Помоги проекту - поделись книгой:
Несколько дней назад в области Зала девушка-трактористка рассказала, чем ее хотели напугать, чтобы она не садилась за трактор. Упадешь с него и разобьешься, сказала ей мать. Надорвешься на тяжелой работе, предсказывали ей. А она на это отвечала: прежде, когда я была вязальщицей снопов или копала, по вечерам у меня ломило спину, а теперь, когда после работы я слезаю со своего трактора, то почти не чувствую усталости. При социализме, повторяю, машина наконец-то не эксплуатирует работника, а помогает, служит ему.
Могу добавить, что это так во всем мире, где строят социализм. Я прочел историю Борткевича, молодого рабочего, токаря-скоростника и лауреата Сталинской премии. Когда на их завод прибыл новый токарный станок, молодые рабочие с горящими глазами обступили его и так смотрели на него, как смотрит музыкант на новый инструмент, из которого он будет извлекать новые звуки и новые мелодии… Когда Борткевич стал добиваться первых успехов в скоростной резьбе, ему на помощь сразу же пришли лучшие инженеры завода. Они помогали ему определить, под каким углом установить резец, давали советы по шлифовке, заказывали для него специальную литературу, подключили к консультациям преподавателей Ленинградского Технологического института. Они и сами у него учились.
Здесь многими товарищами поднимался вопрос, стоит ли поднимать обязательный средний показатель не с восьмидесяти до ста двадцати, а с восьмидесяти до ста пятидесяти. Какие бы благие намерения ни стоялиза этими предложениями, товарищам все-таки не стоит упускать из виду, что есть не только сильные, но и слабые. Поэтому я бы порекомендовал на первых порах держаться ста двадцати, точнее, перейти к ста двадцати. Естественно, там, где дисциплина и дух солидарности позволяют, не исключено, что средний показатель может быть даже 180, но обязательным пусть остается только сто двадцать. Я считаю, что так полезней для здоровья.
Развитие промышленности свидетельствует о том, что наш ускоренный план реален и, вопреки всяческим сомнениям и критике врагов, выполним. Но нельзя забывать об отставании в семь десятых процента и о том, что в декабре семь праздничных дней и двадцать четыре рабочих.
Правильное проведение этих мероприятий будет в дальнейшем укреплять, теснее сплачивать союз рабочих и крестьян в рамках народной демократии, будет в дальнейшем укреплять мирный фронт, чьими верными солдатами мы являемся и которому каждый наш успех придает новые силы. (Аплодисменты.)
Ну а что — (шум слева) уже немного осталось («Послушаем! Послушаем!») — касается политических последствий, об этом хочу сказать вкратце. Однако же вызвало большое изумление, что после того, как мой ув. коллега депутат Йокаи указал на то, что в случае неразрешения этих вопросов, то есть возникновения неопределенной ситуации, будет оказано заметное воздействие на взаимоотношения народов монархии, — повторяю, я был крайне удивлен, когда вы в ответ сказали, что это сплошная поэзия.
Дежэ Силадьи: Я так говорил не по этому поводу, я так говорил по другому поводу! (Возражения в центре.)
Позвольте, я запомнил, он говорил так по этому поводу. Впрочем, я, возможно, плохо помню, тогда не поэзия, а только то, что вам это кажется невозможным и что вам кажется, будто он не прав.
Впрочем, попутно напомню, что на основе самой активности или пассивности маятника торговли выводы относительно обнищания или процветания страны делать нельзя (одобрительные возгласы в центре), ведь здесь играет свою роль огромное множество факторов, и возможно процветание страны при пассивности торговли и обнищание страны при видимой активности торговли.
Господин депутат, граф Альберт Аппони, — в своей, искренне признаюсь, превосходной и необыкновенно сильной речи сказал — и в этом я с ним полностью согласен, — что чрезвычайно трудно подводить черту под теорией. Но если вы направление свободной торговли (Янош Пацолаи перебивает: «Не этого!»), позвольте, это заявляет часть из вас, я допускаю, что господин депутат Янош Пацолаи желает чего-то еще. (Оживление.)
Не только Нандор Хорански, но и, если я правильно помню, и господин Дежэ Силадьи выступали, хотя и в другом направлении, по поводу факторов законодательства.
Дежэ Силадьи: По поводу всех его факторов!
Значит, на тему всех его факторов. Как раз слово «все» мне очень нужно. (Оживление.) В законодательстве то тут, то там присутствует три фактора. Как говорит нам математика, дважды три шесть; но у нас исторически дважды три пять; если это на сегодняшний день допустили три фактора венгерского законодательства, то допустит и один из факторов другого законодательства. Я не буду дальше развивать свою мысль, но из этого видно, что в этом направлении мы обладаем политическими преимуществами. (Горячее одобрение и поддержка центра.)
Ну а если возникнут отрицаемые некоторыми, признаваемые мной проблемы, а чтобы они не возникали, когда страна вступила на этот путь, никто сильнее нас не желает, но если они все-таки возникнут, страдать из-за них мы будем вместе; подумайте о том, какая судьба постигала всякую братскую междоусобицу на родной земле, подумайте о том, что вредящий нам на родной земле вредит самой свободе и кующий цепи для нас самого себя одевает в кандалы. (Последние слова Кальмана Тисы встречают раскатистым громом аплодисментов. Все участники собрания встают. Отовсюду в зале слышатся выкрики «Да здравствует!» Молодой рабочий восклицает: «Ура Кальману Тисе!» Все участники собрания три раза со сжатыми кулаками вместе с ним воодушевленно кричат «ура!».)
Тиса сидит в коридоре в пробивающихся лучах солнечного света. Откинувшись на стуле, он иногда моргает, как огромная гремучая змея, занятая пищеварением. Немного повернувшись в сторону, он как бы постоянно готов к прыжку, а когда внезапно встает или садится, то похож на раскрывающийся или закрывающийся карманный нож. Он снимает свежее пенсне[19] и — по-интеллигентски — потирает переносицу. Садится. (Садитесь, lieber[20] Тиса, с вашими-то больными ногами, как-то сказал ему император и король.) Как кабан из лесной чащи, из нежно распахнутой двери наружу вылетает знаменитый Силадьи. Аппони останавливается как вкопанный. Два блестящих лидера оппозиции горячо приветствуют друг друга.
Дежэ. Гм!
Альберт. Угм?
Два странных всхлипа: в течение той минутной паузы, пока ловится воздух и следующий звук, закрадываются сомнения, а также недоверие. Но никаких видимых проблем, ладони хлопают по плечам.
После важного необходимого выступления кальманатисы мое выступление к сожалению полностью ошибочно половинчато расплывчато лженаучно и развенчано его гениальный все решающий эпохальный и мудрый взгляд который как громадный прожектор освещает путь побуждает тысячи из нас к бесспорно новому и энергичному труду настойчивые требования его руководящих указаний единственный способ выйти из полного застоя (fortwursteln,[21] как говорит Тааффе).
Когда оба мужчины наклоняются, кудрявые шаловливые завитки их бород — у Аппони шелковистые, а у Силадьи как проволока — интимно перепутываются, чтобы при удалении лиц друг от друга чувствительно и пребольно дернуть кожу. Ой, говорят они. Праф тихо улыбается. По коридору пробегает товарищ Брандхубер. Кружит черный ветер. Аппони собирается раскрыть братские объятия; у него дружелюбная натура, как вообще у оппозиционеров. Сейчас, по-русски бросает Брандхубер. (С кем же, в самом деле, граф путает товарища Брандхубера? Может быть, с Имре Ходоши или… Шандором Каройи?) Его рука в воздухе, на полпути, он переходит на шепот: есть личности, которые настолько сочувствуют трудностям правительства, что ни одной минуты не могут быть строги к борющимся с ними людям, а, напротив, всегда испытывают к ним какое-то тайное влечение; есть, однако, и такие, которые могут быть лишь в оппозиции; оба этих типа означают некую неполноценность. Аппони идет к лифту в поисках часовни. Тетя Шари31 смотрит на Томчани. Или это проверка? Молодой специалист не понимает вопроса, по неопытности он опрометчиво говорит то, что говорит, и женщине, и переминающемуся с ноги на ногу графу: лифт не работает.
Дежэ Силадьи бойко перепрыгивает половую тряпку и пихает дверь в комнату товарища Пека. Эх, ручка товарища Пека как раз расстегнула еще одну пуговицу на блузке Мэрилин Монро, а его напряженная ладошка уже пересекла линию талии на расстегнутой юбке. Друг Беверли выглядывает из листьев салата. Да, по-стариковски кивает он, видно, снова что-то понял, бедняга. Да. Француженки взяли моду использовать искусственные заменители, если у них чего-то недостает в фигуре. У Джакомо на зубах хрустит лист салата. Конечно, те, у кого эти очаровательные формы есть от природы, опережают намного выше ненатурально пухленьких и натурально плоских.
Пальчики уже по-пластунски ползут вперед и, еще не достигнув каемки трусиков, натыкаются на щекочущий аванпост: несколько жестких, иногда — колечками завивающихся, шаловливых волосков. В то время как их взгляды строго устремлены на техническую литературу, а дыхание учащается, трусики Мэрилин, путем коротких волнообразных движений кончиков пальцев, стягиваются с далеко не плоского живота. В образовавшуюся щель, поддаваясь панике пожилых мужчин, он, просовывается рука. Ложится на обнаруженный там холмик. Как могильный холм, выдумывает Джакомо. И безвкусная деловитость друга Беверли: но где же крест? Ладонь ощущает немного несвежую, однако горячую влажность. Неужели Грегори Пек так долго вращал Мэрилин Монро, что покровы спали: и вот она, задница, этот необузданный жар, в буквальном смысле слова? И может быть, Мэрилин Монро сделает — единственным способом, в силу разницы в пропорциях, — то, что всего лишь нескольким мужчинам…
В этот момент врывается Силадьи. Силадьи in floribus.[22] Мэрилин лениво вздрагивает, у Грегори Пека слова застряли в горле; он бы вытащил руку, но она зацепилась за натянувшуюся, как крючок, резинку трусов. Он дергает. Сунул Грека руку в реку, говорит один из экономических консультантов. Рак за руку Греку цап, продолжает другой. Вот ослы, топает ногой Силадьи и исчезает.
А дверь, приятель? — гремит Джакомо вслед Дежэ Силадьи (1840–1901), политику, криминалисту, превосходному оратору. Золотистый хомячок, качая головой, выражает свое неудовольствие. Эх, если бы я хоть раз мог разгадать ФОКУС. Он наверняка уже в самом начале знал, к чему это приведет, черт возьми. Но повернем это так: то, что я разгадаю, пусть и будет фокусом…
Время идет, лишь на губах Векерле играет приклеенная улыбка32.
Глава VII, в которой, да, да33, случится беда
Входит шикарная Мэрилин Монро. Ее диплом экономиста сейчас не колет глаза; губы у нее разрумянились: помада и полнокровие. Томчани, забаррикадировавшись специальной литературой, оба локтя на столе, печально напевает. Неужели даже он не подозревает, что пути этой девушки ведут в другую сторону? Наверх. Парень апатично начинает рисовать диаграмму блока. На улице, над Западным вокз., дрожит послеполуденный воздух. Народ, ведущий строительство своей освобожденной родины, умеет и любит петь. В голосе Имре звучит металл. Он начал с описания природы:
А теперь, на сверкающем фоне, вырисовывается прекрасная картина:
Отдел притих. Пребывая в ожидании, все сопереживают искренней боли молодого человека. Всем немного скучно. (В самом ли деле нельзя избежать того, чтобы минуты депрессии у него так стремительно сменялись приступами рабочей лихорадки, и все это в атмосфере истерии по поводу угрожающей обрушиться на них нехватки материалов?) Но все это лишь задний план картины, на котором гордый народ-труженик приступает к работе:
Мэрилин Монро стоит затаив дыхание. Вот так так! Томчани, эта живущая исключительно работой личность, жизнь которой, так сказать, вращалась между двух пустых инструкций и одним бесконечным циклом, неужели этот Томчани раскрыл теперь глаза? И увидел ее, Мэрилин? Ну а в песне появляются те, кто построил новую жизнь:
Парень все поет, поет для себя, один, можно сказать, обреченно.
Песня, начавшись на низкой ноте, перешла в наполненный внутренним напряжением, высокий звук, от спокойных, выверенных движений — к стремительному полету. Аккорды звучат все более наполненно, чтобы в конце куплета завершиться богатым переливом. Эту песню, в самом деле, надо исполнять так, как написано на нотах: «Величаво».
Мэрилин дунула-плюнула, да и протягивает Имре добрый кусок плетенки с яблоками. Мама пекла. Крепкие, молодые, белые зубы парня насмешливо блестят. Сумма i идет от единицы до n, тихо говорит он, терзая плетенку. (Какой-нибудь обладатель острого ума мог бы вставить: всякую задачу-максимум можно свести к задаче-минимум! Это правда. Новедь у любви и ненависти общий корень, как и у Стэна и Пэна. I идет от единицы… Бр-р-р! Женские спины покрываются гусиной кожей.) Скатертью дорога, говорит парень, чтобы не водить никого за нос. Девушка думает, что парень шутит, и, всколыхнув движением бедра край юбки, кокетливо отвечает. Ну, тогда, малыш, завяжем узелки на память. И показывает, что подразумевает под этим. Имре делает вид, будто ему кажется, что Мэрилин шутит.
В тот момент, когда он это делает, входит Янка Дороги. Хвостики обиженно болтаются туда-сюда. Глаза устремлены на Имре. Мэрилин вскакивает. Ах, милочка! Вот маленький заморыш, думает она. Но в душе у Имре внезапно наступает ясность. Он уже не тот нерешительный, унылый и вялый тип, каким казался вначале. Что могло это вызвать? Какая-то сложная вещь. Его голос льется.
Головы медленно поднимаются. Хороший план, хороший план, бурчит дядя Тиби. Тот, а есть ли разрешение Янка Дороги молча трясет головой. Но Томчани уже нельзя остановить! Настоящий чертенок! Пусть медленно бредут те, кто по ягоды собрался! Мы же строим социализм. Он уже стоит у доски с мелом в руке. Время от времени — чтобы снять напряжение, вызванное радостью, надеждой и следующей за ними завистью, — он подносит ко рту мел и глубоко, как кубинскую сигару, вдыхает. Голос его торжествен.
Наша страна, наше народное хозяйство день ото дня краше, день ото дня богаче. Обширней. Там, где были раньше болото, солончак или пески, сегодня желтеет пшеница, зеленеет кукуруза, тянется вверх подсолнух и белеет хлопок. Змейкой вьется лента бетонной дороги. Там, где народ раньше был печальный, нищий, больной и голодный, сегодня предрассветную тишину прорезают звуки смеха и веселья, лица круглые и румяные, а люди радостные.
Ну, а поконкретней, говорит Андраш Бекеши, секретарь комсомольской организации, с нетерпением, поконкретней, Имрушка. Имре решительно кивает, и вот уже по доске танцуют стрелки, знаки «равно», катятся плюсы и минусы, игреки и беты. Лайош Адам с сомнением шепчет Тибору Тоту: для этого нужно прокомпостировать двадцать тысяч карточек. Если и это не поставит их на уши, тогда я не знаю, что еще… Бунюэль всегда живой, еще добавляет он с (временным) цинизмом (поскольку, в небольших количествах, и такое встречается). Это мы еще посмотрим, говорит старик, кивая.
Томчани вкратце обрисовывает будущее. И если это будущее, тогда будущее прекрасно! Машины с памятью, конвертеры, периферийные машины, которые стоят, накрытые чехлами, в стерильных цехах. Освещение ослепительное — как будто оказываешься в бальной зале. Мэрилин Монро растроганно оглядывает мужчин. Один период ее жизни подошел к концу. Бекеши это не так понимает и говорит ей, как прекрасна и разнообразна жизнь! Но все умные слова секретаря комсомольской организации напрасны: наполненные слезами глаза остаются наполненными слезами глазами… Но будьте осторожны! Мечтания опасная вещь. Одна из машин телекса СЛK4 соскочила с рельсов в штреке. Уноси свои ноги-ноги-ноги от эсэлка четыре! — как поется в кровавой песне. Мэрилин выскакивает из-под нее. Беда кажется неизбежной. Но внезапно появляется Янчика Тобиаш, его белый халат колышется, поднапрягшись, наваливается на корпус пишущей машины-телекса, неимоверным усилием останавливает ее. (Томчани может радоваться: ему повезло больше всех: досталась только плетенка!)
Тобиаш смотрит на девушку так, как смотрел бы Ромео на юную Джульетту на празднике Капулетти. Янка Дороги тоже бросает взгляд на Томчани, который в это время увлеченно размахивает руками в пыльном от мела воздухе. Янчика замечает, что машина все-таки поранила девушке большой пальчик. Ерунда — царапина, — но, не дай Бог, перевязывать из местной аптечки! Тут в паре метров от институтского входа живет мама Янчики, пусть Мэрилин сходит с ним, и мама наложит такую повязку… И он уже было потащил мило сопротивляющуюся Мэрилин прочь от компании, чтобы отвести в их крохотный дом: одна комната со всеми удобствами (+ еще 4 комнаты), на смотрины к матери. Янчика Тобиаш чрезвычайно взволнован, он что-то нашептывает у мочки уха девушки, которая смотрит на мир большими коровьими глазами. Томчани уже рисует двойные интегралы (!). Увидишь, Мэрилин, рядом с моей милой мамой, в атмосфере любви, которой тебя окружит семья, в атмосфере профессионального уважения и почета о которых свидетельствуют развешенные на стенах грамоты, изобилие наград за победы в социалистических соревнованиях, а также свидетельство о мученической смерти моего отца, вот увидишь ты будешь счастлива. Эта жизнь: прекрасна. Мэрилин Монро счастлива. Ну, ты! Ты… шипит на него Бекеши, который недолюбливает Тобиаша, а может ему обидно за Мэрилин. Но ведь — за исключением, в каком-то смысле, Томчани — кому не обидно за Мэрилин Монро?
Томчани закругляется. Обычно решение арифметической задачи — простая вещь. Написать сочинение о походе — серьезное, но также нетрудное задание. Но если ты проиграл все это время в футбол, проваландал, то — вот чудеса — даже самый простой арифметический пример невозможно решить, самую легкую «сочинешу» написать. Не выходит само по себе. Само по себе ничего не выходит. Семи смертям не бывать, одной не миновать. Надо счастья попытать. По комнате пробегает гул одобрения, со скоростью казаков в березовой роще. Без письменного разрешения? Лицо у Томчани серьезное. Вперед! Янчика Тобиаш, держа рукой Мэрилин, выводит:
Ну, ты! Ты… коммунист во втором поколении! — снова шипит на него пуританец — секретарь комсомольской организации. Имре кивает. Все в порядке. Это разговор начистоту. Ну, тогда к делу! Два друга, Имре и Андраш, отходят подальше, под сень специально литературы. Дверь комнаты нараспашку. Разнеслась весть о великом эксперименте. Здесь и беременная жена Бекеши из Берела. У нее вроде бы начались боли, она наспех накинула платок и отправилась туда, где находится теперь ее муж. Вот она и там, где находится теперь ее муж.
Томчани резко останавливается перед шкафом, который похож на все другие. Бурите здесь, дает он знак. Проходит время, а они все еще проходят пустую породу. Не будем их пока называть по именам. Но ведь должно быть здесь! Они отчаянно работают…
И вдруг конец бурава — шарящая рука, без всякой надежды вытянутая вперед — взбзыкивает, и Томчани так кричит «стой», что бурав замирает. Он залезает в шкаф! Предчувствия не обманули! Он держит его в руках! Изящные буквы на великолепной папиросной бумаге: ИССЛЕДОВАНИЕ. Томчани хватает первый лист и выбегает на передний план. Столпившиеся там рассматривают его, вертят в руках. Надо сказать честно: они и верят и не верят. ИССЛЕДОВАНИЕ. Мэрилин, смущаясь, запевает песню, но потом находятся желающие присоединиться, еще бы!
Имре бежит обратно, Бекеши оборачивается, замечает свою жену. Молодая женщина замечает своего мужа. Томчани в это время отпихивает какое-то попавшееся под ноги исследование, он уже заложил в отверстие взрывчатку и даже поджег шнур.
Сейчас потоком хлынут удивительные сведения!
А пока — а пока нельзя приближаться к месту взрыва. Осторожно, взрываем!!! Но как раз в этот момент на верхней полке вздрагивает кипа бумаг!
Осторожно! — вопит Томчани, заметивший опасность.
Но уже поздно.
Прорывается мощный поток бумаги. Имре и беременную женщину течением выносит наружу, остальных — например, секретаря комсомольской организации, дядю Тиби и пр. — внутрь. Несущийся бумажный поток за доли секунды разделяет мужа и жену и т. д. Бумага с ревом хлещет, прибывает, образует воронки.
Снаружи Томчани снова и снова бросается навстречу течению. Его хотят остановить. Это не удается. Высоко держа фонарь техника вычислительных машин, он стоит сначала по пояс, затем по шею в бумаге. Ему еще видны люди внутри! Может быть, как раз Мэрилин Монро или Бекеши. Но потом бумага поднимается еще выше и достигает потолка. Рука Томчани, держащая фонарик, опускается.
Свершилось…34
Глава VIII35, в которой мы ведем себя так, как если бы заманивали кого-то под тем предлогом, чтобы кое-что прошептать этому человеку на ушко, но, приблизившись к его уху, только дуем в него; при этом мы несправедливо полагаем, что венгерская публика с потрохами проглотит все скабрезное, пошлое, грубое
Стихия бушует; бумажное море все растет и растет. Мелькают, как гребешки волн, легкие копии выписок, надписей, записок, ходатайств, исследования, разрешения, проекты, проекты. Сначала они встанут на стулья, потом на стол, потом будут вытягивать шеи (позвонки удаляются друг от друга — как звезды во вселенной). Спасения нет. Говорить сейчас никто не говорит. Вдруг кто-то высказывает другим свою невысказанную мысль. Мы погибнем.
Ответа нет. Но по лицам, множеству старых и молодых вычислительно-технических лиц, видно, что этого-то довольно многие и боятся.
Они смотрят на Бекеши.
На секретаря комсомольской организации. Но Бекеши больше уже не секретарь комсомольской организации — он оглушенный горем, утративший свою вторую половину мужчина. Он медленно опускает голову. Не знает, что сказать, не знает, что сделать. Прочь отсюда. В одиночестве провести последние минуты жизни…
В Мэрилин Монро кипит жажда жизни. А эти говорят здесь о смерти. Нет, этого не может быть36. Там, снаружи, ждет жизнь. Вы не можете умереть, вам надо жить! Она догоняет секретаря. Видит его сгорбленную спину, его печаль. Секретарь грустит? Вот так так, Мэрилин об этом даже не подумала… Что секретарь тоже человек… Муж — друг — живая душа.
Она догоняет
Они садятся. Завтра, начинает он беспечно… Но девушка возражает. Где мы завтра будем? Если поведем себя благоразумно, окажемся снаружи. Только нужно вести себя благоразумно. Понимаешь ли, девочка?… Разумно…
Разумно?
Разумно. Нам нужно «политизировать» с умом. Я бы хотел тебе все это… при других обстоятельствах… Но вижу, что… В общем… С чего же начать…
И он начинает рассказ. (Его ладонь, это несметное богатство, то прогибается, то выпячивается.)
Подходит дядя Тиби. Увидев раскрытый шкаф, он издает вопль. Господи Иисусе, нам конец! Мэрилин неумело его успокаивает. Ну, с чего нам уже конец? Слушай! Она идет за нами! Знаешь, что это идет за нами? Смерть идет за нами. Нас спасут. Нас? Они даже не знают, живы мы или умерли. Мы задохнемся, как крысы.
А я так не хочу.
Бекеши. Быстро давай сюда ключ от склада динамита. Дядя Тиби. Дорогой дядя Тиби… всхлипывает Мэрилин. Бекеши машет на них. Тс-с, тс-с. Они прислушиваются. Слышно то же, что и прежде: шум бумаги, а в отдалении — музыкальная передача «Любителям бита». Бекеши улыбается. Мэрилин, ты слышишь? Мэрилин ничего не слышит. Д…да. Слышу. Тс-с. Отчетливо слышно. Тс-с. Да. Отчетливо, товарищ секретарь. Что? О чем вы говорите? Что? Джэнис Джоплин? Тс-с, снова говорит Бекеши. Насосы. И… тс-с… буравы?… Тс-с… буравы? Буравы, счастливо восклицает Мэрилин Монро. Ее белокурые волосы поблескивают. Старый специалист по вычислительным машинам (тоже) мечется между отчаянием и надеждой. Он проявляет подозрительность. Я ничего не слышу.
Девушка в отчаянии громко смеется. Конечно, дядя Тиби, вы всегда
Люди, начались спасательные работы, с шумом пробирается старик сквозь бумагу. На лицах проявляются первые, пугливые лучики надежды. Не может быть. Нет? Дядя Тиби с жаром показывает. Бурав делает таю шр-р! шр-р! Лайош Адам с ехидством оглядывается. Да ведь дядя Тиби совсем глухой! Все смотрят на Бекеши. Что скажет секретарь. Ну, а я скажу, говорит он, что у дяди Тиби из всех нас здесь самый лучший слух. Начинается шевеление.
Самый лучший?
Самый лучший. Лаойш тяжело дышит. Его отец тоже был инженером вычислительных машин. И однажды давно еще… но не будем об этом, старая история. Тогда, тогдашний хозяин — формально народ — бросил… И это сделало Лайоша Адама недоверчивым. Он подступает к Бекеши. Бьет его. Вы врете, кричит он в лицо Бекеши. Врете!! Изо всех дыр прет. Адам вцепляется Бекеши в лацкан.
Хватит сказок!
Но этим равновесие устанавливается. Мэрилин Монро рывком отрывает одного
Ты хочешь погибнуть? А мы нет! У людей вырывается освободившийся крик. Жить… Мы хотим жить! Та-аварыш-шы! Ми будим жить, говорит Бекеши.
Лицо товарища Ивановапетровасидорова спокойно, ровно. Семимильными шагами он спешит на плоскую институтскую крышу, чтобы там действовать с еще большим эффектом. Идет он по хорошо протоптанным тропинкам знакомых коридоров, а за ним шлейф свиты: партийные и хозяйственные руководители, знакомая иерархия; сотрудники — подручный персонал, технический персонал, административный персонал, а также множество специалистов, — сняв шляпы, стоят по краям пути. В ответ на приветствие колышутся пелерины, мягкие широкие шляпы, несколько борсалино.
Они видят, ощущают ответственную силу. Марш работать, выкрикивает из свиты Петер Байттрок, чья старорежимность проявляется в такие минуты. Погоняет, как буржуй, ходит о нем молва. Двойная шеренга — позволим себе небольшое преувеличение, как назло, — затягивает песню.
Действительно, там кружится орловский турман (с длинным, вытянутым, стройным телом и низкой посадкой). Более просвещенное ядро все-таки обращается вслед стремящейся исчезнуть за поворотом коридора руководящей верхушке.
Товарищ Ивановпетровсидоров оборачивается. Шествие спотыкается. Из шеренги слышатся процеженные сквозь зубы ругательства… в рот!
Люди облегченно вздыхают и отступают в свои комнаты, по привычке высоко держа голову. Коридор перед процессией образует некую бухту, возникает площадка, или, скорее, внутренний двор. В темных углах пылится макулатура: несколько коробок из-под компьютеров (computer!), длиннющие деревянные палки, все в занозах, внутри них в это время сопит многочисленное семейство шиншилл. (Чуть) выше обращают на себя внимание воздушными, прекрасными пропорциями галереи. Несколько античных каменных ваз. Головокружительная лестница в одном месте треснула, и попавшая туда почва оказалась плодородной; ветвистый куст расщепляет худосочную геометрию. Общество, тяжело дыша, подходит к заржавевшему люку. Товарищ Брандхубер протискивается вперед и услужливо толкает железную пластину лбом, потом отходит в сторону и крошечным платком малинового цвета освобождает лоб от железной трухи. Подъем и близлежащую территорию украшает морозоустойчивый жасмин с ароматом клубники. Наверху в нос ударяет тяжелый, пряный воздух. Имре Томчани скромно стоит на краю плоской крыши. Он перегибается через великолепную густую изгородь из букса и видит, как 33-й трамвай подъезжает к остановке «Мост Элмункаш». Трубит рожок.
Но старания напрасны, хватает воздуха, не хватает, все равно он плохого качества. Хотя это выяснится лишь потом. Пока что они руководствуются соображениями осторожности. Ложатся на прохладный и липкий линолеум пола, чтобы, дисциплинированно вдыхая воздух, увеличить свои шансы. Прилипают к большому панорамному окну.
Жить очень тяжело. Все лежат и мечтают вслух. Слово берет Бекеши. Потом… будет так… Я скажу. Как это бывало и раньше. Мы встанем вокруг него, как положено… потом он обратится к нам… Ну, вы… потом скажет он… хорошо послужили… родине.
Мэрилин Монро взволнованно перебивает. (Куда исчезла яркость и свежесть ее маленькой красной юбочки?) А мы на это скажем, что… ерунда… товарищ Ивановпетровсидоров… это ерунда… это был наш долг… товарищ Ивановпетровсидоров. Нет-нет, так скажет потом товарищ Ивановпетровсидоров… Найдя и вытащив его из бумажной могилы… вы сделали много добра… народу. Потом он станет прощаться и… Подожди-ка. Еще до этого, что он скажет о еде… Да, да. Словом, товарищ Ивановпетровсидоров скажет, что… вы хорошо держались без пищи…
Совсем не обязательно он это скажет… Он в тюрьме… целых две недели… выдержал без еды. (Да-да, там рано или поздно оказывался всякий: просто нужно было быть коммунистом или некоммунистом. Или все-таки нет: достаточно было быть просто коммунистом.)
Но все равно он может так сказать.
Может сказать… паштет из косули, господа хорошие, паштет из косули… вот что скажет товарищ генеральный директор, произносит Бекеши. Вот видишь, говорит Мэрилин. И тогда… после этого каждому… пожмет руку… товарищ Ивановпетровсидоров. Сначала дяде Тиби, пробует улыбнуться девушка, и старик пробует улыбнуться в ответ. Как трогательно ждет наша Монро своей очереди. И мне? И мне? И тебе тоже, Мэрилин. По очереди… каждому. Девушка стыдливо отворачивается. В этот момент со всхлипом вздыхает до нитки пробумаженный Адам. Пропади здесь все пропадом… Я не хочу задохнуться. Все равно ему никто не отвечает…
Бекеши встает. Если ты позвонить, еще не твоя очередь. Если позволите, говорит он скромно, я сейчас… вне очереди… Он идет туда. Бросается в бумагу, какой-то жесткий и угловатый картотечный шкаф ударяет его по голени. Больно, В глубине он отыскивает трубку, трясет ее, кричит «алло». Алло, алло, алло. Внезапно он столбенеет. Да!! Мы живы, кричит он. Потом берет себя в руки. Из трубки слышится импозантный голос. Ар ю товарищ Ковач? Бекеши от счастья сам не знает, что говорит. Йэс ай эм. А ведь он совсем не товарищ Ковач! Але, Ковачка? Ты меня слышишь? Але, я здесь в Вишеграде, на курсах! Ищу сегедский Домский собор… Успокойся, не могу найти…
Поделиться книгой: