барочная роскошь «нового» дворца (крыльев, построенных сыном Карла, вторым королем того же имени) не могла служить бальзамом для души – во всяком случае, моей. Чем более я заставлял себя наслаждаться этой роскошью, тем менее мне это удавалось и тем сильнее и, как я осознал, необъяснимее тянули меня к себе выщербленные сторожевые башенки XV века, венчающие западную башню, где несчастного Риццио искромсали придворные кинжалы. Теперь, похоже, это была единственная часть Холируд-Хауса, полностью лишенная жизни, света и движения.
– Я вижу, доктор Ватсон, вы хорошо знаете историю, – приятным, даже сочувственным тоном сказал светловолосый, чисто выбритый лорд Фрэнсис. Он заметил, что я смотрю на плотно закрытые ставнями окна башенок левой стороны. – Западная башня, – продолжал он наигранно зловещим голосом, в котором, однако, звучало добродушие. – Покои королевы Марии! А знаете, когда ее правнук достраивал дворец, он попытался уравновесить фасад, пристроив точно такую же башню в восточном крыле – однако у новых башенок совершенно невинный вид! Интересно, не правда ли?
– Это последствие кровопролития, лорд Фрэнсис, – заявил Холмс; мне почудилось, что он произнес эти слова нарочито вызывающим тоном. – Доктор Ватсон подтвердит: пролитая кровь накладывает неизгладимый отпечаток.
– Да, мистер Холмс. И многочисленные атаки вражеских армий – тоже, – не смутившись, отвечал сэр Фрэнсис, глядя Холмсу прямо в глаза, чем сразу завоевал мою симпатию. – Упомянутые вами «отпечатки» – по большей части следы от мушкетных пуль армии круглоголовых [16]; ибо нас, в числе прочих ваших соотечественников, удостоил посещением сам Кромвель [17]. – После этого заявления сэр Фрэнсис стал несколько серьезнее и посмотрел на нас примирительно – возможно, не желая настроить против себя знаменитого детектива. – И все же, мистер Холмс, ваше предположение не лишено интереса и, без сомнения, верно – поглядите, остальные части дворца совсем не так мрачны, как западная башня.
Холмс недоуменно поглядел на сэра Фрэнсиса, потом на Майкрофта:
– Но я совершенно точно слыхал, что в старую башню не пускают посторонних, милорд, разве не так? Уже триста лет.
Лорд Фрэнсис, смеясь, отмахнулся от этого вопроса:
– О, мистер Холмс, ну разумеется, вы здесь не посторонние. Ее Величество настроена совершенно недвусмысленно, и я, конечно же, ни в коем случае не желаю оспаривать ее точку зрения – и мне надо столько всего обсудить с вами!
Кажется, Майкрофта Холмса, как и меня, смутил возобновившийся интерес моего друга к зловещим событиям, прославившим западную башню. Желая вернуть разговору деловой тон, Майкрофт поспешил произнести:
– Шерлок, я уверен, лорд Фрэнсис извинит тебя за
– Разумеется, разумеется, – ответствовал распорядитель. – Прошу меня извинить… Эндрю! Хэкетт!
Из-под арки дорического ордера, ведущей во внутренний двор здания и к центральному входу, появились двое крепких мужчин; один лет двадцати, другой – уже в возрасте, но годы, судя по всему, не убавили ему сил. Двое были похожи друг на друга, как близкие родственники, и лорд Фрэнсис тут же подтвердил: младший, лакей Эндрю, действительно приходится сыном старшему – Хэкетту. (Тот же, как упомянул Майкрофт во время нашей поездки, служил в замке дворецким.) По причине «злосчастных недавних событий», как выразился лорд Фрэнсис, большинству слуг дали временный отпуск, и вот в таком сокращенном составе персонал замка был в нашем распоряжении. Я решил, что это очень странно и совершенно неприемлемо, и ожидал, что Холмс тут же заявит решительный протест. Однако уже не в первый раз за сегодняшний день Холмс повел себя совершенно вразрез с моими ожиданиями: напротив, когда Майкрофт Холмс заявил, что, быть может, не стоило отпускать с места, где совершились ужасные преступления, столь многих возможных свидетелей (он не сказал «и пособников», но все мы подумали об одном и том же), и сэр Фрэнсис принял покаянный вид, Холмс немедленно бросился уверять его, что ничего страшного не случилось.
– Я полагаю, наиболее доверенные слуги остались при вас? – спросил Холмс, гораздо более дружелюбно, чем я мог от него ожидать; мне даже показалось, что в подобных обстоятельствах следовало бы проявить большую суровость.
– Да, мистер Холмс, – отвечал лорд Фрэнсис. – Я оставил слуг постарше, но если надо отозвать кого-то из отпуска, только скажите…
И вновь Холмс уверил его, что, по-видимому, в этом не будет необходимости – и взглянул на меня, словно бы прося подтвердить его слова. Я подыграл ему, заявив, что, разумеется, даже в урезанном составе подчиненные лорда Фрэнсиса вполне удовлетворят наши нужды, и мы с Холмсом заранее благодарны за гостеприимство лорда – и, само собой, Ее Величества – во время нашего расследования.
Однако Хэкетт и его сын взяли и понесли наш скудный багаж с таким недовольным и даже возмущенным видом, что я засомневался, действительно ли нам собираются оказать такое гостеприимство, за которое мы потом будем благодарны. Стоило мне присмотреться к лицу Хэкетта, и мое мрачное предчувствие лишь усилилось: лицо было обветренное, грубое и в целом – неприятное: волосы намного длиннее, чем подобает человеку такого положения; при этом коротко подстриженная черная борода придавала всему лицу довольно зловещий вид. Но безобразнее всего был его левый глаз – точнее, стекляшка, заменявшая ему таковой. Это было бы еще полбеды, несмотря на четыре глубоких рубца, разбегавшихся от глазницы – один вниз и три вверх. Но глаз, по-видимому, был дурно подогнан по мерке, и стоило Хэкетту слишком сильно нахмуриться, как под давлением брови стеклянный шарик выскакивал, и дворецкий неизменно ловил его в ладонь, не давая коснуться земли. В такие моменты изувеченная глазница – кости и изрубленная плоть – была видна целиком; поистине ужасное зрелище.
Впервые это случилось, когда Хэкетт-младший уронил мой футляр с удочками, и Хэкетт-старший нагнулся его поднять. Я стоял недалеко и видел, как ловко дворецкий выхватил из воздуха падающий глаз, быстро вставил его на место и выпрямился, не привлекая к себе ничьего внимания. Заметив, что я один видел это действо, Хэкетт заметно помрачнел и сказал, тихо, но с горечью, столь характерной для некоторых носителей кельтской крови:
– Прощенья просим, сударь. Надеюсь, ваше благородие на меня не в
Эта реплика могла бы показаться чудовищно несообразной, но она удивительно соответствовала тому образу Хэкетта, который у меня сложился. Наша маленькая процессия тем временем двигалась ко входу во дворец, я замыкал шествие, и мне было отчасти не по себе; я не видел никакой красоты вокруг, но заметил, какой густой туман остался после дождя, каким суровым кажется пейзаж в этом тумане и даже как сильно почернел от сажи и пыли веков большой фонтан во внутреннем дворе. Поэтому неудивительно, что, приблизившись ко входу во дворец, я уже напрягал все душевные силы, чтобы не повернуться налево, не взглянуть в последний раз на окна мрачной западной башни. В эту минуту я был твердо убежден, что если повернусь – увижу в окне призрачное лицо, беззвучно, отчаянно умоляющее о помощи, пощаде, правосудии…
Но стоило мне перешагнуть порог – и я будто ступил в иной мир, так переменилось состоянье моего духа!
Квадратный внутренний двор замка и крытая галерея, обрамлявшая его, каждым своим дюймом источали бодрое (хоть и несколько чрезмерное) жизнелюбие Карла II, а сегодня утром им помогал еще и внезапно прорвавшийся луч шотландского солнца; его контрасты светотени, его необузданное тепло. Лорд Фрэнсис Гамильтон без умолку читал нам лекцию о том, как строились барочные крылья дворца; через несколько минут до меня даже стали доходить отдельные слова, и я подумал: быть может, наше пребывание здесь все же будет не столь неприятным. Мы начали быстро подниматься по Большой лестнице; ее потолок украшала массивная лепнина, ступени обрамлялись перилами с каменными столбиками, а стены изобиловали очаровательными итальянскими фресками (последние приобрел для дворца покойный принц Альберт, возлюбленный консорт нашей королевы). Мы уже приблизились к небольшой, но элегантной столовой на втором этаже, и я, слава Богу, несколько воспрянул духом. Еще более воодушевился я, когда мы вошли в столовую и увидели, что супруга Хэкетта приготовила нам сытный шотландский завтрак. Она совсем не походила характером на мужа, хотя в ней и наблюдалась определенная нервозность – да и как не стать нервной, живя с таким человеком? Напряжение, в основном, проявлялось у нее внезапными приступами громкого смеха; она, казалось, чем-то напугана, но в остальном вид у нее был здоровый, и я с готовностью отвечал на ее попытки завязать разговор, поскольку мне и самому хотелось поговорить с кем-нибудь, не озабоченным смертью.
Но с окончанием завтрака завершились и наши скудные любезности; Майкрофт Холмс, хоть и сознавал, что мне необходим отдых (он знал, что его брату отдых не нужен), заявил, что прежде мы должны спуститься в погреба замка. Очевидно, он должен был вернуться в Балморал с личным отчетом королеве о нашем прибытии и наших первых впечатлениях. Поэтому мы поднялись из-за стола; нас уже согревали изнутри (меня, по крайней мере) горячая овсянка, свежие яйца, черный и белый пудинги, гретые помидоры, мелкорубленный хаггис [18], йоркширский чай [19], молочный чай по-шотландски [20] и дюжина других утренних радостей, мало изменившихся со времен королевы Марии. Мрачный Хэкетт навис над столом; в одной руке у него была огромная связка ключей на железном кольце, а другую, как мне показалось, он держал наготове на случай, если глаз опять решит дезертировать со своего неприятного поста на неблаговидной физиономии. Мы приготовились под водительством Хэкетта вернуться на Большую лестницу и спуститься по ней обратно в мир насильственной смерти.
– Я предоставлю Хэкетту вести вас, джентльмены, если не возражаете, – сказал лорд Фрэнсис, когда мы дошли до Большой лестницы. – Как вы понимаете, у меня много дел, со всеми этими прискорбными событиями, а мой батюшка желает, чтобы я, беспутный младший сын, достойно проявил себя в подобной ситуации. – Он добродушно рассмеялся, и я опять восхитился этим человеком – он не унывает даже в таком тяжелом положении. Правда, когда лорд Фрэнсис повернулся, чтобы покинуть нас, лицо его вдруг стало серьезно. – Только я хотел бы просить вас об одном одолжении… – Он скривился от стыда и неловкости. – Я
Послышался хор взаимных уверений – я заверял сэра Фрэнсиса, что полностью вхожу в его положение, а он продолжал извиняться; наконец я передал ему свой «уэбли», и сэр Фрэнсис, пообещав, что я непременно получу револьвер обратно перед отъездом, удалился по коридору в направлении королевских покоев. И лишь когда мы все достигли Большой лестницы, следуя за дребезжанием связки древних ключей в руке у Хэкетта, Холмс пробормотал:
– Жаль вам расставаться с мистером Уэбли, а, Ватсон? Ну ничего, мы все еще можем читать судьбу по ладоням…
Я тут же вспомнил про бандитское оружие, уютно покоящееся у меня в кармане, и уже было хотел развернуться, мигом догнать лорда Фрэнсиса и сдать ему и этот пистолет тоже; но Майкрофт Холмс меня остановил:
– Ну-ну, доктор. Я совершенно уверен, что, раз лондонская полиция не признает это устройство огнестрельным оружием, королевская семья не станет возражать, если вы будете носить его при себе… – Тут он бросил на меня многозначительный взгляд и добавил еще тише: – Постоянно…
Глава VII
Тело Денниса Маккея действительно лежало, как и сказал Майкрофт Холмс, «в старом леднике в одном из погребов». Только мне тогда не пришло в голову спросить, сколько лет «старому» леднику. По словам Хэкетта, стены этого холодного помещения были по большей части высечены прямо в скале, на протяжении веков их латали чем попало – от кирпичей до гранитных блоков, и все это скреплялось цементом, который крошился большими кусками. Воды какой-то подземной реки – трудно было сказать, как глубоко под землей мы находимся, потому что по дороге нам пришлось неоднократно подниматься и спускаться по разнокалиберным лестницам, – в нескольких местах сочились по голым камням и впитывались в земляной пол. Мне было не по себе в этих современных катакомбах – похоже, когда-то здесь была тюрьма. Возможно, я слегка озяб оттого, что вся кровь прилила к набитому едой желудку, и потому мне казалось, что в погребе холоднее, чем на самом деле. А может, на меня подействовало прибытие четверки наших попутчиков из поезда – они явились через несколько минут после нас. Но видя, что наше дыхание вырывается из ноздрей и губ клубами пара, я догадался, что этот холод – не плод моего воображения.
На большом прямоугольном куске – сначала я подумал, что камня, но это оказался лед, – лежало спеленутое тело несчастного Маккея. К счастью, вскоре после обнаружения трупа его завернули в простыню, на которой почти не было следов крови. Простыня скрывала глубокие и ужасные раны, но для того, чтобы их увидеть, нам надо было ее снять, а это потребовало немалых усилий, так плотно была она обернута вокруг тела.
– Мистер Холмс, – сказал я Майкрофту, – не соизволят ли ваши люди подержать тело, чтобы я мог размотать ткань?
– Конечно, доктор. – Стоило Майкрофту кинуть взгляд на сотрудников военной и морской разведки, стоявших в слабоосвещенных углах комнаты (парочки наших знакомцев среди них не было), как те живо кинулись выполнять приказ. Четверо молодых людей без видимых усилий приподняли тело со льда, взяв его за плечи и за ноги. Я подумал, что эти люди – не из тех, кому можно безнаказанно стать поперек дороги. Когда тело Маккея окончательно оторвалось ото льда, я начал разматывать добротное хлопковое полотно…
И тут я кое-что заметил: тело Маккея, зажатое в руках крепких молодых офицеров, как-то странно свисало надо льдом. Сначала я решил протереть глаза, думая, что на меня разом подействовали недостаток сна, Майкрофтов бренди и уже упоминавшийся отлив крови от мозга к желудку. Но и после этого мне представилось то же необычное, даже, я бы сказал, поразительное зрелище, хотя до меня дошло, что? именно я вижу, лишь когда я бросил взгляд на своего старого друга.
Холмс отошел закурить в неосвещенный угол комнатки еще до того, как тело подняли; маленький красный огонек осветил лицо, и я заметил острый взгляд глаз, настолько воодушевленных видом подвешенного в воздухе тела, что казалось, будто они уже превзошли простой человеческий блеск и начали фосфоресцировать, подобно глазам какого-нибудь глубоководного чудовища. Лицо Холмса выражало тревогу и возбуждение; последнее проявлялось улыбкой, более заметной, чем обычно, когда он только кривил угол рта. То был восторг при виде какой-то детали преступления, совсем ни на что не похожей, совсем
От плеч до пяток тело Маккея было совершенно податливым. Я не имею в виду обычное отмякание тела после того, как проходит трупное окоченение; нет, я хочу сказать, что в теле не осталось ничего жесткого – даже руки и ноги свисали, омерзительно мягкие, словно одежда Маккея была заполнена не плотью и костями, а крупой. Это наводило на мысль, что подробности его смерти были слишком чудовищны даже по сравнению с тем ужасом, о котором мы уже знали. И с той кошмарной гримасой агонии, что искажала некогда привлекательное, должно быть, лицо шотландца.
Я поспешил освободить тело от простыни, и четверка офицеров осторожно опустила его обратно на лед. (Мне стало ясно, что ни один из четырех не бывал на фронтах, иначе кто-нибудь обратил бы внимание на жуткую подробность, уже замеченную нами.) Когда истерзанные останки снова оказались на мерзлой поверхности, я принялся напоказ осматривать два или три десятка колотых ран – рваных, звездчатых, либо чистых и гладких, однако же без исключения отвратительных своею глубиной, насильственностью и тем ущербом, которые они нанесли внутренним органам несчастного, – все это время ожидая, чтобы Холмс заговорил.
И он заговорил – тут же:
– Брат, – сказал он деланно небрежным тоном, – пожалуй, было бы лучше, если бы твои люди отправились патрулировать окрестности дворца. Ведь большую часть слуг отпустили, и к тому же, как мы теперь знаем, – Холмс открыто посмотрел на Хэкетта, который, как я заметил, проявлял чересчур настойчивый интерес к нашим изысканиям, – возможно, что у наших противников есть ключ или ключи от дворцовых замков.
Майкрофт уловил намек незамедлительно и приказал офицерам последовать предложению Холмса; Хэкетт, однако, не проявил ни малейшего желания уходить.
– Мы вас не задерживаем, Хэкетт, – сказал Майкрофт. – Раз уж эти джентльмены начали обследовать тело, неизвестно заранее, сколько им понадобится времени, а на ваших плечах, должно быть, сейчас множество забот.
– Слушаюсь, сударь, – хриплым басом произнес Хэкетт. – Да я могу и подождать…
– Нет-нет, – быстро отозвался Майкрофт. – Я настаиваю. Мы вам скажем, когда тело можно будет перевезти обратно и сдать в полицию.
Наконец Хэкетт ушел; но я не успел еще высказать ни одной из своих гениальных догадок, как Холмс ринулся к двери, чуть приоткрыл ее и убедился, что дворецкий действительно уходит. Воспользовавшись этим перерывом, я вернулся к своему импровизированному вскрытию, быстро осмотрел даже не раны, а скорее все тело Маккея и так же быстро нашел подтверждение своей догадке.
– Невероятно, – прошептал я.
Холмс подошел ко мне:
– Значит, это правда, Ватсон?
–
– Это насчет Маккея, сэр, – объяснил я. – Его скелет – вы видели, как свисало тело, когда его подняли?
– Да, – ответил Майкрофт. – Но я решил, что это естественное…
– Это может быть естественно только для дождевого червя, братец! – воскликнул Холмс. – Или какого-либо другого беспозвоночного. Однако человеку такое в высшей степени несвойственно…
Майкрофт начал терять терпение:
– Давай без загадок – что вы оба имеете в виду?
– Тело, – ответил я. – В нем, можно сказать, не осталось ни одной целой кости, и совершенно точно, что каждая крупная кость сломана
– …что Маккей был уже мертв, когда ему ломали кости, – закончил Холмс.
На лице Майкрофта отразились тревога и замешательство.
– Но… но колотые раны! Они ведь несомненно смертельны!
– Без сомнения, – ответствовал Холмс.
– Тогда зачем? – продолжал изумленный Майкрофт. – Не может быть, чтобы его пытали – если он был уже мертв.
– Верно. Тем не менее с телом что-то случилось примерно через день после смерти. Что-то ужасное, такое, что могло в один миг переломать десятки костей.
– Как вы можете утверждать, что это случилось «примерно через день после смерти»? – Майкрофт не мог скрыть звучавшего в голосе невольного недоверия.
– Ватсон?
– По числу переломов, мистер Холмс, и по отсутствию крови на простыне, – сказал я. – Если бы к тому времени трупное окоченение еще не наступило, тело было бы достаточно гибким, чтобы переломались одновременно все кости, но из ран выступила бы кровь и запачкала простыню.
– Возможно, тело завернули позже?
– Нет, сэр, посмотрите вот сюда: тут сложный перелом, и в этом месте порвана не только одежда, но и простыня. Тело завернули в простыню, когда кровотечение уже прекратилось, но до того, как были нанесены остальные повреждения. А если бы трупное окоченение еще не прошло, тело было бы слишком твердым, и невозможно было бы сразу переломать такое множество костей. Так что не меньше двадцати четырех часов.
Я редко видел Майкрофта Холмса в замешательстве, но это как раз был один из тех случаев.
– Но как вообще возможно, чтобы?… – медленно произнес он. – Как вообще возможно нанести такие повреждения – и так быстро? И зачем, ради всего святого? Ведь он уже умер, от… скольких, как вы скажете, доктор? Пятидесяти ран?
– Не менее, сэр, – ответил я. – Но что до того, ка?к они были нанесены… Колотые раны, конечно, довольно просто объяснить – длинное и достаточно прочное лезвие, хоть я и не могу сказать, зачем понадобилось наносить столько ударов – гораздо больше, чем нужно. Что же до прочего, боюсь, даже мифический сельскохозяйственный механизм, которым вы объяснили смерть сэра Алистера, не мог бы натворить такого.
– Кстати, Майкрофт, – прервал Холмс, – что это была за штука?
– Разрази меня гром, если я знаю, – ответствовал Майкрофт. – Какое-то приспособление для аэрации почвы, по крайней мере так мне объяснил Роберт, егерь. Земля на большей части дворцовых газонов тверже камня – это вообще типично для здешних мест. Ее приходится регулярно аэрировать, чтобы трава была здоровее.
– Удачная выдумка, сэр, – сказал я. – По крайней мере объясняет внешний вид тела. Жаль, совпадающие обстоятельства обоих преступлений возбудили столько подозрений и страхов, что этим объяснением нельзя воспользоваться еще раз.
– Сейчас нас не это волнует, доктор, – ответил Майкрофт. – Если мы хотим раскрыть преступление, то должны найти объяснение этому новому невероятному факту. У вас есть хоть какие-нибудь теории?
Вопрос поставил меня в тупик.
– Любопытно, что на коже нет следов, и невозможно догадаться, какое орудие использовалось – даже на трупе молоток оставил бы вмятины, деревянная дубинка – занозы или ссадины; а здесь – ничего. За всю свою карьеру я встречался с такими увечьями, но – лишь в результате действия ударной волны от артиллерийского разрыва. Можно было бы также объяснить падением – но вот с какой высоты… Просто невероятно. Даже если бы тело упало с высоты нескольких подобных дворцов, поставленных один на другой, скорости не хватило бы для
Холмс принялся мерить шагами темный, холодный погреб, оставляя за собой одинокий дымный след от трубки. Через несколько минут он пробормотал что-то, и Майкрофт внимательно вслушался, но, похоже, Холмс лишь повторял сказанное мною:
– …артиллерия… высота… – Еще секунда – и Холмс резко повернулся к нам. – А раны, Ватсон, – что вы скажете о ранах?
Признавая, что у меня нет ответа, я вздохнул и посмотрел на обнаженную шею и грудь Маккея.
– Раны, конечно, ужасны – если злоумышленников была не дюжина сразу, то потребовалось немало времени…
Струйка дыма из Холмсовой трубки сгустилась облаками.
– И все же переломы – не может быть, чтобы не… – Он повернулся и уставил трубку на Майкрофта и меня. – Это важно, это открывает совершенно новые возможности…
Майкрофт Холмс глядел на брата с большой тревогой:
– Шерлок, у меня неспокойно на душе. Я пригласил тебя – вас обоих, – чтобы раскрыть это преступление как можно быстрее и с наименьшей оглаской; а не для того, чтобы запутать дело. Что мне докладывать об этом в Балморале? Королева и так обеспокоена.
– Ничего, – кратко ответил Холмс. – Если не хочешь затянуть расследование сверх необходимости. Ко всем вопросам этого дела добавился еще один, на который мы должны найти ответ, заодно с прочими. И все, брат, – смотри на это так, и никак иначе. Так что докладывай, и докладывай в оптимистическом духе, а самое главное – ни о чем не рассказывай своим «энергичным молодым людям». Если я правильно толкую события, нам с Ватсоном сегодня ночью понадобится свобода действий здесь, в Эдинбурге. Привлеки всеобщее внимание к Балморалу – по правде сказать, ты нам немало поможешь, если заберешь с собой сэра Фрэнсиса. Возвращайтесь вместе с ним завтра вечером – без сомнения, тогда ты нам уже понадобишься.
Поделиться книгой: