Помоги проекту - поделись книгой:
Паоло Мантегацца
Физиогномика и выражение чувств
Человековедение Паоло Мантегаццы
«Человек ты: помни это.
Знай – ты смертен.
Будь здоров».
Выдающийся итальянский ученый Паоло Мантегацца, Paolo Mantegazza (1831–1910) принадлежал к блистательной плеяде интеллектуалов, которые во второй половине XIX века, после открытия теории Чарльза Дарвина, своими трудами обеспечили подлинную революцию в области естествознания, что содействовало общемировому развитию и трансформации мировоззрения. Они создали новый тип гуманизма – идеологию развившуюся не на основе схоластических спекуляций, но на базе постулатов науки.
Паоло Мантегацца был врачом, неврологом, физиологом, психологом, антропологом и изящным писателем, автором первых фундаментальных сочинений по сексологии, создателем экспериментальной теории воздействия кокаина на человеческую психику.
Он родился в городе Монца 31 октября 1831 года. Обучался в университетах Пизы и Милана и уже в 1854 в Павии получил свою первую ученую степень доктора медицины. После путешествий по Европе, Индии и Америке Мантегацца работал практикующим врачом в Аргентине и Парагвае. После возвращения в Италию в 1858 году работал хирургом в миланском госпитале, а также стал профессором патологии в Павии. Здесь же в 1870 году Мантегацца начал работать профессором антропологии в Институте хирургии. Он также основал первый в Италии Музей Антропологии и Этнологии, который позднее был реформирован в Итальянское Антропологическое общество, которое являлось одним из самых многочисленных и представительных в Европе.
Кроме этого, ученый обладал ярко выраженной гражданской позицией, он никогда не был безучастным к политическим процессам, происходившим в обществе, поэтому с 1865 по 1876 годы являлся депутатом в итальянском Парламенте от города Монца, избирался в Сенат.
Всю жизнь он активно занимался популяризацией науки, слыл убежденным либералом и внедрял идею эволюции в антропологии с целью создания стройной концепции «естественной истории человека», что было вполне в духе времени. С 1868 по 1875 годы он активно переписывался с Чарльзом Дарвином. Ученый не был чужд и модных тогда расовых теорий, сформулировав принципы «Морфологического древа человеческих рас», в котором расы располагались иерархически согласно своим культурным достижениям. Белые европеоиды занимали наивысшее положение в этой культурфизиологической «табели о рангах». Полинезийцы, семиты и монголоиды представляли в этой классификации нисходящие ветви, а самое низкое положение занимали негроиды. Сегодня подобный взгляд на культурную историю человечества просто немыслим, но нужно понимать, что в момент своего зарождения любая общественно-политическая, а равно и научная теория переживает самые экстремальные стадии роста, не всегда отражающие истинное положение вещей. Но с точки зрения объективной истории науки мы не в праве предавать забвению даже один, хотя бы самый экстравагантный, пассаж пионеров естествознания той эпохи, ибо без их откровений у нас не будет целостного представления о развитии европейского мировоззрения вообще.
Абсолютное большинство интеллектуалов той блистательной эпохи обладало неподдельным эстетическим темпераментом, и, как истинный итальянец, Паоло Мантегацца для своих расовых классификаций привлекал богатейший иллюстративный материал классической живописи, в результате чего создал «Эстетическое древо человеческих рас».
Одним из первых он начал изучать влияние наркотических растений на создание человека, когда работал в Южной Америке и наблюдал там за индейцами, употреблявшими листья коки для поднятия физиологического тонуса, а также в гигиенических целях.
Близкое знакомство с биографиями пионеров науки вообще, и естествознания в частности, не может не вызывать восхищение их человеческим подвигом, ибо, не имея современных средств информатизации, ограниченные как в материальных средствах, так и свободе передвижения, они создавали целые научные направления плодами деятельности которых мы пользуемся до сих пор. Пропагандисты модной тогда теории эволюции, стремительно завоевывавшей умы и сердца просвещенной публики, одинаково профессионально разбирались в вопросах биологии, физической антропологии, палеонтологии, психологии, неврологии, а также истории и культурологии, прекрасно владея всеми основными европейскими, а равно и классическими древними языками. Каждая европейская нация стремилась вырваться вперед в этом соревновании идей и научных школ. Тогда еще не произошло разделения на узкоспециализированные дисциплины и весь этот комплекс стремительно развивавшихся наук именовался одним названием – человековедение.
В духе универсализма тех дней Паоло Мантегацца, помимо указанных нами направлений исследований, оставил также серьезные работы об аномалиях строения черепа и скелета, о патологиях внутренних и половых органов, теории эмбрионального развития человека и человекообразных обезьян.
В своем крупнейшем сочинении «Физиология наслаждений» (М., 1890) он формулировал: «Удовольствия, развившиеся внутри рас, разнятся не только по степени вкушаемого ими наслаждения, но и по способу выражения этих наслаждений». В данном исследовании, а также в книгах «Физиономия и выражение чувств» (Киев, 1888) и «Экстазы человека» (СПб, 1890) он развил оригинальную концепцию под названием «этнография наслаждений», в которой уделил большое внимание физиологическим и нравственным особенностям эмоциональной сферы у представителей различных рас.
К основным его научным сочинениям относятся также: «Принципы гигиены» (1875), «Физиология боли» (1880), «Физиономия и выражение чувств» (1883), «Сексуальные отношения в человечестве» (1885), «Физиология ненависти» (1889), «Женская психология» (1893), «Физиология любви» (1896).
Прославился он и как один из новаторов в области научной фантастики своими футурологическими романами, а также как автор сборников афоризмов. Скончался Паоло Мантегацца в Сан-Теренцо (Специя) в 1910 году.
Он, несомненно, был очень ярким и разнообразным исследователем и писателем. Его книги переводились на все основные европейские языки, в том числе и на русский. Однако в современной России, а также в других странах Европы, его уникальное творческое наследие практически предано забвению. Вот эту-то несправедливость мы и хотим исправить данным переизданием его замечательного труда «Физиономия и выражение чувств» (1883), впервые опубликованного в России, в Киеве в 1886 году.
Уже в самом предисловии было сказано, что автор с большой любезностью откликнулся на пожелания русских издателей и по первому же требованию выслал специальное обращение к читателям нашей страны, чтобы максимально прояснить цели и задачи своего исследования, с учетом местной национально-культурной специфики. Впрочем, нужно особенно подчеркнуть, что в то время это было нормой в отношениях между передовыми нациями, когда интеллектуал одной страны почитал за честь лично обратиться к читающей элите другой. Вполне закономерно поэтому, что предисловие к данной работе писал известный русский философ Николай Яковлевич Грот. В качестве незначительного отступления следует особо отметить, что Паоло Мантегацца дружил со многими представителями русской научной интеллигенции, в том числе с основоположниками русской антропологической школы Анатолием Петровичем Богдановым и Дмитрием Николаевичем Анучиным.
Книга, которую мы с удовольствием представляем нашему современному русскому читателю, на наш взгляд, совершенно не утеряла своей культурной и исторической ценности, невзирая даже на столь значительное прошествие лет.
Уже во введении к работе было отмечено: «Что касается естественных наук, и преимущественно биологии, то в настоящее время тесная и живая связь их с психологией уже не подлежит никакому сомнению». Это было совершенно революционное по тем временам воззрение, ибо пика своего расцвета такая самостоятельная дисциплина, как психобиология достигла лишь во второй половине XX века. Будучи подлинным провидцем и новатором науки, Паоло Мантегацца писал также, что «в области знания психология, несомненно, будет играть со временем первенствующую роль». И сегодня мы без труда обнаруживаем всю правоту его суждений.
«Измерить человеческую мысль», – вот к чему дословно сводилась цель книги. Но в силу того, что в человеке физические и психические процессы теснейшим образом взаимосвязаны, автор предпринял попытку систематизации всех физиогномических знаний на биологической основе. «Человеческое лицо интересно для всех; ведь это – книга, которую каждый волею-неволею должен читать ежедневно и ежечасно».
В прекрасно структурированном сочинении «Физиономия и выражение чувств» приводится история развития физиогномики в разные времена и у разных народов, сопровождаемая наглядным очерком анатомических основ мимики, со специальным разбором отдельных частей лица и их влияниях на общую структуру портрета. Причем все эти нюансы автор рассматривает не только в статике, но и динамике, для большей наглядности привлекая цитаты из классиков ваяния и живописи со времен античности и Ренессанса, оставивших очень образные и меткие описания физиономии людей в различных их психических состояниях.
В современной России интерес к психологии, физиогномике и иным смежным наукам, изучающим человеческую сущность, постоянно возрастает, что закономерно, ибо вышеозначенный комплекс знаний в условиях советского интернационализма находился практически под запретом. Знать природу наследственных различий в границах пропагандируемого равенства – это была сама по себе крамола для действующего режима. Поэтому сегодня, когда, как мы смеем полагать, все постулированные Конституцией свободы являются неотъемлемой частью нашей повседневной гражданской жизни, такие классические труды, как базовая работа Паоло Мантегаццы, должна всецело способствовать общей культуре грамотности в области реального человековедения в России.
От редакции
Значение науки, изучающей явления душевной жизни и деятельности человека, сравнительно с таковой же у животных, все более и более осознается образованным обществом нашего времени, и европейская психологическая литература растет не по дням, а по часам. Действительно, есть ли область знания или сфера деятельности человека, которая так или иначе не соприкасалась бы с психологией?
Целая группа гуманитарных наук – исторических, словесных, юридических – исключительно имеет дело с явлениями, возникающими и развивающимися на почве психологической, каковы явления общественной жизни, язык, литература, право и юридические отношения. Что касается естественных наук, преимущественно биологии, то в настоящее время тесная и живая связь их с психологией тоже не подлежит никакому сомнению. Китайская стена, отделявшая явления душевной жизни от явлений материальной природы, стала разваливаться с тех пор, как в современных психологических школах утвердилось воззрение Локка, которое отвергло существование прирожденных идей и признало, что вся сумма душевных деятельностей развивается из внешнего и внутреннего опыта, при посредстве нашей организации. Эта идея великого мыслителя как бы призывала натуралиста к аналитической разработке психических явлений. И вот трудами Фехнера, Эд. Вебера, Дондерса, Вундта, Гельмгольца, Сеченова, Экснера и других создаются новые отрасли точной науки – психофизика и физиологическая психология. За последние 15 лет в этой области знания сделаны новые существенные приобретения. Опыты Фритча и Гитцига, Феррье, Мунка и др. констатировали в коре головного мозга специальные чувствующие психические территории и волевые (психомоторные) центры и таким образом доказали известную локализацию в мозгу отдельных психических функций. С другой стороны, благодаря работам Чарльза Белля и Дарвина возникло строго-научное изучение выражения чувств и душевных волнений человека и животных, а Спенсер и Роменс, Гузо, Эспинас и другие ученые обратились к исследованию эмоциональной жизни животных, сравнительно с таковой же у человека, в различных других областях, поставив на научную почву наблюдения и опыта так называемую сравнительную психологию. Это новое направление, выразившееся известным слиянием науки о душе с наукой о жизни органической, служит верным залогом дальнейшей плодотворной разработки психологии, потому что жизнь вообще составляет первооснову душевных явлений, и, следовательно, уже в самых низших формах органической жизни должны содержаться зародыши жизни душевной.
Но если эта последняя подчиняется общим законам природы, и если поэтому современная психология не может не опираться при своих выводах на факты и наблюдения других точных наук, то естественно ожидать, что открываемые ею высшие законы душевной жизни, в свою очередь, должны будут со временем пролить широкий свет на явления органической и физической жизни природы. Ог. Конт полагал, что конечной наукой
Таким образом, в области знания психология, несомненно, будет играть со временем первенствующую роль. Что касается до практического ее значения в жизни на разных поприщах высшей разумной деятельности человека, то кто позволить себе усомниться в нем? Мы уже не говорим о том, что общий тон, нравственный тон разумной деятельности человека вполне зависит от его взгляда на нравственные начала жизни, а этот последний, в свою очередь, от основательности его воззрений на душевную природу человека. Но и помимо этого общего значения, есть ли хоть одна специальная сфера разумной деятельности человека, в которой знание законов душевной жизни не могло бы иметь применения? В общественной деятельности, в управлении государственным механизмом, в нравственно-воспитательной деятельности, в области медицинского ухода за страждущим человечеством, в области научного изучения и творчества, в сфере художественной деятельности – везде человек сталкивается с человеком, всюду он должен воздействовать на душевный строй своих ближних, влияя на их ум и волю, исправляя и улучшая их чувства и стремления, вникая в их самочувствие, пробуждая в них хорошие влечения, свежие и живительные ощущения, добрые и умные мысли. Можно ли сознательно выполнить одну из этих задач, не имея понятия о законах и разнообразных явлениях душевной, жизни человека? Может ли правитель успокоить и удовлетворить управляемых, не понимая душевных, умственных и нравственных их потребностей; могут ли отец, мать, педагог воспитать честных и умных граждан, не зная свойств ума, чувства и воли ребенка, не понимая его инстинктов и влечений; может ли врач лечить своего тяжелобольного пациента, не обращая внимания на его самочувствие, на патологические изменения в его настроении, аффектах, идеях; может ли, наконец, художник создать что-либо великое в области звуков, форм и красок, или же в области слова, не изучив тщательно всех изгибов человеческой души, игры ее чувств, страстей, стремлений; и не оттого ли так мало хороших художников, что большинство художников обыкновенно пренебрегает изучением душевной природы человека, на которую искусство призвано воздействовать, если оно даже и не делает ее прямо сюжетом своих произведений?
В виду всех вышеизложенных соображений, желательно, конечно, самое широкое развитие серьезной и строго научной разработки психологии, направленной к истолкованию законов душевной жизни, с одной стороны, и развитие популярной психологической литературы, которая бы знакомила общество с результатами ученых психологических исследований, с другой.
Только с расширением той и другой области психологической литературы возможно поставить в данной стране на должный уровень высоты и преподавание психологии в учебных заведениях, и знание ее содержания и выводов в обществе. К сожалению, наша самостоятельная русская психологическая литература представляется ныне еще крайне бедной и неспособной удовлетворить ни одной из этих потребностей. Приходится поневоле прибегать к переводам лучших сочинений, выходящих на западе, чтобы пополнить важнейшие пробелы в отечественной литературе. Но что переводить?
При весьма еще ничтожном в нашем обществе сознании важности изучения психологии, перевод наиболее серьезных научных трудов представляется делом совершенно неблагодарным и неосуществимым. Их не станут читать, и уже многие попытки таких переводов окончились полнейшим неуспехом. Очевидно, сначала должно приохотить и приучить общество к чтению произведений известного рода. А для этого удобнее переводить в первую очередь более популярные и занимательные для чтения книги, если только авторы их стоят на должном уровне научного развития и знания.
К таким авторам-популяризаторам, от которых можно многому научиться, относится без сомнения талантливый итальянский писатель, профессор флорентийского Музея естественных наук, Мантегацца. Его перу принадлежит ряд популярных и вместе с тем вполне удовлетворяющих научным требованиям сочинений по психологии, на темы весьма интересные, а именно о природе удовольствия, о природе страдания и т. п., – сочинения, которые содержат в себе всегда и краткую историю изучаемого вопроса, и изложение автором множества своих и чужих интересных наблюдений в данной области и, наконец, ряд эмпирических выводов, невольно навязывающихся при изучении данного разряда фактов. В прошлом году вышло в свет новое сочинение Мантегаццы в этом же роде, перевод которого и предлагается ныне русской публике.
Мы уверены, что каждому образованному человеку чтение этой книги принесет много удовольствия и пользы, предмет ее представляется крайне интересным и важным. Наука лишь недавно, в особенности под влиянием Дарвина, стала правильно и систематически изучать выражение человеческих чувств, настроений, волнений и страстей. А между тем эти выражения представляют собою единственную дверь, через которую мы можем проникать во внутренний мир других человеческих существ, изучая их чувства, намерения, желания, способности, добродетели и пороки, без знания которых, как это было показано выше, мы шагу ступить не можем.
Наука в этой области изучения пока еще сделала мало. Несомненно, что остаются громадные области еще вовсе неисследованных явлений; несомненно, что во всем, начиная с роста, фигуры, цвета волос, глаз, формы носа и других общих внешних признаков и кончая самою ничтожною игрою любого мускула не только лица, но и туловища, каждого пальца руки, – во всем этом, повторяем, отражаются те или другие постоянные и неизменные, или же преходящие и изменяющиеся черты характера, темперамента, привычек и склонностей человека, из которых одни перешли к нему наследственно, а другие приобретены лично. Но мы далеки еще теперь от точного и совершенно правильного истолкования всех этих явлений. Для этого нужны еще дальнейшие успехи в области анатомии и физиологии человеческого организма, не говоря уже о психологии. Однако и те данные, которыми теперь располагает наука в этой области, весьма значительны и разнообразны, сравнительно с теми случайными догадками и фантастическими объяснениями, которые господствовали отчасти еще в прошлом веке, даже в таких классических трудах, как сочинения Лафатера. Многие из этих научных данных тщательно подобраны, сгруппированы и вполне популярно изложены в настоящей книге Мантегаццы. Хотя и в ней еще много гипотетического, много важных пробелов и недостаточно обоснованных положений, но так как автор обладает похвальным свойством не скрывать от своих читателей слабых сторон своего анализа, а сам откровенно на них указывает, то эти недостатки никого не введут в заблуждение. Сочинение это имеет, впрочем, не только общий интерес для всей образованной публики. Оно может быть полезно и назидательно в особенности для педагогов, стремящихся серьезно поставить дело воспитания юношества, для живописцев, ваятелей и вообще художников, изучающих и изображающих человеческие типы, и, наконец, для актеров, стремящихся воплотить в живые образы бессмертные типы драматического искусства. Мы уверены, что все эти специалисты отнесутся сочувственно к выходу книги Мантегаццы в русском переводе, который мы старались сделать как можно более точным и ясным.
К читателю
Эта книга посвящена исследованию человеческого лица и человеческой мимики. Будучи научной по своей цели и по своему методу, она приступает к изучение выражений с точки зрения, установленной Дарвином, не отказываясь и со своей стороны от скромного притязания сделать некоторый шаг вперед.
Я поставил себе раз и навсегда правилом – строго отделять положительные наблюдения от всевозможных смелых догадок и остроумных предположений, заслонявших до сих пор дорогу к научному исследованию. Я хотел бы таким образом отмежевать область знания от области фантазии. Человеческое лицо интересно для всех; ведь это – книга, которую каждый волей неволей должен читать ежедневно и ежечасно. Психолог и художник найдут в этом сочинении отчасти новые факты, отчасти уже известные, но истолкованные сквозь призму новых теорий. Быть может, ему удастся также уяснить некоторые новые законы, управляющие человеческой мимикой.
Рисунки, передающие жесты, волнения или эстетические типы, принадлежат Гектору Хименесу, известному ваятелю и искусному живописцу карикатурного жанра. Я дал только идею рисунков; но художник выполнил их совершенно свободно, согласно своему вдохновению и, следуя внушениям собственной плодовитой фантазии, которая угадывала, можно сказать, почти схватывала мою мысль. В рисунках этих следует искать только проявление искусства, освещающего и уясняющего предмет. А не математическую правильность линий, передающих оттенки, которые могут быть воспроизведены только фотографией.
Я счел нужным сделать оговорку с той целью, чтобы от приложенных к этой книге рисунков не требовали больше того, чем сколько они могут дать, и чтобы автору не была приписана та заслуга, которая принадлежит всецело художнику.
О наблюдении психических явлений (Введение, составленное автором для русского издания)
Что психическая сторона человека исследована еще очень мало – в этом никто не сомневается. Войдите в самую богатую библиотеку в мире, вы найдете там атласы, содержащие рисунки всевозможных растений и животных, но не отыщете ни одного такого, в котором были бы воспроизведены все формы человеческой красоты.
Самообольщение и обман вознесли на такую высоту природу человека, что разум и наблюдение не могли до нее добраться. Нужны были целые века и кровавые битвы для того, чтобы вырвать человека из сферы надменности и предрассудков и ввести его в скромную лабораторию науки, и самой величайшей дерзостью нашего времени была попытка применить к изучению человека те же самые приемы, какими пользуются при изучении электричества, теплоты, химического свойства.
Мы уже положительно знаем, что страсти и самые тонкие чувства суть такие явления, которые возникают в глубине нервных клеток и проводятся по длине нервных волокон, и что, не смотря на всю свою сложность, они подчиняются в проявлениях своих тем же самым законам, которые управляют материальным миром.
Если мы считаем нужным наблюдать, описывать и классифицировать явления, происходящие перед нашими глазами, то почему же при исследовании мысли и чувства нам следует избегать того метода, который применяется нами ко всем другим явлениям природы? Да и притом же, если для изучения гальванических батарей и электрометров мы должны были долго и терпеливо работать в лабораториях, наблюдая и производя опыты, то неужели для понимания механизма человеческого мозга нам достаточно послушать фантастических выдумок поэтов, которые мчатся на Пегасе своего воображения в бесконечных пространствах, где-то за пределами реального мира? Почему бы психологии ни сделаться такою же отраслью естествознания, как зоология и ботаника, и такою же экспериментальною наукой, как физика и химия? Ботаник составляет свой гербарий, малаколог – свой музей раковин; я же, психолог, отыскиваю явления психические и группирую их подобно тому, как это делают ботаник и малаколог.
Если я наблюдаю в течение многих лет различные формы выражения, которые может принимать человеческое лицо при различных страданиях телесных и душевных, и нахожу, что все это бесконечное разнообразие выражений можно свести к ограниченному числу типов, то я работаю в области естественной истории; и если мне удается, напр., констатировать, что одним и тем же искривлением лица может выражаться как оскорбленное самолюбие, так и ощущение горького вкуса во рту, то я работаю в области экспериментальной науки.
Таким образом, психология есть наука естественная и экспериментальная; а отсюда следует, что она должна идти тем же путем, пользоваться тем же методом и теми же критериями, как и физика, зоология, ботаника.
Наблюдать вообще не легко, и тем более трудно наблюдать хорошо. Разори сказал: «Видеть что-либо еще не значит наблюдать», и точно также думали все прочие глубокомысленные натуралисты. Наблюдать – это значить направлять все наши чувства и все силы нашего духа на известный предмет, или на известную его сторону с тем, чтобы определить возможно большее число отношений и простейших начал; само собой разумеется, что с первого же момента наблюдения необходимы нормальность ощущающих снарядов и тонкость умственных способностей. Не все в одинаковой степени одарены этим талантом и живостью ощущений, – и вот отчего зависит та значительная разница, с какой одно и то же наблюдение производится различными людьми. Один, едва только успел посмотреть на предмет, как с первого же взгляда схватил все его очертания и уже определил отношения данного предмета к окружающим; а другой, хотя бы сто раз видел тот же предмет, все-таки еще не знает его и не может дать о нем отчета.
Чем больше наблюдают, тем лучше делается самое наблюдение; так, когда впервые приближают глаз к окуляру микроскопа, то не различают ничего, кроме какой-то неопределенной кучки; но по мере того как глаз упражняется в этом направлении, он мало помалу приобретает навык точно различать даже малейшие подробности объекта.
Особенное пристрастие наше к известным предметам производит то, что мы обращаем наше наблюдение на них предпочтительно перед всеми другими; отсюда возникают различные группы наблюдений. Положим, вы – человек галантный и входите в салон с двумя вашими друзьями, из которых один – археолог, а другой – художник. Последний в несколько минут пересмотрит уже все картины, археолог успеет открыть где-нибудь в глубине этажерки древнюю бронзу, а вы в совершенстве будете знать, которая из дам имеет самую изящную ножку.
Если для того, чтобы хорошо познать какой-либо материальный предмет, необходимо продолжительное и частое наблюдение его, то сколько же нужно времени и внимания для основательного изучения психического явления!
Неправильное наблюдение, помимо своего отрицательного значения, представляется вредным и в положительном смысле, ибо может внести ложный элемент в целый ряд хороших наблюдений.
Циммерман сказал, что множество поверхностных наблюдений приносит меньше пользы для опытного знания, чем небольшое число наблюдений точных и внимательных. Плохие наблюдения повредили психологии гораздо больше, чем все философские системы, составлявшие против нее заговор. Они входят в нее, как сбивчивые и сомнительные основы, и нужны целые годы и века, чтобы изгнать их из храма науки. Как часто приходится разбирать целую стену для того, чтобы удалить несколько негодных кирпичей, угрожающих прочности целого здания!
До настоящего времени в психологии допускается все, что угодно: лишь бы философская система имела симметрию, – ее уже изучают, и имя ее автора переходит в потомство. Если ошибется натуралист, если сделает неточный анализ химик, то их тотчас же украсят шутовским колпаком; но когда психолог смешивает инстинкт с разумом, или вдается в нелепый онтологизм, – он все-таки остается философом и, при известном запасе красноречия и ума, может создать особую философскую школу, которую историк должен будет включить в свой обзор и отвести ей почетное место в ряду блестящих представителей человеческого ума.
Экспериментальная наука уже изгнала из своей области известную часть онтологических воззрений, но ей предстоит еще устранить значительное число других. Путь этот труден, высоты, которыми нужно овладеть, грандиозны, но там, на вершине их, находится человек, а такое приобретение стоит самой кровавой борьбы.
Овладев своей планетой, человек должен овладеть и самим собой; после анализа атомов, плавающих в атмосфере солнца, человек должен анализировать свою собственную мысль.
Какие же материалы подлежат ведению нашей науки? Это суть все проявления жизненных отношений, все факты мира психического, все чувства, все мысли, все преступления, все добродетельные деяния; сюда относятся и ощущения идиота, и грезы гения.
Эти материалы доставляются не одним только человеком, но и животными, и для того чтобы достигнуть удовлетворительных результатов, необходима психология, изучающая человека сравнительно с животными. Нет ничего унизительного, или уменьшающего достоинство человека в том, что первые проблески разума и чувства отыскиваются у существ, наиболее к нему приближающихся; это значит только применять к наследованию мысли тот же самый метод, каким мы пользуемся при изучении тела в науках физических и экспериментальных. Разве мы чувствуем себя униженными тем, что самые ценные сведения о нашем дыхании или о нашем кровообращении добыты путем изучения этих функций у кролика, собаки, лошади? Неужели мы должны отвергнуть важные открытия относительно всасывания потому только, что опыты, послужившие основой для них, были сделаны на лягушках и черепахах?
Для того чтобы глубоко постигнуть какое-либо явление, необходимо проследить и изучить его на всех ступенях лестницы живых существ: только таким путем мы можем удостовериться, каким образом одно и то же отправление от самой простейшей формы у одних животных видоизменяется в крайне сложные формы у других, и как одна и та же цель достигается тысячами различных способов. Если дышат люди, птицы, рыбы, насекомые и раки, то необходимо изучать дыхание у людей, птиц, рыб, насекомых и раков; если же лошадь, собака и муравей мыслят, то должно исследовать мысль у лошади, собаки и у муравья.
Животные тем более пригодны для психологических наблюдений, что они не знают о том, что их наблюдают, и потому, что они не имеют никакого интереса – как это случается иногда у людей – мешать ходу наблюдений ученого; они удобны еще и потому, что мы можем подвергать их опытам, применение которых к человеку было бы опасно и неблагоразумно. Не бойтесь же: психологический материал, добытый исследованиями над животными, не затмит ни одного луча в венце нашего духовного могущества и не задержит ни одного из биений нашего сердца. Пока существуют людоеды, пока цивилизованные нации вынуждены карать столько воров и убийц, признаюсь, мне нисколько не страшно сравнивать себя с животными, но часто приходится краснеть от того, что я человек.
Наконец, если метафизики приходили в ужас от одной возможности сравнения человека с животными, то это делалось ими не без задней мысли: они прозрели довольно ясно, что методическое и опытное исследование, восходящее от простейшего к более сложному, могло бы подорвать их заоблачные теории….
Все психические явления развиваются в головном мозге и при участии нервов. Это такого рода движения, молекулярные свойства которых нам еще неизвестны, ибо они ускользают от наших самых чувствительных инструментов, но, тем не менее, мы видим и чувствуем их эффекты. Видим мы их у других, а чувствуем в самих себе; вот почему опыт внешний и опыт внутренний (самонаблюдение) суть два великие источника всех психологических знаний.
Одно и то же неведение существует в психологии и в физике: мы не знаем, каким образом колеблются частицы тела, которое называется нами горячим и светящимся, и точно также не знаем того молекулярного движения, которое, ассоциируя колебания центральных нервных клеток и перерабатывая материалы, собранные прошлыми ощущениями, передается посредством мышц руки перу или кисти и производит «Божественную Комедию», или картину «Преображения».
Не смотря на это незнание молекулярных движений, Ньютон мог, однако, открыть законы всемирного тяготения, а современные физики могли устроить электрический телеграф.
Точно также, при помощи одних экспериментальных наблюдений над психическими явлениями мы должны достигнуть возможности начертать общие законы, управляющие мыслью, мы должны научиться извлекать из головного мозга величайшие плоды мысли и добра.
Психические явления до того сложны, до того перепутаны с множеством посторонних элементов, что их невозможно исследовать и познать без предварительного разложения. Поэтому, необходима беспрестанная работа самого кропотливого анализа; следующий затем синтез должен бы состоять только в помещении каждой части вновь на то место, какое она занимала; по восстановлении разобранной мозаики, она снова должна сделаться столь же совершенною, какою была прежде. К сожалению, после подобного анализа у нас чаще всего не остается в руках ничего, кроме обломков и пыли, из которых невозможно восстановить мозаику.
В психических явлениях следует иметь в виду: общий характер их механизма, различие их по самой природе и осложнение их другими элементами. Таким образом, для классификации этих явлений у нас оказывается несколько критериев, по которым их можно соединять в более или менее естественные группы. Я бы предпочел избрать критерием классификации именно только природу самих психических явлений.
Если обратить внимание на общий механизм, то все психические явления следует подразделить на центростремительные, центробежные и центральные.
Всякое соприкосновение нашего тела с внешним миром порождает центростремительное явление; поэтому, все наши внешние ощущения – центростремительные психические акт, это первые элементы всякого познания, и их можно поместить в ряду наиболее ясных фактов физиологической психологии. Ни одно ощущение не может возникнуть без периферического органа, воспринимающего впечатление определенным образом, и без нервного волокна, передающего последнее нервным центрам. Центральные аппараты, получающее впечатление, отвечают движением, которое может переходить на ближайшие центры, или же направляться к периферии. В этом последнем случае происходит центробежное психическое явление; будет ли то смех или плач, ласка или удар, слово или крик, – во всяком случае, это будет движение, следующее за ощущением.
Все обширные территории, где накопляются ощущения и энергии для будущих деятельностей, сообщаются между собою и начинают работать: это чисто центральные акты. Мы часто ошибочно думаем, что та или другая мысль возникла самопроизвольно, т. е. вызвана волей; на самом же деле, активная деятельность центральных клеток была вызвана каким-нибудь мимолетным, едва заметным ощущением, при чем достаточно было малейшего движения, чтобы разрядить аппараты, в которых напряжение сил достигло высокой степени. Часто периферическое возбуждение, по-видимому, вовсе отсутствует, но оно, быть может, исходит от кишок, желудка, яичника и т. п.
Впрочем, ничто не мешает допустить, что и без всякого ощущения, выходящего извне или со стороны наших органов, нервная клетка, сама по себе, может приходить в деятельное состояние, сообщая свое движение более или менее обширным и более или менее отдаленным группам чувствительных или психически функционирующих клеток. В подобном случае мы имели бы перед собою типичный пример чисто центрального психического явления.
Это различие весьма существенно. Коль скоро, нам представляется психическое явление, весьма темное по своей новизне или по своей сложности, то мы, прежде всего, должны определить – центральное, центробежное или центростремительное, и когда нам будет известен характер его механизма, мы будем очень близки к его пониманию. Очень важно также обратить внимание на время, когда возникает известное психическое явление, чтобы иметь возможность определить его истинную топографии. Хотя, быстрота мысли и кажется нам поразительной, ибо мы склонны думать, что в течение нескольких минут в нашем мозгу могут пробегать миллионы идей, но опыт показывает, что скорость эта более кажущаяся, чем действительная, и что всегда, даже при самых быстротечных психических явлениях, можно отметить преемственность их во времени, определить предыдущее и последующее:
1. Я ощущаю запах цветка.
2. Он возбуждает во мне чувство удовольствия.
3. У меня возникает воспоминание об одной любимой особе, которая когда-то подарила мне такой же цветок.
4. Я мысленно посылаю ей грустный привет, так как она далеко.
5. Я решаюсь писать к ней.
Вот, по крайней мере, пять явлений, следовавших друг за другом. Одни из них центростремительные, некоторые центральные и одно – центробежное, и притом все они возникли в течение нескольких секунд. Тем не менее, последовательность во времени и причинная связь их очевидны. Сопротивление материи, ее энергия, передача движения здесь так же очевидны, как и явления распространения тепла и электричества. И вот, мы очутились в области физики, и притом физики элементарной, хотя занимаемся психологией.
Обратимся теперь к двум весьма важным критериям, позволяющим установить самую естественную классификацию всех психических явлений, а именно к их природе и взаимному сочетанию.
Природа психических явлений. Исследование природы этих явлений позволяет нам подразделить их на следующие три большие категории: явления ощущения, чувства и мысли[1]. Ощущение – это всякое заметное для нас отношение к внешнему миру и всякое изменение, которое мы чувствуем в своем организме. Таким образом, можно различать ощущения внешние и внутренние. Они редко существуют в чистом виде, большею же частью сочетаются с другими психическими явлениями, при каждом акте нашей мысли, при каждом движении наших страстей.
Чувство – это вся сумма сил, собранных в клетках мозга, которая побуждает нас любить, ненавидеть, завидовать, желать, презирать и, наконец, испытывать всевозможные проявления страстей. Это те силы, которые дают нам возможность удовлетворять все наши потребности высшего порядка и сами согласуются с ними.
Явления умственные – это ряд физических и математических явлений, возникающих среди собранных ощущений (идеи) и накопившихся энергий (чувства). Обыкновенно это суть различные сравнения и суждения (мысли) или симметрические сочетания нескольких сознательных элементов.
Я вижу женщину –
Я ее люблю –
Я вспоминаю, что ее люблю или сравниваю эту любовь с другой, – явление
Нижеследующий план представит вам самый естественный анализ психических явлений и определит составные их элементы, подобно тому как химическая формула может показать, на какие простейшие начала и в каких именно пропорциях удается разложить известные сложные вещества.
План этот выражает лишь современное состояние нашего знания; подобно химической формуле, он может подвергаться различным изменениям, соответственно прогрессу науки. Сегодня какое-нибудь тело признается простым, а завтра, быть может, нам удастся его разложить. Сегодня какой-нибудь психический акт считают элементарным, а завтра, пожалуй, более тонкий наблюдатель расчленит его на несколько элементов.
Я избегал слова способность
Необходимо, чтобы каждый психолог предпосылал своему описанию психических явлений точное определение употребляемых им терминов.
Когда физик говорит о трении, сцеплении, сопротивлении, все понимают о чем идет речь; что же касается психологов, то одни из них видят большое различие между умом и страстью, тогда как другие принимают их за синонимы; у одного психолога «conscience» означает нравственное чувство, а у другого – ощущение. Но этого мало. Какой-нибудь наблюдатель открывает или воображает, что открыл новый признак известного психического явления и дает ему новое название; и раз слово вошло во всеобщее употребление – соответствующее ему явление признается за нечто реальное и очевидное. Часто умирает сам автор и исчезает его школа, но слово, придуманное им применительно к его открытию, правильному или ложному, все-таки остается в словаре, чтобы служить вечным камнем преткновения для потомства.
Рэберти удачно сравнивал словари с кладбищами во время праздничных гуляний, когда они бывают наполнены живыми и мертвыми. Такое печальное смешение нельзя, однако, всецело приписывать ошибкам психологов; отчасти оно зависит и от свойств самих предметов, которые им приходится исследовать, обозначать и определять.
Немногие люди обладают такою тонкою проницательностью, чтобы схватывать быстрое и сложное явление мысли и чувства; но когда филологи или психологи изобретают для этого явления новое слово, они убеждены, что их термин должен вызывать в мозгу других ту же самую идею, как и в их собственном. Есть народы, у которых не существует слова «красивый», да и все народы, имеющие его теперь, не всегда его имели; был, следовательно, человек, который впервые нашел это слово. Хотя теперь оно и сделалось общим достоянием, но если я у каждого спрошу точное его определение, то получу их целую сотню. Можем ли мы, точно также, иметь одинаковые представления о тех психических явлениях, которые называем:
Овен Тэйк очень верно заметил: «Modern psychology suffers terribly from the difficulties and the deceptions of language. Without psychology, there is no anthropology. Without a good method, without clear and generally accepted definitions there is no psychologya. (Современная психология ужасно страдает от трудностей и ошибок языка. Без психологии не существовало бы и антропологии, а психология невозможна без правильного метода, без вполне ясных и общепринятых определений.)
Итак, каждый психолог в начале своей большой или маленькой книги обязан поместить несколько страниц того словаря, который объясняет его определения, синонимы и т. п. Такая таблица может служить читателю путеводной нитью в той неизвестной области, через которую он проходит; она изображает, так сказать, анатомию человеческого ума и сердца. С ее помощью мы найдем, что самые темные психические явления всегда представляют собою двойные, четвертные и т. п. сочетания простейших элементов.
Поделиться книгой: