Из жизни Дмитрия Сулина

Сулин понимающе кивает и быстро выходит из кабинета, словно спешит приступить к заданию.

В его комнате тихо. Коллеги борются с остатками сна. Стол Дмитрия стоит у окна. Сулин сидит спиной к остальным. Несколько лет назад, когда отдел переводили в эту комнату на первом этаже, никто не захотел сидеть у окна: зимой — прохладно, летом — жарко, и круглый год — взгляд в спину. Кинули жребий, место выпало Сулину. Вначале он расстроился, но потом понял, что это был выигрыш.

Окно, выходящее на тротуар, связывает его с внешним миром. По тротуару шагают люди. Дмитрий видит лишь их головы. Головы появляются внезапно, точно персонажи в кукольном театре, встречаются, открывают рты, что-то беззвучно произносят, покачиваются и расходятся.

Подоконник уставлен кактусами, похожими на небритых идолов. Они почти укрывают Сулина от уличных взглядов, но прохожий, с любопытством глядящий в окно, вдруг замечает немигающие глаза, притаившиеся за кактусами, вздрагивает и убыстряет шаг.

Сулин не любит свою работу. Он это понял давно. Можно было бы подыскать другое место, но всякие переходы несут новые хлопоты, волнения. Да и где гарантия, что новая работа понравится… Для собственного успокоения Дмитрий придумал теорию: всякая служба скучна и неинтересна. А в таком случае должно быть все равно, чем заниматься. Главное, считал Сулин, уметь находить положительные моменты. В своей работе он насчитывал несколько достоинств. Во-первых, можно думать о чем угодно и сколько угодно, не нарушая при этом трудовую дисциплину. Во-вторых, если не рыпаться и жить тихо, ни у кого нет к тебе претензий. И, наконец, в-третьих, не надо изобретать ничего нового, есть готовые формулы, которые достаточно иметь под рукой.

Сулин достает из стола справочники, бумагу, но не спешит приступать к заданию. Утреннюю лень нельзя изгонять слишком резко. Организм должен набирать обороты постепенно. Дмитрий по привычке изучает газету, которой накрыт его стол. Он знает почти наизусть эту пожелтевшую страницу, но всякий раз его взгляд останавливается в правом нижнем углу, где коллектив «Трансстроя» с прискорбием извещает о трагической гибели заведующего складом Бобцова Анатолия Максимовича. Странное дело: больше всего в этом некрологе Сулина волнует слово «трагической», полное тревожной неизвестности. В представлении Дмитрия все завскладами — люди осторожные и осмотрительные. Что же могло случиться с Анатолием Максимовичем Бобцовым? Каждый раз Дмитрий подолгу ломает голову над этим вопросом, словно правильный ответ позволит ему избежать нелепой случайности.

Сулин берет в руки листок, полученный от шефа, и смотрит на формулы. Он смотрит на формулы и слушает, как позади ерзает Рожнев, нескладный инженер, чем-то напоминающий каменных «длинноухих» с острова Пасхи. Рожнев помешан на «Спортлото». Он живет ожиданием тиражей, как ипподромный игрок — ожиданием скачек. Два года Рожнев строит диаграммы выигрышных номеров, пытаясь найти закономерность. Лишь однажды он угадал три номера, но вера его в успех непоколебима. Когда газеты сообщают о счастливчиках, угадавших шесть номеров, у него портится настроение. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль истекает срок приема карточек, и Рожнев будет целый день вздыхать и сомневаться, глядя на аккуратные клеточки…

Итак, в руках у Дмитрия задание шефа. Можно приступать. Но, боже, как не хочется шевелиться… В этот момент лаборантка Эмма подходит к окну и, повернувшись спиной к Сулину, начинает поливать кактусы из чайника. Взгляд Сулина медленно движется от ее шеи вниз, к молодым веселым ягодицам. Приходит странная мысль: если взять в руки логарифмическую линейку, до них легко дотронуться. Эмма вскрикнет, заплачет и выбежит. Затем — возмущение коллег, общественное судилище… Он начинает испытывать угрызения совести. Самое время поработать. Но тут входит завхоз, крупная дама в норковой шапке.

— Мальчики, — говорит она, — поднимем сейф на второй этаж?

«Мальчики» безмолвствуют. Начинаются самоотводы. У Рожнева есть справка, освобождающая от физического труда. Деев и Гаранин — слишком ценные работники, чтобы отрываться от дела. Косов ссылается на трудовое законодательство, согласно которому таскать сейф он не обязан.

— Некрасиво получается! — с угрозой произносит завхоз и в упор смотрит на Сулина. Дмитрий не выдерживает, поднимается и бредет за ней в подвал. Сейф грязный и тяжелый. Семеро рекрутов кряхтят, вскрикивают: «Раз-два, взяли!» и медленно штурмуют ступеньки.

Вернувшись в свое кресло, Сулин долго не может отдышаться. Считать совершенно не хочется. «Осточертело, — с тоской думает он, глядя на скучные формулы. — Очутиться бы сейчас в теплых краях, сидеть бы на солнышке, пить прохладный коктейль…»

Он вспоминает знакомого врача, который уехал на три года работать в Сомали, и жалеет, что не пошел учиться в мединститут.

В одиннадцать часов начинается запись желающих посмотреть фильм «Адские певицы». Фильм Сулина не интересует, но он с удовольствием участвует в обсуждении кинопроблемы «Будет секс или не будет?», затем бежит звонить жене, не желает ли она сходить в кино. Через полчаса ему удается дозвониться до супруги и узнать, что она уже заказала билеты на «Адских певиц».

Прошло полдня. За полдня он успел лишь нарисовать на листе кораблик.

«Как глупо уходит время, — с грустью отмечает Дмитрий. — Кому-то не хватает минуты, чтобы закончить шедевр, а тут часы льются, как вода из крана. — Он смотрит в окно, вздыхает. — В принципе, конечно, вся наша жизнь — всего лишь миг. И все мы, и великие и серенькие, с шедеврами и без, в масштабе Вселенной даже не существуем. Словно и не было… Так только… Мгновение…» Сулину приятно размышлять, но наступает время обеда, пора двигаться в столовую.

В столовой шумно и тесно, но ему нравится оживленная суета общепита и медленное движение очереди к рельсам раздачи. Девушки в белых высоких коронах легким движением штукатура бросают в тарелки пюре.

Когда Дмитрий возвращается с обеда, на его столе уже бушуют шахматные страсти, и белый ферзь плетет паутину интриг против старого черного короля. Сулин устраивается на свободном стуле с пухлой газетой и до двух часов читает диалог лекальщика с балетмейстером.

Шахматисты, опьянев от борьбы, кончают играть и поднимаются из-за стола. Сулин занимает рабочее место, но глаза слипаются.

«Трудное послеобеденное время, — думает он. — Надо взять себя в руки…»

В окне виднеется четырехэтажное здание школы. Крыша его и стены вдруг поднимаются в воздух, обнажая кабинеты, похожие на ячейки сот. За партами сидят ученики. Они смотрят на географическую карту, по которой ползает указка учительницы. Указка замирает в точке, эта точка начинает расти, превращаясь в экран. По экрану несутся машины, идут темнокожие женщины в белых одеждах, и мужской голос сообщает: «Аддис-Абеба сочетает в себе черты Запада и Востока…» Кажется, Сулин уже видел и слышал все это. На перекрестке в пробковом шлеме, шортах, со свистком в зубах стоит смуглый регулировщик. Он поворачивается лицом к Дмитрию, и Сулин узнает в нем шефа. Камодов грозит Дмитрию полосатым жезлом…

Он открывает глаза, испытывает стыд, остервенело бросается к заданию шефа, но в этот момент его зовут пить чай. В три часа весь отдел пьет чай. Дмитрий не в силах нарушить ритуал: коллеги не любят, когда кто-то работает в минуты застолья.

После чая появляется профорг, сообщает, что нужно рекомендовать в местком кого-то от отдела, и предлагает Рысцова. Начинается голосование.

«Большой прохиндей, — думает Сулин, вспоминая, как на уборке картофеля в совхозе Рысцов договорился с шофером и увез домой десять мешков. — Сейчас встану и скажу… Впрочем, какая разница!..»

Он голосует за Рысцова и в четыре часа, наконец, приступает к работе. Считает он лихорадочно, потому ошибается и вынужден повторять все сначала. Полшестого, собрав в папку листы с расчетами и результатами, он бежит к шефу. Камодов надевает ботинки.

— Вот, — говорит Дмитрий, протягивая папку, — все готово…

— Завтра, завтра! — Камодов не может просунуть шнурок в отверстие и нервничает. — Сейчас некогда.

Рабочий день кончился. Дмитрий выходит на улицу, испытывая облегчение.

Проходя мимо парикмахерской, он вспоминает, что собирался постричься. Через десять минут хмурая девица с бесцветными волосами, набросив на Дмитрия салфетку, спрашивает: «Обычную?» Он не знает, что имеется в виду, но кивает, и парикмахерша лениво щелкает ножницами. Временами она поворачивает голову клиента в нужном направлении, как комнатную антенну, и недовольно смотрит в зеркало.

«Она некрасивая, — думает Дмитрий, — ее никто не любит, отсюда и неприветливость».

Парикмахерша снимает с него салфетку и презрительно стряхивает на пол клочья шерсти.

Он хочет сказать ей что-то приятное, но она нажимает на грушу пульверизатора, и Сулин, проглотив одеколонное облако, затихает.

Домой он приходит в плохом настроении.

«Откуда такая усталость? — думает Дмитрий, сидя в кресле. — Ни физически, ни умственно не переутомился…»

На ужин сегодня омлет и тертая морковь со сметаной. Он ест молча, делая вид, что слушает Алису, доказывающую необходимость дачи. После ужина Дмитрий уделяет двадцать минут дочке, затем читает газеты, смотрит по телевизору довоенный фильм.

В одиннадцать вечера он располагается на кухне с бруском дерева. Этот брусок он поднял год назад на лесопилке, рядом с бурной кавказской речкой. У Сулина есть мечта: превратить кусок дерева в живое девичье тело. Это будет гимнастка, парящая в воздухе. Совершенство линий. Юность и чистота. Жизнь в каждом движении…

Стоит ему закрыть глаза, и он ясно видит фигурку, застывшую в прыжке. Дмитрий понимает, что образ, рожденный его воображением, вряд ли станет реальностью: нужен талант, профессионализм. А он — лишь жалкий дилетант. Птица на камне, атлет с гирей, голова жены — вся его практика. Но мечта не уходила. Каждый вечер Сулин собирается начать, но что-то мешает творчеству.

Скоро полночь. Дмитрий сидит на кухне, разглядывая брусок.

Из комнаты раздается голос Алисы:

— Митя, пора спать.

Он не отвечает.

— Мы не видим друг друга целыми днями, а ты еще сидишь над чурками по ночам…

Он продолжает молчать.

— У меня есть муж или у меня нет мужа?

— Есть, — отзывается Дмитрий.

— Если ты сейчас же не пойдешь спать, я глубоко оскорблюсь!

Это ультиматум.

Сулин вздыхает. Брусок оживает на глазах. Мечта имеет запах леса и вкус горной речки.

Но в комнате лежит уязвленная супруга.

Дмитрий идет спать.

Недоразумение

В конце собрания у Сулина зачесалось темя. Он машинально поднял руку и поскреб нужное место. К сожалению, он почесал голову в неподходящий момент: председательствующий как раз спросил: «Кто против? Прошу поднять руки!» Получилось, будто Сулин проголосовал «против». Все — «за», а он один — «против».

Дмитрий вначале ничего не понял. Потом только стал замечать, что коллеги посматривают на него как- то странно. Прежде он никогда не был в центре внимания и с непривычки забеспокоился…

Наконец все двинулись к выходу. Удивило его то, что никто с ним не заговаривал, не стрелял сигарету. Вдобавок шеф, обгоняя его в коридоре, произнес непонятную фразу: «Не ожидал от тебя, Сулин, не ожидал!» От этих слов Дмитрий совершенно разволновался и, добравшись до рабочего места, стал вспоминать, не ляпнул ли он в последнее время чего-нибудь лишнего. Вспомнить ничего не удалось. Маялся он до тех пор, пока не подошел к нему Хорошилов из отдела качества и доверительно прошептал: «Между прочим, старик, я тоже хотел голосовать против…»

Только теперь Сулин сообразил, где дал маху. Первой мыслью было бежать к начальству и объяснить недоразумение, но он вовремя удержал себя от такого шага. Оправдание с чесанием головы выглядело бы нелепо и даже глупо. Подумав, Дмитрий решил не дергаться и ждать, пока этот случай не сотрется в людской памяти.

Через день вся контора знала, что он голосовал «против». Служащие выдвигали различные версии и сходились на том, что даром Сулину этот выпад не пройдет. Ползал слух, что Свищев Бэ Гэ, начальник управления, уже предложил ему уволиться, на что Сулин, мол, дерзко ответил: «Только после вас!». Стоило Дмитрию войти в столовую, как все взгляды скрещивались на нем. Он ел рагу, а за спиной его шептали: «Силен мужик! Настоящее камикадзе!»

В любом его слове и поступке коллеги начали искать подтекст. Достаточно было Сулину высморкаться рядом с доской приказов, и это сразу же толковалось как очередной вызов начальству. Объясняли его поведение по-разному, но сходились в одном: теперь Сулину терять нечего, и он будет лезть на рожон.

Страсти подогрело его выступление на юбилейном вечере, когда отмечали двадцатилетие управления. После торжественной части состоялся концерт, по два номера от каждого отдела. В отделе, где трудился Дмитрий, желающих выступать не нашлось. Тогда бросили жребий, и Сулин вытащил бумажку со словом «Концерт»… Сначала он хотел «заболеть», но совесть не позволила. Подумав, он решил выучить отрывок из своей любимой поэмы «Руслан и Людмила». Дмитрий помнил его еще со школы, когда вызубрил на «пятерку» поединок Руслана с Головой. За день до концерта он провел репетицию у зеркала и остался доволен.

Едва Сулин появился на сцене, публика насторожилась, ожидая интересных событий. Слушали его внимательно, боясь прозевать момент, когда будет пущена «стрела». Как только Дмитрий, распалясь, воскликнул: «Молчи, пустая голова! Слыхал я истину, бывало: хоть лоб широк, да мозгу мало! Я еду, еду, не свищу, а как наеду, не спущу!», зал загудел. Умные сразу сообразили, о ком идет речь. Остальные догадались позже. Все начали переглядываться, перемигиваться. Намек был настолько смелый, что у некоторых по спине поползли мурашки. Аплодировали Сулину осторожно, стараясь не дразнить начальство.

После концерта мимо него прошел возбужденный Хорошилов из отдела качества. Не поворачивая голову и не глядя на Дмитрия, он процедил: «Сработано красиво! Поздравляю!» и растворился в толпе. Сулин понял, что снова вляпался, и пожалел, что не прикинулся больным.

Ночью ему снился тяжелый сон. Будто везут его в грузовике по какой-то степи, а вдали темнеет не то холм, не то огромная голова. Лица ее не видно, но что-то знакомое и пугающее угадывается в ее очертаниях. Он хочет выпрыгнуть из кузова и не может…

Проснулся Дмитрий в поту и до утра не сомкнул глаз. На работу он пришел разбитый, сел за стол, подпер кулаками голову, чтобы не удариться лицом об стекло, и дремал так два часа. Потом он отправился на техсовет, где бодрствовал за чьей-то спиной, пока хватило сил. Если бы он спал тихо, ничего страшного не случилось бы. Самое неприятное, что захрапел он на выступлении начальника управления. Когда звуки, издаваемые Сулиным, стали мешать докладчику, тот приказал разбудить спящего. Дмитрия растолкали, и он уставился бессмысленным взглядом на Свищева. Случись подобное с кем другим, коллеги посмеялись бы и только. Но сулинский сон, по общему мнению, был не случайностью, а выражением недовольства и протеста. Сам Дмитрий до того разволновался, что в тот же день решил извиниться перед Свищевым.

Часа полтора он болтался в приемной, ожидая своей очереди. Очутившись, наконец, в кабинете, он начисто забыл подготовленные фразы.

— Что у тебя? — нетерпеливо спросил Свищев.

— Вы, Борис Григорьевич, сегодня на техсовете выступали… — начал Сулин.

— Ну!

— А я, извиняюсь, уснул…

— Ну!

— Нехорошо получилось…

— Ты к делу ближе, к делу! — раздраженно потребовал Свищев.

Сулин начал торопливо оправдываться. Что он нормальный сотрудник, а не злобствующий критикан. Что он уважает руководство и не желает служить пищей для вздорных сплетен…

Свищев молча разглядывал подчиненного, поглаживая густые брови, похожие на усы.

— Ты не паникуй, — вдруг сказал он. — Здоровая критика нам нужна! Пусть у нас будет свой обличитель. Только без перехлестов!

Дмитрий покинул кабинет почти счастливым. Щелкая пальцами, он отбил чечетку в опустевшем коридоре. Заметив на полу таракана, хотел наступить на него, но в последний момент помиловал.

— Порядок! — прошептал он. Правда, беспокоила фраза насчет обличителя. Задание было сформулировано как-то туманно, и Сулин на всякий случай решил помалкивать, надеясь, что Свищев навсегда забыл про их разговор. Но тот, оказалось, помнил…

Накануне собрания, где должны были обсуждаться годовые итоги, Свищев вызвал Дмитрия и поставил задачу: выступить с критикой имеющихся недостатков.

— Подготовься получше! — строго произнес Борис Григорьевич. — Если надо, пройдись и по мне…

Сулин потерял покой. «Где та мера, та граница, — с тоской думал он, — за которой кончается здоровая критика и начинается нездоровая?»

В назначенный день и час началось собрание. Обсуждение шло гладко. Говорили, как водится, про достигнутые успехи. Когда все, кому положено было, выступили, встал Свищев и сказал укоризненно: «Можно подумать, товарищи, что у нас с вами нет упущений. Давайте же судить себя более принципиально!» Он выразительно взглянул на Сулина, который затаился в шестом ряду. Сидящий позади Дмитрия Хорошилов из отдела качества зашептал ему: «Иди и врежь! Молчать больше нельзя!» Сулин поднялся и пошел, наступая на чьи-то ноги.

Кое-как он взобрался на ораторское место и несколько секунд обреченно смотрел в зал, не видя лиц.

В руке он сжимал листки с текстом, который сочинял до глубокой ночи.

— К сожалению, товарищи, есть у нас и слабые места, — нерешительно прочитал Сулин первую фразу и глянул на Свищева. Тот чуть кивнул.

— Есть у нас и отдельные недостатки, — сообщил Дмитрий и вновь получил одобрение…

Его выступление продолжалось уже минут десять, но никаких конкретных фамилий он не называл, сыпал общими фразами, и присутствующие заскучали. Тут-то и просвистел главный снаряд.

— Каждому из нас есть над чем задуматься! — с чувством произнес Сулин. — В том числе и уважаемому Борису Григорьевичу Свищеву. Ибо рыба, как известно, портится с головы…

В зале воцарилась гробовая тишина. «Вот оно! — написано было на лицах. — Сейчас долбанет!». Свищев держался мужественно и смотрел на докладчика вполне благосклонно, мол, продолжай в том же духе.

Но с Дмитрием произошло нечто странное. Лицо его вдруг покрылось пятнами. Он то открывал, то закрывал рот, будто выброшенный на сушу карась, но никаких звуков издать не мог. Пауза становилась просто неприличной.

— Смелей, Дмитрий Павлович, смелей! — не выдержал Свищев, начиная нервничать. — Мы вас слушаем!

Но Сулин продолжал молча разевать рот, вперившись глазами в бумажки. На лбу его поблескивали мелкие капли. Зал следил за ним напряженно, ожидая развязки. Впрочем, самые догадливые уже оценили дерзкий трюк Сулина: своим затянувшимся молчанием он как бы подчеркивал значение последней фразы. Дескать, что говорить, когда и так все ясно…

Наконец онемевший Дмитрий, беспомощно взмахнув рукой, побрел на свое место. В последних рядах кто-то крикнул: «Правильно!» Зал загудел. Кое-где раздались аплодисменты. Багровый Свищев, стуча по графину, наводил порядок… Словом, публика еще долго не могла успокоиться, обсуждая выпад отчаянного Сулина.

Заговорил он лишь на третий день. Временную потерю голоса врачи объяснили защитной реакцией организма.

Сапоги

Было воскресенье в январе. Переполненный трамвай со звоном тащился сквозь зимнее утро. Невыспавшиеся горожане спешили на толчок. Сулин, прижатый к замерзшему окну, ехал продавать женские сапоги. Сапоги были привезены Алисе подругой, оказались ей малы, и Алиса, погоревав, командировала мужа на толчок. Сама она болела ангиной и поехать не смогла.

На душе у Сулина было скверно. Продавать что-либо на толчке, стоя в одном ряду с рвачами, казалось ему делом нечистоплотным. Но больше всего его тревожило вот что: сапоги, купленные за девяносто пять рублей, нужно было продать за сто пятьдесят пять и дешевле не уступать. Это жесткое условие, поставленное Алисой, превращало Сулина в спекулянта. Он пробовал спорить с женой, но она, как всегда, убедила его.

— Митя, — холодно сказала Алиса, — не носись со своей порядочностью. На толчке другие цены. Просить там за сапоги девяносто пять рублей — это подозрительно. Ты отпугнешь покупателей.

Стоя на задней площадке вагона, Сулин прижимал к животу портфель с финскими сапогами и перечитывал глупость, нацарапанную на окне. Трамвай пересек город и замер на конечной остановке. Пассажиры выгружались быстро, нервничая и волнуясь. Спрыгнув на снег, Дмитрий оглянулся.

Бледнело холодное небо. Вдали темнел низкий забор, за которым начиналось царство вещей. Вереницы людей тянулись по полю, вливаясь в узкие ворота. Подлетали такси, выплескивая новые порции горожан. Разворачивались автолавки, груженные тапочками и полотенцами. На крыше киоска «Спортлото» хрипел репродуктор: «Проигрываете вы — выигрывает спорт!» Посреди поля горели священные угли мангала, смуглый человек в белом халате размахивал фанеркой над кусочками мяса, и месяц косился на шашлыки, как голодный пес.

Сулин достиг ворот и, заплатив пошлину, очутился на толчке. Толпа всосала его, закружила и понесла, оглушив шумом и пестротой. Растерявшись, он забыл о своей миссии и теперь просачивался куда-то вглубь, глядя по сторонам.

Мелькали старухи с гроздьями мохеровых шапок, цыганки, достающие из бесконечных юбок жевательную резинку, краснолицые мужики, увешанные песцами. Большеротый человек прошел мимо Сулина, прошептав: «Имеется «Декамерон», исключительно сексуальный роман…» Что-то доказывали друг другу продавцы собак. Шубы, пахнущие нафталином, сервизы, расставленные на снегу, заплатанные джинсы, развязные глиняные кошки, подвенечные платья, фальшивые камни, позеленевшая рухлядь — у Сулина на миг закружилась голова, но, подталкиваемый со всех сторон, он не мог остановиться.

Наконец людские волны прибили его к месту, где кипела торговля обувью. Прислонившись к забору, Сулин извлек из портфеля сапоги и, стараясь не встречаться глазами с публикой, начал разглядывать свой товар, словно видел его в первый раз. В эту минуту он презирал себя.