Романовы. Ошибки великой династии

И это – «выдержанный, строгий энциклопедический стиль»! Сквозь дрожь омерзения от подобной безвкусицы только и заметишь ещё раз: «Клака – великая сила!» Как подняла истеричная тусовка его на руки после той наивно-подлой речи марта 1881 года, так и пронесла всю жизнь, так и внесла в энциклопедический словарь . И какой это вообще, если вдуматься, срам: философия России, вся, на корню отданная на откуп – спецам с женских курсов!

На этой «энциклопедической» цитате я, наконец, должен, выражаясь морской терминологией, «сменить галс, переложить руль», чуть изменить курс повествования. Сия цитата приведена мной отнюдь не для скорого вывода, что-то вроде: «Смотрите, как эта летняя разлетайка поучала царя Александра III, как тому поступать с убийцами отца… грозила даже общественным бойкотом».

Нет, теперь я хочу сказать, что возможно и вправду, Вл. Соловьёв был вот таким добродушно-рассеянным человеком. «Следствия по Делу Соловьёва В. С.», повторюсь, я не проводил, бытовой «компромат» не собирал. Исследовал только его тексты и публичные речи. Если и назвал пару раз «приживальщиком» (констатация факта), то лишь как пример взаимосвязанности лично-бытовой и общественно-политической безответственности.

А та брокгаузовская статья и несколько подобных воспоминаний дают в общем достоверную картину: да, добродушно-рассеян. Здесь-то и корень типичной русско-интеллигентской проблемы: полнейшая неуместность. Ну, представьте, на пороге войны 1812 года снять Барклая де Толли и заменить… доктором Гаазом. И вправду ведь – «святой немец», и сказал же: «Спешите делать добро!». Назначили – вот и вышло бы: добро , наверное. Атамана Платова заменить другим известным кавалеристом, «Дон Кихотом Kаманчским»…

Да, собственно, какие тут шуточки, парадоксы автора! В 1860-х годах шатающееся общество всерьёз полагало, что ещё 9–10 терактов – и царь пойдёт на уступки, и к власти придёт правительство народников. И главная кандидатура в премьеры была… Чернышевский! Да, Николай Гаврилович, то самое ярко вышеописанное «чмо» . У Набокова сказано (опосредовано) и о тех тогдашних слухах… Да, опять же, какие там слухи, когда в 1917 году премьером и вправду стал «клон» Чернышевского. Тоже автор …надцати газетных статеек, юрист, проигравший все судебные процессы… И самые первые его шаги – вспомним! – «отпуская Финляндию», прочертил государственную границу чуть не по северному пригороду Петрограда. Нормальный бы гимназист, не рассеянно-добродушный, как Чернышевский, Соловьёв, Ульянов, вспомнил бы, что здесь российские войны велись только со Швецией, что Россия, НЕ отбиравшая у финов никакого суверенитета, могла, на волю птичку выпуская , и границу определить по результатам если не войны, так переговоров. Но как мог вести подобные переговоры автор искровских статеек? Ладно, положили 127 тысяч (потери только первой Советско-финской войны 1939–1940 годов, а была и Вторая финская, в рамках Великой Отечественной), исправили границу.

Могу подкинуть случай посвежее: очень важное внешнеторговое подразделение «Внешпосылторг» (снабжение всех совзагранколлективов и масса других деликатных миссий) после событий 1991 года получил в подчинение – паренёк, участник знаменитого «Живого кольца» 19–21 августа . Это проверяемо, я это знаю, как там работавший. Но… я-то работал только в том подразделении, а сколько… Да ещё, милицию, после 1991 года, помнится, возглавил доцент (?) Мурашов, говорят, неплохой человек.

В общем, подходя, согласно плану сей книги, к «Станции Дно», ближе ко Дну Империи и Династии, этой темы, русско-интеллигентской неуместности, никак не избежать. И Вл. Соловьёв был в высшей степени неуместен в роли «властителя дум эпохи»… как и, увы, Николай Романов в роли царя. Но если разговор о царе, помазаннике, требует учёта и сопоставления всех российских прецедентов: воцарений, избраний, свержений, убийств, самопровозглашений, отречений… то о «властителе дум», интеллектуальном лидере эпохи российского декаданса, можно сделать некоторые заключения по его работам – текстам, речам. И здесь добросовестный подход требует разделить корпус его сочинений на две части. Условно говоря: 1) Соловьёв для единиц и 2) Соловьёв для масс.

Работы «Философские начала цельного знания», «Критика отвлечённых начал», «Чтение о Богочеловечестве», «Оправдание добра» требуют анализа специалистов, я такой квалификации не имею. Тема моего исследования: НЕ философия, НЕ пророчества и спиритизм Соловьёва, а феномен «соловьёвщины» (если уж виднейшие поэты эпохи, философы, журналисты гордились титулом «соловьёвец», то правомерно появление и «соловьёвщины»). Важнейшие примеры влияния Соловьёва на массове сознание можно рассмотреть даже в кратком памфлете.

1. Статья Соловьёва «Россия и Европа» (против одноимённой книги Н. Я. Данилевского) – приведён её разбор Константином Соловьёвым.

2. Речь … марта 1881 года (поучения царю и угроза общественного бойкота).

3. «Декларация об антисемитизме» ( «Шумная трескотня возымела обычное действие» – Короленко).

Наверно к этому разделу можно причислить и самую известную его работу «Три разговора».

Проверьте, вся книга – вялые разговоры, пересказы газетных новостей, единственные ремарки – в скобочках: (сухо), (оживлённо), (громко), (вполголоса) . Очень похоже на газетные отчёты о Съездах и Пленумах КПСС с вариантами: (Аплодисменты) (Бурные аплодисменты) (Оживление в зале).

Ни малейших характеристик этих «разговорщиков». Хотя, по правде говоря, мало-мальски запоминающиеся образы здесь и не нужны, но если вдруг потребовались бы?! Тут-то апостола курсисток и караулил бы очередной крах.

И после этих трёх вымученных разговоров Соловьёв прилагает «Краткую повесть об Антихристе». Те же его персонажи откуда-то берут рукопись некого старца Пансофия.

«Дама»: Ну читайте.

«Г-н Z» (читает): …

И ещё 34 страницы (в книге моего формата) скучного, беспомощного подражания «Легенде о Великом инквизиторе» Достоевского, из которого вытянуть можно лишь один вывод: Соловьёв опасался пришествия китайцев и Антихриста.

Глава 8 Патриарх декаданса

Соловьёвщина – это тяга к всесмешению, саморазрушению, небытию, начиная от смешения его личной и общественной морали, евангельского «не убий», предъявляемого правительству страны.

В книге «Апокалипсис в мировой истории», посвящённой страхам 2012 года и предыдущим концам света, я отмечал, что даже на самые всеобщие, глобально-космические, общемировые катастрофы, вроде бы уравнивающие всех и вся – от британской королевы до бангладешского доходяги, даже в реакции на какой-нибудь накрывающий всю Землю астероид Апофис, или планету Нибиру, проставляющую всем семи миллиардам человек единую дату смерти, различия восприятия столь велики, что дают немалый материал социальным психологам. И всегда некая часть человечества воспринимала это как желанную новость. Можно от них отмахнуться табличками: «Неудачники. Завистники. Нелюди…».

Но штука в том, что всеобщего конца, или глобального потрясения, полностью меняющего картину жизни, в общем, «кровавого обновления», желает не только некая часть в человечестве, но и некая часть в человеке. В значительно более широком слое людей, чем законченные лузеры , сидит эта тяга к само– и всеобщему разрушению. И периодически эта воля к гибели резонирует в больших масштабах, например, в масштабах страны, например, России.

В той же книге я рассматривал один из таких периодов саморазрушения, XIX – начала XX века, от нигилистов, «народовольцев» и до революции, Гражданской войны.

В отличие от предыдущего (раскол), начало этого периода русского саморазрушения, АвтоАмаргеддона, обозначено чётко, как выстрелом стартового пистолета. Собственно это и был выстрел пистолета – Дмитрия Каракозова, 4 апреля 1866 года, ровно 200 лет после раскола. Тот первопокушенец на императора Александра Освободителя породил сонм подражателей. Мы скажем: «задал моду», нигилисты возразят: «явил пример героического самопожертвования». Можно бы в свою очередь им возразить, привести факт, увы, прошедший тогда мимо массового сознания. Ведь Каракозов страдал катаром желудка, вызывавшим страшные мучения и при тогдашнем уровне медицины не дававшим ни малейшего шанса на излечение. Огромная часть самоубийств той эпохи, по медицинской статистике, была вызвана именно катаром желудка. На следствии он признавался: « …Одною из главных побудительных причин для совершения преступления были моя болезнь, тяжело подействовавшая на моё нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром…»

В сём Димитрии, первопроходце Террора – и анамнез и полная «история болезни» всей их касты, но яснее это становится после ознакомления ещё с несколькими примерами.

В. Л. Бурцев, известный «охотник за провокаторами», разоблачивший Азефа, члена ЦК РСДРП Малиновского, приводит слова тайного агента: «Вы не понимаете, что мы переживаем. Например, я недавно был секретарём на съезде максималистов. Говорилось о терроре, об экспроприациях, о поездках в Россию. Я был посвящён во все эти революционные тайны, а через несколько часов, когда виделся со своим начальством, те же вопросы освещались для меня с другой стороны. Я перескакивал из одного мира в другой… Нет!.. Вы не понимаете и не можете понять… какие я переживал в это время эмоции!»

Касаясь того периода, неизбежно вспоминаешь два довольно прочно вбитых в наши мозги постулата по поводу революционного поколения. Две иллюзии, два наполнителя извилин: этический и интеллектуальный. Этический: «Они делали ЭТО ради нас!». (Ну или: « Ради будущего!») Интеллектуальный: «Они делали ЭТО в соответствии с определёнными историческими теориями, замыслами, научными доктринами».

Картинка чёткой смены «исторических формаций: рабовладельческий строй, феодальный, капиталистический, социалистический…» – накладываясь на революционеров той эпохи, заставляла рассматривать каракозовых, кравчинских, всех тех пиарАполлинариев как каких-то… планомерных работников, словно героев наших пятилеток.

Конечно, сильная резь в желудке Каракозова, или… зуд влюблённого Л. Мирского подрывают оба постулата: и что «…ради нашего (светлого) будущего» , и что «…по историческому плану»…  – но сейчас важнее проследить линию от народовольцев к «героям 1917 года». Объединяет, залиговывает их Пророк (по определению Бердяева) Соловьёв.

А почему бы тогда этого вечного бобыля не вписать ещё и в Патриархи? Кстати, настойчивое прилюдное воздыхательство Соловьёва по Софье Андреевне, жене, затем вдове Алексея Константиновича, по мнению мемуаристов, выходило за рамки приличия. Он часто лепетал, что его центральный философский образ Софии, навеян Софьей Андреевной, что в спиритических сеансах ему являлась, диктовала именно София.

Бездетный приживальщик Патриарх ещё не самая вершина абсурда. Мне попалась ссылка на книгу некоего Петера Зубоффа (похоже, из эмигрантов первой волны), утверждавшего, что Соловьёв вдохновил Достоевского на создание образа Алёши Карамазова. Действительно, когда при жизни угодишь стольким группам, группировкам и вообще всем, кому Россия виделась главным врагом, неудивительно, что посмертные исследователи образуют такую мощную, влиятельную клаку . Странно, как ещё не разыскали, что именно В. Соловьёв вдохновил четырёх известных авторов, Матфея, Луку, Марка, Иоанна, на главный образ их произведений.

Но, наверное, одной пародией эту клакерскую работу не опровергнуть, и чтобы стряхнуть «шлепок», повисший на любимом герое Достоевского, требуется и формальное литературоведческое опровержение: «Господин Петер Зубофф, ваша гипотеза неверна. “Доброта Алёши Карамазова” включала, как известно, и его ответ брату Ивану, что помещика, убившего ребёнка, можно и нужно казнить (соответствующую страницу в романе “Братья Карамазовы” найдёте сами). А рассеянная подлость Вл. Соловьёва позволила ему легко перешагнуть через тело убитого 1 марта 1881 года, вместе с царём, ребёнка, 14-летнего Коли Захарова. Ради минуты славы, “вольного пророчествования”, ради красного словца на публичной лекции, ради проезжания полутора десятка метров на руках восторженных идиотов, его и Желябова учеников!»

Как иногда выражаются, «в каждой шутке есть доля шутки», и в какой-то мере бобыля, бессемейного приживальщика Соловьёва действительно можно назвать Патриархом – Патриархом Декаданса. Авраамом, Иаковом серебряновековой интеллигенции. Его многочисленное, « как песок морской», потомство – русские декаденты, та часть общества, что сформировала и присвоила себе «общественное мнение», – работало, сколько могло на поражение России в двух войнах, на победу трёх революций. И в итоге сделала состояние романовской России, протокольно выражаясь, «несовместимым с жизнью». Я бы сформулировал так: «Хуже, гаже и опаснее всего декадентская интеллигенция именно тогда, когда думает, что она якобы думает ». Счастье Соловьёва (и несчастье России, что одно и то же) – в дважды сбившейся шкале оценок. Тогда – переоценки (попсового лектора и спирита приняли за философа), сегодня – недооценки (злейшего врага российской государственности принимают опять-таки за… безвредного философа).

Теперь приступаем к собственно соловьёвскому Серебряному веку. Очень гадко и в то же время симптоматично, что один из духовных лидеров эпохи, соловьёвский апологет, основатель «Московского религиозно-философского общества имени Вл. Соловьёва» Николай Бердяев даже после 1917 года , когда он-то прекрасно мог видеть и наблюдать «итоги их работы», уплывая в Европу на «философском пароходе», всё равно называл то явление: «русским культурным ренессансом», «русским духовным ренессансом»:

«Сейчас можно определённо сказать, что начало XX века ознаменовалось у нас ренессансом духовной культуры, ренессансом философским и литературно-эстетическим, обострением религиозной и мистической чувствительности. Никогда ещё русская культура не достигала такой утончённости, как в то время…»

И ведь не чувствует, что у высшего эпитета, нашедшегося для той культуры, – «утончённая», ближайший сосед и родственник – «истончённая», близкая к продырявливанию.

Я бы привёл гораздо более, чем Бердяев, квалифицированного эксперта по «утончённости культуры» – Талейрана. Вот уж кому довелось побыть современником и оценить в живом сравнении (!) сразу три культуры: 1) дореволюционную Людовика ХVI, 2) «упоительную сказку» (сам так называл) Наполеоновской империи и 3) последующую эпоху Реставрации, Людовика ХVIII. Вердикт Талейрана: «Тот не знает настоящей сладости жизни, кто не жил во времена Людовика  ХVI !»

Видно, сладковатый запах гниения может прельщать многих, даже такого гения реальной политики , как Талейран, что уж говорить о примеривавшем напудренный парик, «утончённом» Коле Бердяеве.

Тот знаменитый «философский пароход» 1922 года, по одному факту наличия на борту груза «Николай Бердяев», тянул бы на другой, не менее известный образ – «корабль дураков» и заслуживал бы своей торпеды, но на нём же покидали Россию и Питирим Сорокин, Зворыкин, Сергий Булгаков и многие люди «умственного труда» (настоящего), не причастные к «соловьёвщине». Ну а полемическую «торпеду» по эпохе декаданса выпустят представители оздоровлявшейся, увы, уже в эмиграции русской интеллигенции, авторы знаменитого сборника «Смена вех» Николай Устрялов, Юрий Ключников Сергей Чахотин, Александр Бобрищев-Пушкин.

И ещё раз повторю бердяевские «слова о главном»:

«Пророчество – интимная тема всей духовной жизни Вл. Соловьёва. Он сознавал себя призванным к свободному пророчествованию. Он одинок и не понят , потому что несёт пророческое служение».

Целое поколение жило, не чуя запаха собственной гнили! О «пророчестве» Соловьёва мы уже говорили, теперь о том, что он «одинок и не понят». Это же просто «фигура речи», словесный штамп, схваченный из какого-то романса. Одинокие скалы, мой приют… Романтический герой должен быть «одиноко-непонятым». При том, что главные поэты той эпохи Блок, Вяч. Иванов щеголяли, как надраенной бляхой, определением «соловьёвец», а влиятельные журналисты, философы, писатели объединились в «Общество имени Соловьёва»…

По-настоящему одинок был, увы, Константин Победоносцев, пытавшийся бороться с «соловьёвщиной».

А сам механизм «изготовления Соловьёва» и подобных разрушительных авторитетов интересен тем, что эта технология не утрачена и в наши дни. Уже упоминавшийся современный клакер Кортелев в журнале «Наше наследие» опубликовал статью о Соловьёве, включающую, сразу скажем, полушутливую анкету Соловьёва:

«Ваши любимые качества в мужчине. – Юмор

Ваше любимое занятие. – История религий и тайные науки

Ваше любимое развлечение. – Выпить с хорошим человеком

Ваше преобладающее свойство. – Упругость в большом и бесхарактерность в малом

Какой недостаток Вы более всего извиняете? – Излишнее пристрастие ко мне

Какой проступок Вы строже всего судите? – Несправедливость против меня

В чём Вы полагаете счастье? – Личное – во взаимной любви, а публичное – в торжестве правды

Что Вам представляется самым большим несчастьем? – Быть женою Победоносцева

Ваш любимый русский прозаик. – Я сам и Н. Страхов, а также митрополит Филарет и Катков

Ваш любимый иностранный прозаик. – Гофман, папа Лев XIII и Боссюэт

Какое Ваше настроение духа в настоящем? – Твёрдое в бедствиях »

Комментарий Н. Коотелева:

«Набор вопросов в этой анкете и в той, что заполнил Соловьёв для Т. Л. Сухотиной, во многом совпадают, публикуемая нами анкета короче. По времени вопросники не должны далеко отстоять друг от друга: печатаемый мы склонны отнести к середине восьмидесятых годов (когда Соловьёв уже ощущал себя преследуемым властью – К. П. Победоносцевым, в частности; когда он возлагал огромные надежды на Льва XIII, папу римского, знаменитого своим латинским стилем…). Обе попытки проинтервьюировать Вл. Соловьёва дали результаты весьма половинчатые – всё то же смешение серьёзного и обезоруживающе смешного…»

Вникнуть я предлагаю даже не в перл пылко-блудливого воображения Соловьёва ( самое большое несчастье – быть женой Победоносцева), а в пример серьёзной текстологической работы Котрелева. Квалифицированному публикатору, каким, безусловно, он является, необходимо датировать публикуемый фрагмент, и как реальную зацепку на временной шкале он отсыл: « когда Соловьёв уже ощущал себя преследуемым властью – К. П. Победоносцевым, в частности» . Именно так творятся легенды и «делаются Соловьёвы». Штамп от Бердяева – «одиноко-непонятый». От Aлександра Блoка – «рыцарь-монах». Теперь и – «преследуем властью, Победоносцевым, в частности» …

Сейчас, как и двумя главами ранее, после перечня 11 погибших солдат Финляндского полка, я сделаю некоторую паузу. Причина следующая. Наверняка читателю попадались книги эдакого чернушного жанра, где, штудируя самую подробную биографию «героя», выцеживают любой «компромат», и если исходная биография – большой том, то на чёрную статью, как правило, можно что-нибудь набрать.

Я специально подробных биографий Соловьёва не читал. Только статью в Википедии (примерно 5–7 страниц), что наверняка могут сделать все, желающие сопоставить её данные с моими словами. Зато много пришлось прочитать и обдумать текстов о гибели Российской империи, о народовольческом и прочем терроризме, об интеллигентском декадансе, Серебряном веке… и из-за частого упоминания фамилии этого человека, его просто невозможно было игнорировать. Я действительно не собираюсь публиковать антисоловьёвский памфлет и надеюсь вскоре расстаться с апостолом курсисток.

Можно мне верить или нет, но именно на этом пункте, «преследования Соловьёва властью и Победоносцевым», я остановился перед возможностью выбора, «точкой бифуркации», выражаясь по-современному.

В небольшой, прочитанной мной статье вроде ничего о преследованиях властями Соловьёва не было. И по прочтении статьи Котрелева (уверен, он знает по этой теме в 10 в какой-то степени раз больше меня), я было вознамерился сходить в библиотеку взять-таки что-нибудь тотальное о Соловьёве. Ведь чувствую, вижу по всем косвенным фактам биографии: не было преследований! Найти книгу, опровергнуть соловьёвских клакеров?

Но сначала против поиска книги выступила, каюсь, просто лень. А потом ещё появилось некое чувство… ну, неприлично, что ли, словно бы выслать филеров: проследить дневной маршрут, знакомства «философа-медиума»…

Так это и оставил. И даже дал себе зарок: не перепроверять. Игра показалась честной: если преследования всё же были, то моя книга выйдет уже с изъяном. Но я решил идти по пути своего предположения: не преследовали Соловьёва власти и Победоносцев. Преподавание «одинокого неп о нятого философа» в двух ведущих российских университетах – было, дорогостоящие командировки в Лондон, Египет – были, ставка в Учёном комитете при Министерстве народного просвещения – была. Даже причину ухода из Петербургского университета очень благожелательная к Соловьёву статья в Википедии видит с двух сторон: в интригах бывшего его покровителя, некоего Владиславлева, и возможно, всё же в последствиях той публичной речи в защиту террористов-цареубийц. Но уход с кафедр случается в научной среде постоянно, сравнивать это, например, с муками, академическими бойкотами Менделеева даже неприлично. Тут просто на минутку накрыли платком клетку с попугаем…

НО главный фокус далее. Что чиновник Победоносцев «преследовал одинокого неп о нятого философа» – вполне в духе средних представлений, тоже штамп. Но что бы могло иметь место обратное?! Однако же…

Как известно, на Победоносцева было запланировано покушение в момент, когда он должен был быть на похоронах министра внутренних дел Сипягина, жертвы предыдущего покушения. В нынешних новостях такие двойные теракты – почти банальность. И после того, как те планы раскрылись, Победоносцев был вынужден практически до конца жизни существенно ограничить свои передвижения, встречи. Это факт, как и то, что речь Соловьёва, его ультиматум царю – передвинули линию противостояния власти и террористов в пользу последних, помогли народовольцам рекрутировать несколько лишних десятков голов. В том числе и из его курсисток, – я опять же специально не подсчитывал, но что они массово шли в народовольческие кружки – ещё один проверяемый факт…

Петербург, октябрь 1905 года. Провоцирующие городовых возбуждённые демонстранты, второе поколение, считая от соловьёвских курсисток, шли по Литейному проспекту. Напротив двухэтажного дома, где жил Победоносцев, они, вдруг позабыв прочие революционные цели, остановились и до самой темноты орали всевозможные оскорбления «реакционеру, гонителю». Победоносцев слышал всё это, работая в кабинете над своим последним текстом: новым переводом Нового Завета. Вот вам и парадокс «преследования чиновником Пророка»…

Aлександр Блoк, статья «Рыцарь-монах»: «Teпepь, кaк дecять лeт нaзaд, вce пpизнaют бoльшoй тaлaнт, нo мнoгиe ocтaнoвятcя в нeдoyмeнии пepeд кaкoй-нибyдь cтopoнoй eгo дeятeльнocти. Извecтнaя филocoфcкaя шкoлa пoдвepгнeт coмнeнию cиcтeмy миcтичecкoй филocoфии Bл. Coлoвьёвa пo oтcyтcтвию в нeй зaкoнчeннoй тeopии пoзнaния. Hи oдин cтaн пyблициcтoв нe пpимeт Coлoвьёвa бeз oгoвopoк yжe пo тoмy oднoмy, чтo Coлoвьёв yтвepждaл “cвящeннyю вoйнy” вo имя “cвящeннoй любви”… Bл. Coлoвьёв – кpитик? Oн нe зaмeтил Hицшe, oн oднocтopoннe oцeнил Пyшкинa и Лepмoнтoвa. Bл. Coлoвьёв – пoэт? И здecь пpиxoдитcя yдeлить eмy нeбoльшoe мecтo, ecли cмoтpeть нa нeгo кaк нa “чиcтoгo” xyдoжникa. Ocтaётcя Bл. Coлoвьёв – чeлoвeк. Tyт нeпoмepнoe paзнooбpaзиe кapтин; вocпoминaния и aнeкдoты дo cиx пop нe cxoдят co cтpaниц жypнaлoв. Kaкoй жe вывoд мoжнo cдeлaть из этиx пpoтивopeчивыx aнeкдoтoв o “cтpaнныx” пocтyпкax и cлoвax, ocoбeннo – o “cтpaннoм”, a для нeкoтopыx – cтpaшнoм xoxoтe, кoтopый вce вcпoминaют ocoбeннo oxoтнo? Oдин вывoд: Bл. Coлoвьёв был oчeнь cимпaтичный и opигинaльный чeлoвeк, oднaкo c бoльшими cтpaннocтями, нe coвceм пpиятными, a инoгдa и нeпpиличными; нo тaк кaк вce дpyзья eгo были тoжe oчeнь милыe люди, тo oни пpoщaли этoмy poмaнтичecкoмy чyдaкy eгo дикиe выxoдки…»

В принципе и февраль 1917 года был такой «выходкой», «противоречивым анекдотом» друзей и учеников Соловьёва, наученных им главному: безответственная болтовня («пророчествование») – вот высшее призвание русской интеллигенции!

И, завершая, наконец, историю Патриарха Декаданса, надеюсь, что мои краткие замечания не воспримутся как огульная критика с «охранительных позиций». Надеюсь, я показал, что Соловьёв действительно в меру сил поспособствовал разложению империи и потому… Нет, даже если бы эта бурда из пророчествования, спиритизма, анекдотов и дурных мечтаний была бы вообще никем из его современников не тронута, пролежала бы сто лет под спудом и вскрылась бы только сейчас (в немного другой, без её воздействия, стране), всё равно она осталась бы тем же самым…

И главная беда в том, что описываемые говорящие попугаи учились говорить не у людей, а тоже с голоса другого говорящего попугая, а тот у других попугаев и так далее…

Именно потому и стал возможен тот фокус небывалого по тупости смешения, передёргивания, приложения к монарху, действующему правительству, к государственной политике требования, все 1600 лет адресовавшиеся Библией только к отдельной личности, к частному человеку: «Не убий», «Возлюби врагов своих», «Всех прощай». И весь мир понимал это именно так, и россияне – от Владимира Крестителя до Александра III – не требовали «христианской» ликвидации суда и армии, но…

Единственное вроде бы опровержение моего сравнения: попугаи, как известно, живут долго, а этот умер в 1900 году, 47 лет от роду, в чужом кабинете. Врачебный диагноз: атеросклероз, цирроз почек, уремия и полное истощение организма… «Больной попугай»?

…В освободившуюся «серебряную» клетку полез Бердяев.

Справедливости ради следует сказать, что столь же «евангельские» требования адресовал правящему монарху, столь же мало ценил русскую государственность и другой властитель дум, уже настоящий, не «клакированный» гений – граф Лев Николаевич Толстой. Он тоже писал письмо Александру III (« …его убили не личные враги его, но враги существующего порядка вещей: убили во имя какого-то высшего блага всего человечества») – с просьбой помиловать желябовских террористов в 1881 году – нет, совсем не случайно выбрана точка отсчёта, та важнейшая развилка! Правда, без прилагаемой угрозы «иначе мы от вас отречёмся» – это отчасти потому, что Толстой безмерно презирал декадентскую интеллигенцию, и сама идея быть её глашатаем, «рупором» вызывала чувство стыда даже более острое, чем стыда за «Войну и мир», «Анну Каренину», в чём он часто признавался.

Разлад Льва Толстого с русской государственностью – случай совсем другой, и первоначально сей разлад был связан отнюдь не с его «ультраевангелизмом», «ультрабуддизмом», непротивлением злу, «опрощением» жизни, «окрестьяниванием» быта, вегетарианством, босохождением и прочими, как сказали бы мои студенты, «закосами». Нет, разлад Толстого с русским государством был вызван войной, конкретнее: Крымской войной 1853–1856 годов.

Это я, в том числе и хронологически, доказывал в своём выступлении 2011 года на Никитском клубе. Это собрание учёных, писателей, бизнесменов, основанное на междисциплинарном подходе Римского клуба, возглавляемое профессором Сергеем Петровичем Капицей, уделяет внимание многим разноплановым проблемам: Русское пространство, история русских модернизаций, проблемы истолкования истории Второй мировой войны, концепции столицы (по недавнему расширению Москвы) и таким персонам, как Ломоносов, Витте, Толстой. Трое докладчиков по теме о Льве Николаевиче детально и квалифицированно разобрали его художественное творчество, публицистику, «толстовство». Я же задался частной целью – среди всех государственных, общественных институтов, равно отвергаемых графом Толстым: суд, церковь, армия, полиция, частная собственность, брак, смертная казнь, присяга… выделить тот элемент, с которого и начался его «уход». Ведь вовсе не одномоментным было его разочарование в государственно-общественном устройстве – это был процесс растянувшийся на 55 лет! Мой ответ на вопрос «От чего сначала отрёкся граф Толстой?», содержащийся в предлагаемом докладе, будет ещё и некой «точкой перехода» от сквозной темы этих глав, духовному кризису, подточившему империю и династию в начале XX века, к главе «Войны. Императоры».

«Как четвёртого числа нас нелёгкая несла…» (Вспять от государства.)

Известно, что сегодня «толстовские споры» расходятся кругами от одного вопроса, пункта, камнем брошенного Львом Николаевичем: «Государство». Даже тенденциозные сегодняшние разбирательства, вроде имевшего место в марте 2010 года в Кировском суде Екатеринбурга, т. н. «антиэкстремистский процесс», на котором Лев Толстой был обвинён экспертом по экстремизму Павлом Суслоновым в «в подстрекательстве религиозной ненависти к Православной церкви», признают что причиной негативного отношения графа Толстого к РПЦ была государственность Церкви. Например, вердикт Льва Николаевича о тринитарности, учении о Троице, прост: «Не понимаю», а вот пункты, связанные именно с государственностью (присяга на Библии в армии, в судопроизводстве, освящение воинских частей, кораблей), им критикуются непримиримо. Ну и, конечно, сами атрибуты государства – армия, полиция, суд, судебные наказания, в т. ч. казни – гневно и вдохновенно Львом Толстым ниспровергаются… По-моему, крайне интересно: какое из этих самых «атрибутов государства» первым попало в «чёрный список» Толстого? Ведь это же не просто «первое подвернувшееся под руку», под весьма тяжёлую руку графа. Это, по современно-популярным терминам, «слабое звено». Ведь и друзья, и недруги отмечали основательность, последовательность, «системность» классика, «случайно подвернувшегося под руку», в «толстовстве» быть не могло. Итак: государственная церковь, полиция, армия, суд, личность монарха, министерства, частная собственность, система образования, брак?

Армия. Именно армия. Кратко доказать это здесь можно хронологически. Хотя бы «отматыванием плёнки». Вот Набокова более всего поразило в… скажем, «казусе, случае Пушкина» то, что он погиб буквально накануне прихода фотографии. Первые даггеротипы в России появились чуть ли не через месяц после его смерти, и Пушкин навсегда остался «в воображении», вне реального оттиска. А вот другое искусство, «важнейшее для нас из искусств», кино, Льва Толстого застало. Так что отмотаем плёнку и убедимся, что задолго-задолго до, допустим, осуждения смертных казней в известной брошюре, всего суда присяжных в романе «Воскресение», до этого «клинча» с госрелигией вообще, до расцвета термина «критический реализм», был его конфликт, «первоконфликт» с армией. Толстой 1860-х годов – справный помещик, может, чуть более скромно одетый, но всё же: скупающий поместья на гонорары, на те рекордные 500 руб. за авторский лист (или 200 руб., но помню, отмечалось, что у него были самые высокие гонорары в тогдашней России) – это отношение к собственности – авторской, земельной. Ещё до этого – венчающийся с Софьей Николаевной, крестящий своих детей (отношение к браку и к таинствам государственной церкви…). И так пройдя ещё «до» и «до»… мы и дойдём до той самой солдатской песни «Как четвёртого числа нас нелёгкая несла…» 1855 года.

Да, были и критические строки об «офицерах-наполеончиках», готовых убить две сотни душ за крестик или четверть жалования – в «Севастопольских рассказах». Но та песня – случай особый в биографии Льва Толстого. Взять отношение его к стихам, его известное сравнение: «как если бы мужик шёл за плугом приплясывая», и то, что «Евгения Онегина» он прочитал 26 лет от роду, случайно: на почтовой станции никаких книг-журналов не оказалось, кроме… «Ладно, стихи, мне как раз надо заснуть поскорее».

К тогдашнему собранию я над собой поставил маленький эксперимент: не стал разыскивать текста той песни, – моё собрание сочинений Толстого – простой советский 12-томник, где её, конечно, нет. А попался мне этот текст в альманахе «День поэзии» за 1986. Вот как запомнилось с тех лет.

«Как четвёртого числа нас нелёгкая несла горы отнимать. Барон Вревский, генерал, к Горчакову приставал, когда подшофе. “Князь, возьми ты эти горы, не входи со мною в ссору, не то донесу”. Собиралися в советы все большие эполеты, даже Плац-бек-Кок. Полицмейстер Плац-бек-Кок никак выдумать не мог, что ему сказать…»

Ну и далее строки, известные всем, «лидер цитирования»: «Гладко вписано в бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить… »

О чём это? Об одном военном совете, имевшем место в осаждённом Севастополе? О тщете военного планирования, планирования вообще чего-либо? О произошедшем за 10 лет до романа «Война и мир», до описания той всем памятной сцены накануне Аустерлица: «Дер эрсте колонне маршрирен… Первая колонна марширует…» – и спящего, даже похрапывающего Кутузова. Биографические справочники (я с ними сверялся) подтверждают: «…Сатирическая песенка, на манер солдатских, по поводу несчастного дела 4 августа 1855 года, когда генерал Реад, неправильно поняв приказание главнокомандующего, неблагоразумно атаковал Федюхинские высоты. Песенка (“Как четвёртого числа, нас нелёгкая несла горы отбирать”), задевавшая целый ряд важных генералов, имела огромный успех и, конечно, повредила автору. Тотчас после штурма 27 августа (8 сентября) герой севастопольской обороны Лев Толстой был удалён из действующей армии, отправлен в Петербург».

Но абсолютно недостаточно зафиксировать, что вот-де «у Толстого… это (антигосударственный синдром) началось с 1855 года, с Крымской войны».

А что это была за война, Крымская?!

Начну с вопроса, подходящего для всяких телевикторин, заключения пари: когда была построена первая железная дорога в Крыму? И кем?

Ответ: в 1855 году. И, оказывается, – высадившимися англичанами. От Балаклавы (их порт снабжения) до окраин Севастополя. Сыграла решающую роль в снабжении армий союзников, осаждавших Севастополь.

Тридцать лет Николай I с Нессельроде занимались Польшей, Венгрией, Священным союзом, успешно собирая против России общеевропейскую коалицию. На фоне этой бурной дипломатической «работы» в армии – уникальный случай в истории – за 30 лет не произошло абсолютно никаких изменений! По вооружению и тактике она оставалась точной копией, можно сказать – «фотографией» нашей победоносной армии 1812 года. Так что первые неудачи на Дунае, ещё ДО вступления в войну Англии, Франции… показали: впервые за 190 лет русская армия уступала туркам по вооружению! Героизм оставался прежним, турецкий флот удалось разбить при Синопе (единственный турецкий пароход, правда, из Синопа вырвался), но Дунайские княжества оставлены. Лев Толстой, кстати, – герой не только Севастополя, в действующей армии он был и во время похода в Дунайские княжества.

Союзники, бывшие в том же 1812 году (точка сравнения, прямо как памятный в справочниках «уровень 1913 года» ) практически равными нам по вооружению, совершили за эти 40 лет скачок по трём главным направлениям: нарезные ружья, нарезная артиллерия, паровой флот.

То была Первая Транспортная война, или назовём её «Первая Логистическая». Сначала манёвренный период: в Крыму мы проиграли три сражения, но одно всё ж выиграли (памятное при Балаклаве!). За их, союзников, скорострельные нарезные ружья и пушки расплачивались кровью по некоему установившемуся повышенному коэффициенту потерь, но это ещё была война, похожая на предыдущие, с какими-то шансами у России. Осада Севастополя, первый период: мы с ядрами против снарядов нарезной артиллерии – тоже расплачиваемся по повышенному коэффициенту, но и это ещё почти привычная война: апроши/контрапроши, вылазки, отбитие штурмов. Артиллерийские дуэли, подвоз снарядов/ядер, замена выбывших орудий и расчётов. У нас: на волах, по просёлкам, дважды в год, весной и осенью, просто выключавшимся от раскисания. У англичан (в Крыму!): по железной дороге. Далее…

С 5 по 8 августа под огнём 800 орудий мы теряли ежедневно 900–1000 человек.

24 августа, как гласит сухая справка, «6-я усиленная бомбардировка, заставила умолкнуть артиллерию Малахова кургана и 2-го бастиона»… Ещё несколько примеров русского героизма – и нам была предъявлена новая, бесконтактная (с нашей стороны!) война. Бомбардировка вырывает из наших рядов уже по 21/2–3 тысячи человек в день, и главное – при отсутствии какой-либо возможности нанесения ответных потерь, примерно как у Сербов и НАТО в 1999 году. Поэтому князь Горчаков и оставляет Севастополь (южную, осаждённую его часть).

Вот она – «Первая Логистическая война». Соревнование транспортных потоков, тонно-километров…

А наш вождь? Император Николай повелел: «В награду за совершённые уже подвиги и в поощрение будущих, повелеваю каждый месяц службы в Севастополе считать за год» . Вроде как государь управляет и самим Временем, но… тридцать-то лет его правления пролетели, как один никчёмный, бездарный день.

Фатальные ошибки Николая I сегодня часто объясняют тем, что он был «последним рыцарем Европы» – честным, прямолинейным. Вот ещё известный образ, эпитет из той войны: «Синопская победа – Лебединая песнь парусного флота». Действительно, линия кораблей, белые паруса – завораживающе красиво (добавим и безмоторную тишину, плеск волн)… может, наиболее яркая картина среди иллюстраций того времени. И полный разгром. Однако единственный коптящий небо пароход – в Синопе он был у турок – прорывается и уходит.

То есть – романтику из войны удалил не Лев Толстой, размазавший в «Войне и мире» «жирного Наполеона с его дрожавшей левой ляшкой», как вообще редко кого из исторических персонажей в мировой литературе размазывали. Романтика, рыцарство были сметены новым поколением оружия. Всё «рыцарство» эпохи судьбе было угодно поместить в такую персону, как Николай I. А Лев Толстой это зафиксировал на своём «чутком сейсмографе»…

И касательно героя нашего диспута – в чём психологическая травма? Индейцы с луками и дубинками против пулемётов и пушек – это героизм без каких-то отягощающих мыслей. Льву Толстому и русским воинам, оказавшимся в Севастополе в шкуре таких индейцев, гораздо тяжелее: недавно были европейцами, входили в Париж, и тут… Как говорили подгулявшим в кабаках той эпохи: «Позвольте вам выйти вон». Из европейцев – в готтентоты.

В Guardian Люк Хардинг (статья «Лев Толстой – забытый гений») вопрошает: почему Россия равнодушна к его литературному гению? Но тут же поправляется, вспоминает о нынешних судебных разбирательствах.

Упомянутый в начале статьи эксперт по экстремизму Павел Суслонов пишет:

«В «Предисловии к “Солдатской памятке” и “Офицерской памятке”» Льва Толстого, «Предисловии к «Солдатской памятке» и «Офицерской памятке» Льва Толстого, адресованных солдатам, фельдфебелям, офицерам, содержатся прямые призывы к разжиганию межрелигиозной розни, направленные против Православной церкви… Памятка солдата-христианина не та, в которой сказано, что бог – это солдатский генерал и другие кощунства… а та, где напоминаются слова писания о том, что надо повиноваться Богу более, нежели людям, и не бояться тех, кто может убить тело, но души не может убить. Толстой предостерегает солдат об опасности: …заразившись обаянием вооружённой силы, основанной на убийстве, проповедуемой шайкой разбойников… и прелестью игрушечных удобств и блеска того, что они называют культурой, вы… незаметно для самих себя лишитесь своих добродетелей – трудолюбия, миролюбия, уважения, и подпадёте под ужасную власть, влезающую в сокровеннейшие изгибы души человека, под которой гибнет и чахнет теперешнее европейское человечество…»

Интересный поворот, связанный с персонажем той песни – полицмейстером Плац-бек-Коком. Тот – первый из «немцев на военном совете». Потом будет Вейротер перед Аустерлицем, Пфуль перед наступлением Наполеона 1812 года, Клаузевиц с Вольцогеном в ночь перед Бородино.

Запомним найденные ключевые слова к кризису Льва Толстого: «армия, Крымская война» и вернёмся к ним после завершения экскурса по русскому декадансу.

Глава 9 Мельхиоровый (он же Серебряный) век

«Серебряный век» – термин, без которого трудно обойтись в описаниях крушения Российской империи. Известная литературоцентричность русской истории не только в значительном, объективно замеренном общественном и политическом влиянии господ Герцена, Тургенева, Достоевского, Толстого, Горького, но и в том, что их персонажи давно воспринимаются как некие маркеры эпох. Александр II признавался, что накануне своих Великих реформ в тяжелейших раздумьях об освобождении крестьян ему лично помогло чтение «Охотничьих рассказов» Тургенева. Звёздный час русской литературы…

А учителем и воспитателем Александра II был Василий Жуковский.

Даже марксист Ленин, держа в уме свои «экономический базис», «надстройку», разграничивая период XIX – начала XX века на те самые «три этапа» – дворянский, разночинский, пролетарский – фактически повторил и продолжил герценовскую литературную периодизацию.

Наш литературоцентризм, являвший страницу учебника истории отчасти проекцией страницы учебника литературы того же периода, в случае нас интересующем, XIX – начало XX века, давал следующую картинку.

Начало XIX века – вспышка: Наполеоновские войны, декабристы, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Золотой век.

Потом немного скучнее – николаевское оцепенение, но… берёт старт другая тройка, наши литературные стайеры: Тургенев, Достоевский, Толстой. С ними об руку проходим фиаско Николая I, Крымскую войну, период Великих реформ, споры на всю страну демократов, либералов и консерваторов, народовольцев, «хождения в народ», взрывы, убийства.

Потом – тяжёлая пауза. Царствование Александра III было наименее представлено в наших учебниках. Это подтвердит элементарный подсчёт страниц, уделённых в учебниках этому периоду.

А в самом начале 1900-х – снова взрыв событий. Имён и подробностей упоминается бездна. Серебряный век. Советский учебник давал картину, напоминающую песочные часы: Золотой век – узкий переход – Серебряный век. Снова есть о чём поговорить.

Отчасти предыдущий царь был и сам виноват, он же у нас – Александр Миротворец, отсутствие войн весьма подсушивало интерес к эпохе. Гигантские области в Средней Азии (Туркмения) присоединялись мирно и тихо. Одна из важнейших в истории России XIX века войн – «Тарифная война» с Германским рейхом (вторым) – была выиграна лучшим министром Александра Сергеем Витте, тоже, понятно, без выстрелов. Вставшая из небытия «широкая русская промышленность» (тогдашнее выражение), покрывшие страну железные дороги, мощнейшие порты, осуществившие настоящую русскую экспортную экспансию – всё это свершилось тихо, почти незаметно. И на страницы учебников истории (!) попала оценка Великой эпохи именно через… поэта, Александра Блока.

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простёр совиные крыла…

К этим давно известным положениям я добавлю лишь некоторые моменты, связующие развитие России на рубеже XIX–XX веков с Серебряным веком, характеристики сего века, его генезис, список главных действующих персонажей, в общем, всё то, что и позволило мне именовать его Мельхиоровым веком.

Мельхиор – дешёвый сплав меди и никеля, долгое время использовавшийся как имитация серебра. Вилки, ложечки, ножи… Бывают всерьёз рассчитанные на удачу подделки, фальшивки, но мельхиор – крайне наивная, «мещанская» замена серебра. Примерно, как сейчас соотносимы бриллианты и стразы…

Вот попустил я здесь многострадальный эпитет «мещанская», и сразу чувствую некую вину, во всяком случае необходимость уточнения. Излюбленная мишень журнала «Крокодил» «мещане» 1950-х годов, после тяжелейших десятилетий желавшие, чтобы у них на столе «всё блестело и серебрилось», – наивные люди, невинные в сравнении с теми самодовольными, пресыщенными, экзальтированными негодяями Мельхиорового века, слушателями лекций Владимира Соловьёва, жадными зрителями ресторанных акций, инсталляций и скандалов.

Допустим, я со своей оскорбительной придумкой «Мельхиоровый век» тенденциозен. Оттолкнёмся тогда от бесстрастных, давно утвердившихся определений содержания Серебряного века, взятых не из памфлетов, но энциклопедий и справочников:

«Декаданс, апокалипсические чаяния, ощущение кризиса как в жизни, так и в искусстве, были связаны с распространением в России идей Шопенгауэра, Ницше и Шпенглера, с одной стороны, и с предвосхищением новых революций, с другой. Фиксируя состояние хаоса, осознание “конца” ницшеанцы искали – своего Сверхчеловека, символисты – Андрогина, акмеисты – Нового Адама, футуристы – “будетлянина”. Крайний индивидуализм, эстетизм (в декадентской части символизма), проповедь Мировой Души, нового дионисийства, соборности (у “младших” символистов)…»

И вновь вернёмся на перекрёсток литературы и истории:

…И не было ни дня, ни ночи,

А только – тень огромных крыл;

Он дивным взором очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна…

В принципе, бывает, оценки поэтов принимаются историками, но, как правило, поэтический гений в тех случаях подкрепляется и личным живым взглядом: поэт + очевидец, современник (Денис Давыдов, Жуковский в 1812 году). Но странная это картина, вдумайтесь: Блок, пишущий в своём дневнике: «Всё заволакивается. Первое марта. Победоносцев бесшумно садится на трон, как сова». Это ведь о 1 марта 1881 года, об убийстве Александра II, воцарении ученика Победоносцева Александра III, карьерном взлёте самого Константина Петровича. И сопоставьте эту запись с годом рождения поэта – 1880-м…

Конечно, ту эпоху он представлял по книгам, журналам, и если там написано: обер-прокурор Победоносцев преследовал «одинокого философа», «рыцаря-монаха» – то уж всё! Правда, гений и в своей ограниченности гениален, и Блок, подбирая для Победоносцева ночную птицу, посерее, помрачнее, выбирает именно сову ! Вечный символ мудрости, спутница богини, отчеканенная на монетах древних Афин. Но яркостью оперения и говорливостью – да, уступает…

«В сердцах царили сон и мгла» – и это правильно подмечено: несовпадение жизненного ритма заметно не только на календаре, но и на циферблате. Уважающая себя богема засыпает принципиально не в те часы, что работяги. Попробуйте только представить клубы «Бродячая собака», «Приют поэтов», «Башню» Вяч. Иванова и прочие серебряновековые, равно и сегодняшние клубы, открывающимися в 7 утра, по заводскому гудку…

И главное, именно тогда, в той атмосфере, вполне богемно и «хипово» повели себя и Государственная Дума, потом и полиция, Генштаб, «бизнес-элита». Вспомнить хоть самого знаменитого капиталиста эпохи Савву Морозова: когда он фабриками-то успевал руководить? – целыми днями был с Горьким, актрисой Андреевой, свободными художниками, галеристами, мхатовцами…

И, говорят, застрелился в Ницце.

По поводу самого термина. От «Метаморфоз» Гесиода пошло деление: при Кроносе (Сатурне) был Золотой век, потом при Зевсе (Юпитере) – Серебряный, в понимании, что всё же поплоше. Более на нас похожим было приложение этой модели к древнеримским литературе и общественной жизни. Золотой век, Гораций, Овидий, Вергилий, потом некая пауза, затишье и – Серебряный век, Марциал, Проперций. И в России по началу определение «Серебряный» означало некое возобновление после паузы, хотя и не на таком уровне, как в Золотой век. Это потом уже Бердяев заявил, что всё-таки мы – самые утончённые, что «в России никогда ранее не было такой…».

И наш учебник литературы, словно бы «пожимая плечами», подтверждал: в 1880-е, 1890-е годы «господ писателей никого-с нет-с!.. Два великих умерли, третий Толстой изволил увлечься толстовством. От “Войны и мира”, “Анны Карениной” публично отрёкся… Ничего литературного не пишет-с… Так что тишина-с».

А потом сразу вдруг – целый фонтан: Блок, Бальмонт, Брюсов, Белый, символисты, акмеисты, футуристы, имажинисты…

Для вящей убедительности картины был проделан фокус: «зажившегося» Лескова (!), плодотворно работавшего аж до 1895 года просто вычеркнули из схемы. Он, правда, много ещё чем провинился перед создателями схемы, и наши учебники литературы составились вообще без автора «Левши», «Тупейного художника»…

Далее по культуре эпохи «Дна династии», самой утончённой в истории России, по определению Бердяева, свидетеле и важном соучастнике кризиса империи, я пройду пунктиром нескольких выразительных фактов из Серебряного века.

1. Не поделённое покушение

Евгения Ланг свидетельствовала: «Брюсов выступал с большим успехом, как обычно. По завершении лекции, в большой тесноте к ним протиснулась молодая поэтесса Нина Петровская, выхватила револьвер, нацелилась Брюсову в лоб. Но тот уверенным движением поддел её руку. Пуля вонзилась в потолок. У Нины ранее был роман с Брюсовым».

Такое может случиться во многих творческих сообществах, но всё дальнейшее – только у мельхиоровцах. Щербаков и Ашукин, авторы книги о Брюсове, писали: «Со свойственным ему эгоцентризмом бывший на том вечере Андрей Белый принял это как покушение на себя».

Сам Андрей Белый вспоминал: «Нине пришла фантазия или рецидив в меня выстрелить, но побеждённая (моей) лекцией, она вдруг обернула гнев на Брюсова, выхватила револьвер…»

Не поделённой оказалась не только попытка убийства, но и сама поэтическая, побеждающая дам лекция: Брюсова или Белого? (Больше всё же свидетельств, что – Белого.) А револьвер из руки поэтессы Петровской по разным воспоминаниям выбивали: сам Брюсов, поэт Соколов-Кречетов, поэт Элис…

Той бы первой свидетельнице, Евгении Ланг, сестре Александра Ланга, тоже – не смейтесь – поэта (в Серебряный век их в Петербурге было больше, чем извозчиков, банщиков и городовых вместе взятых), сообразить и подыграть: раз уж у поэтессы Петровской в руке был семи зарядный револьвер, то намеревалась она стрельнуть: и в Брюсова, и в Белого, и в поэта Соколова-Кречетова (две пули? На такую важную двуглавую поэтическую птицу?), и в Элиса, и в Ланга. А подослали её на лекцию символистов, допустим, акмеисты или имажинисты, эго – или просто – футуристы.

А вы ещё изволите толковать о Пугачёвой с Галкиным, Киркоровым, о Наташе Королёвой с Королёвым, Тарзаном, или о Билане с Рудковской и кем-то там ещё…

2. Дуэль… Будем стреляться – сквозь Фату Моргану

Однажды поэт Максимилиан Волошин создал, на базе творчества молодой поэтессы Елизаветы Ивановны Дмитриевой, как ныне выражаются, проект « Черубина де Габриак». Свою роль «продюсера» выполнил «под ключ», придумав кроме звучного псевдонима несколько установочных биографических штрихов: красавица, католичка, талантливейшая поэтесса, таинственная, не желающая показываться в тусовке. Обеспечил начальную рекламу, написал предисловие к первой подборке стихов Черубины в журнале «Аполлона» № 2 за 1909 год.

Бурный успех. Страстно влюбившемуся в «католическую поэтессу» Маковскому, редактору «Аполлона», нужно было предъявить хоть что-то, и он получает: Её Голос. Черубина периодически звонит ему, определителей номера ещё не придумали…

Дальнейшие черты образа Прекрасной Незнакомки прорывались в прессу уже помимо воли «продюсера» Волошина: «графиня, воспитывалась в католическом монастыре, огненно-рыжая, редкой красоты, рано потеряла мать, полностью предана своему исповеднику, полна мистической, почти кощунственной любви к Христу, мечтает посвятить ему жизнь».

Это практически чистый конденсат ожиданий тогдашнего общества, его среднеарифметических представлений о красоте, романтике, «обо всём изячном» …

Художник Николай Врангель встречает поезда, на которых, как сообщали, она приезжает в Петербург, и бросается в ноги уже десятой рыжеволосой девушке. Константин Сомов объявил, что готов для сохранения тайны поехать с завязанными глазами к Черубине и рисовать её портрет.

Её точно видели на балу у княгини такой-то. Главный Дон Жуан «тусовки» Николай Гумилёв почти уже отбил Черубину у Маковского.

Потом… какая-то интрига с участием Михаила Кузмина, получившего и передавшего редактору её номер телефона. Дрожащий (наверно) Маковский снимает трубку, диктует цифры барышне-телефонистке и слышит голос: «Елизавета Ивановна слушает».

На неизбежном теперь личном свидании Черубина показалась Маковскому очень некрасивой (Дмитриева хромала и болела чахоткой), совершенно неромантичной, и, что характерно, стихи её (теперь) были такими же унылыми. Публикации прекратились. У оскорблённого «почти покорителя красавицы Черубины» Гумилёва произошла дуэль с «продюсером» Волошиным, по счастью, бескровная.

Что красивее: Черубина де Габриак или, например, Лада Дэнс, Крис Кельми (ещё один современный рок-музыкант, в миру Толя Калинкин) – это оставим на усмотрение читателя, важнее – известные принципы поэтов-символистов: «Жизнь поэта должна быть продолжением творчества» и «Поэт должен сам творить свою жизнь, как и свои стихи». То есть: биография поэта столь же важна, как и стихи. И – пресса им в помощь! – начиная с 1900-х, в отличие от тех годов дальних, глухих, когда в сердцах царили сон и мгла, в Мельхиоровом веке каждый божий день полон сенсациями, скандалами, интригами, расследованиями.

И чем это принципиально отличается от нынешней тусовки с сергезверевым, никасафроновым, пугачёво-киркорьем? Кое-чем всё же отличается, и признать необходимо следующее. Многие поэты и художники были очень талантливы, но большинство из них по-настоящему реализовало свой талант вне эстетических и хронологических рамок Серебряного века. Последние протянулись аж до 1940-х годов, до кончины главных представителей эпохи, но это, по-моему, полный сбой систематизаторства. Или умышленное подыгрывание мельхиоровцам, расширение сферы их достижений. Пушкин не был в 1835 году «Сверчком» арзамасского кружка. Достоевский в 1880 году не был петрашевцем, и то собрание говорунов 1848 года не имеет права приписать себе шедевры последующих эпох, например, «Братьев Карамазовых» и «Россию и Европу» (Николай Данилевский тоже посещал петрашевские пятницы). Лучшие из мельхиоровцев, переживших трагедию 1917 года, показали пример Преодоления. Когда-то в них словно ткнули пальцем: «Вы будете называться Серебряный век, “соловьёвцы” (высший эпитет для Блока, Вяч. Иванова) », сделав индивидуально талантливых коллективно бездарными. Но вне этой «тусовки», кто в Воронеже, кто в Праге, кто в очереди к лубянковскому окошку приёма передач, они мучительно преодолевали и преодолели ту серебряновековую эпидемию.

Пусть для этого должен был прекратить существование их журнал «Весы», закрыться сотня газет – пусть и вместе с Госдумой, быть разогнанной тусовка – пусть и вместе с Учредительным собранием… И хотя главный редактор «Весов» Валерий Брюсов говорил читающей публике преимущественно о себе, любимом, в остальном как-то поддерживая среднедекадентский уровень, должна была закончиться целая эпоха, страна, чтобы новое, гораздо более плодотворное объединение «Русский авангард» «переформатировало» уцелевших, доказав, сколь бездарным было их предыдущее «залиговывание». Характерно, что наибольшие успехи «Русского авангарда» были в 1920-е годы. (А дягилевские сезоны это всё же гениальный тюнинг классического балета, надоедавшего ещё Евгению Онегину.)

«Русский авангард» продвигали уже преимущественно футуристы, хотя и записанные в «каталоге» Серебряного века в одном ряду, через запятую со старшими и младшими символистами, акмеистами, имажинистами, но выросшие на эстетической ненависти к символистам. Футуристическая «Пощёчина общественному вкусу» , вышедшая под новый, 1913 год, и сборник «Смена вех» (1922) закрывали «проект» Соловьёва и Бердяева и показали пример Преодоления.

Из манифеста «Пощёчина общественному вкусу».

«Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня? Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с чёрного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Сологубам, Аверченко, Чёрным, Кузминым, Буниным и проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду даёт судьба портным.

С высоты небоскрёбов мы взираем на их ничтожество!»

3. Просветление Саши Чёрного

С подросших за эти сто лет небоскрёбов можно и нам «воззреть», бросить прощальный взгляд хотя бы на одного из списка футуристически проклятых.

Саша Чёрный – главная звезда журнала «Сатирикон» и прочих дореволюционных остросатирических изданий. Другой псевдоним, помимо Чёрного, у Александра Михайловича Гликберга был Мечтатель.

«…Дерзкая политическая сатира… обличение мелочности, пустоты и однообразия суетного мещанского существования… сочетание сарказма с нотами пессимизма…» – это я скачал из статей о Саше Чёрном, а сами его стихи могу воспроизвести даже на память – они были положены на музыку и составили великолепную пластинку Александра Градского «Сатиры»:

В книгах гений Соловьёвых,

Гейне, Гёте и Золя.

А вокруг от Ивановых

Содрогается земля.

На полотнах – Магдалины,

Сонм Мадонн, Венер и Фрин,

А вокруг – кривые спины

Мутноглазых Акулин.

Пример Чёрного хорош тем, что у него есть и талант, и чувство долга: в 1914 году он ушёл на войну. Пусть не на передовую, как Гумилёв, а солдатом при полевом лазарете, но и это – реальный подвиг на фоне остальной декадентской «тусовки». А то, что в марте 1917 года Саша Чёрный был Временным правительством назначен заместителем комиссара Северного фронта, это, конечно, больше говорит о самом правительстве. Я уж описывал «поддувавший» в ту эпоху под всё и всяческие двери богемный дух – и бизнес-элита (Савва Морозов), и Дума, и правительство.

Как-то я пытался до-представить, до-вообразить: а вдруг возникла бы какая-нибудь бюрократическая, политическая надобность у секретаря Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства написать по какому-то поводу замкомиссару Северного фронта? И тогда в анналы нашей истории попала бы «Служебная переписка» двух высокопоставленных сотрудников Временного правительства Александра Блока и Саши Чёрного… Может, даже с постскриптумами … а ещё вчера ночью я написал вещицу.

А если бы у секретаря Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства А. Блока возникла служебная надобность прояснить ситуацию на Юго-Западном фронте (всё-таки именно командующие фронтами вместе с Гучковым-Родзянко ссаживали Николая с престола), то… и там он наткнулся бы на родственную душу: помощник комиссара фронта – известный литературный критик Виктор Шкловский.

Но это я отвлёкся. А Сашу Чёрного в эмиграции захватывает жуткая тоска по России. Далее – нарезка из критических статей о нём:

«…начиная с цикла “Русская Помпея” (1919), впервые обозначившем мотив ностальгии, отчётливо звучащий в эмигрантском творчестве поэта… Щемящей тоской по утраченной Родине, острым ощущением бесприютности пронизаны книга стихов Чёрного “Жажда” (1923), поэма “Кому в эмиграции жить хорошо” (1932), обнаружившая единственного счастливца на чужбине – малыша в кроватке…»

Понимаете ли вы… всю громадность разницы (как между живым человеком и паспортной “фоткой”)?! То , что «… в книгах гений Соловьёвых» – это ему сказали когда-то. Ткнули, очертили наставническим ногтем в книжке: Зазубри! Передай по цепочке говорящих попугаев…

А то, что «… сотрясаемая Ивановыми земля» и была его Земля обетованная, утраченная – это он дошёл сам. Жизнью дошёл.

4. А ещё в знаменитой «Башне», кружке Вяч. Иванова, однажды…

…но не будем тянуть дольше и дальше цепочку подобных Историй… Прервёмся, ибо Ценители утонченной философии, поэзии и такую уже сочтут за дискредитацию. Скажут, что оценивать поэтов, философов надо «по творениям», а не как в школе – «по поведению». Но наиболее значительные произведения лучших творцов Серебряного века написаны ими после, пускай и вынужденного, как ссылка Пушкина, ухода из той «тусовки», вернее, после её «закрытия в связи с известными событиями – революцией и Гражданской войной». Мандельштамо-, Ахматово– и Цветаевоведы это подтвердят. О талантах же Черубины, Брюсова, Бальмонта, ещё трёх дюжин поэтов, которые, например, запечатлены на лекции Белого/Брюсова в хороводе вокруг револьвера поэтессы Нины, и о талантах сотнях других, которые не попали на знаменитую лекцию, сегодня сказать сложно. Тогда-то на них глядели, как в подзорную трубу, как в детский игрушечный калейдоскоп, а для реального рассмотрения их талантов нужен микроскоп, причём мощный.

Только Блок, Хлебников и Гумилёв целиком «уместились», «уложились» (с разной степенью добровольности) в ту эпоху. Как в гроб. Может и серебряный, но в их случае – НЕ мельхиоровый. А Блок сумел ещё и водрузить надгробный памятник нерукотворный, поэму «Двенадцать».

5. Полная эстетическая несовместимость

И уж конечно, самые утончённые, по восторженной оценке Бердяева, в истории русской культуры герои Серебряного века не могли не проявить своих эстетических пристрастий в связи с важным российским событием – открытием памятника Александру III. Смешно было и надеяться, что декадентская «тусовка», вырвавшаяся на свой «праздник жизни» из эпохи, когда «… царили сон и мгла» , высказала бы какие-то тёплые слова в адрес того, кто олицетворял строгость, дисциплину, повседневный труд, скуку… «Сдержанную сосредоточенность, собирание сил… простую обыденную внутреннюю деятельность» (Менделеев).

Но здесь ведь ещё и сошлось: кроме строгого, скучного царя, героем газетных статей, общественных толков стал и его чугунный образ – памятник, воздвигаемый на Знаменской площади Петербурга скульптором Паоло Трубецким. Точь-в-точь как когда-то в глазах читающей публики двоились царь Петр I и «Медный всадник»…

Адепты «всего изячного», утончённого были потрясены: «…Упёршись рукой в грузную ляжку, пригнув чуть ли не к самым бабкам огромную голову коня-тяжеловоза туго натянутыми поводьями, сидел тучный человек в одежде, похожей на форменную одежду конных городовых… в такой, как у них, круглой барашковой шапке, с такой, как у многих из них, недлинной, мужицкого вида, бородой – “царь-миротворец” Александр III».

Двойной вызов. Ведь устанавливали-то памятник в 1909 году, в самый расцвет мельхиоровой утончённости и, конечно, могли бы вылепить Александра III каким угодно, под самый модный тогда вкус. Поставить скульптору в качестве модели… да хоть Вацлава Нижинского с приклеенной бородой. Но искренний дар Паоло Трубецкого, честная память ближайших сотрудников царя (открывал памятник граф Витте) и вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, позволили установить на Знаменской площади то, что тогдашние декаденты постигнуть были просто не способны, назвав пугалом, карикатурой.

В итоге контраст двух эпох оказался запечатлён навечно. Во всех катастрофах, свержениях XX века удивительной, невероятной судьбой сохранился этот памятник «реакционнейшему царю». Как сохранились и все вороха убогих эпиграмм, статей, им вызванные. Из самых приличных – «Чугунное пугало» (Д. Бедный), «Стоит комод, На комоде бегемот, На бегемоте обормот, На обормоте шапка, На шапке крест, Кто угадает, Того под арест» (Аноним). Из реплики одного из лучших художников эпохи: «Россия, придавленная тяжестью одного из реакционнейших царей, пятится назад… Толстозадый солдафон!» (Илья Репин).

Тем более показательно, что Илья Ефимович был автором одного из лучших портретов государя-императора. Точнее, картины « Приём волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца в Москве» , написанной, правда, в другую, до- мельхиоровую эпоху. И изображён на ней царь тоже отнюдь не Нижинский … а примерно той же величественной комплекции, осанки, что и в памятнике. А стоящие пред царём крестьяне замерли в почтительном понимании, может, даже озарении: вот, сподобились они увидеть того, на ком держится вся страна. Словечек вроде «реакционнейший» тогда ещё не нахватались ни они, ни автор картины.

А от какой пропасти пятилась придавленная Александром III Россия, предстояло узнать через неполных восемь лет…

Белые складчатые шторы на окнах «Русского музея» предназначались главным образом против прямых солнечных лучей, бликов на картинах. Никогда они не раздвигались, и неизвестно, в чём была причина исключения, но однажды советскому школьнику, примерно в 1974 году, довелось увидеть во внутреннем, уж точно закрытом от всех посетителей дворике музея гигантскую, пугающую, абсолютно непохожую ни на одну установленную или сохранившуюся в СССР скульптуру… Забыв про все картины того зала, несколько минут я не мог оторвать взгляда от громадного, невероятного всадника и его коня, как-то непонятно упершегося передними копытами в самый край постамента. Ни тогда, имея в зрительном багаже разве что «Медного всадника» и «Николая Первого» на Исаакиевской площади, ни теперь, в журналистских и писательских странствиях умножив сей багаж многократно, я так и не увидел хоть что-то подобное тому вызывающему шедевру. Не нашёл места в мировом конно-монументальном ряду, куда бы можно было приставить Александра III…

Вернувшаяся служительница опустила занавесь. Семьдесят лет на внутреннем музейном дворике укрывался монумент этого царя, когда и гораздо более невинные памятники – гораздо более невинным (невиновным перед «мировым прогрессом») персонам были стёрты в порошок. Но кем-то же сохранялся этот двойной, политический и эстетический вызов Мельхиоровому веку, революции.