Производственный роман

Петер Эстерхази

Производственный роман (повес-с-сть)

Если, тогда это случайность.

Глава I (или краткая), в которой на сцене появляется товарищ генеральный директор, как раз в момент разлада с самим собой, чему имеется множество причин, поскольку он один из троих братьев-близнецов, каковой факт забавен лишь на первый взгляд, ведь число неминуемых рубашек, галстуков, панталон, перстней с печаткой, а также повествований уже предвещает сплошную печаль, разделить которую придется и Читателю

Мы не находим слов1[1]. Мы обратились в камень. Испуганно моргаем: неужели мы настолько во власти своих прихотей? Воздуха мало, но он есть. Живот вздрагивает от возбуждения, из-за этого кажется, что брюки нам велики. Вот мы уже потянулись к ремню (поясу). Приподняв полы пиджака, мы погружаем руки в карманы, шарим в них. Встаем на носки, затем опускаемся на пятки. Голова вздрагивает, копание в карманах приобретает разнообразный темп: темп покачивания, головы, сердца2. Мы что, теперь можем думать что угодно? Неужели мы настолько зависим от обстоятельств?

Мы бы с удовольствием двигались в избранном направлении и с удовольствием повернули бы назад. Мы разрываемся между отчаянием и надеждой. Может, нам спокойно и с ответственностью завопить? Но ведь мы — ярко выраженный представитель бухгалтерского мышления? Однако мы уже так долго смотрим на эти разноцветные телефоны и папки и фикус в дальнем углу, что это нас не успокаивает. Мы и не успокаиваемся.

Между тем мы выглядываем в окно, держа руки в карманах, покачиваясь; это нас «молодит». Мы моложавы. Теперь у нас появляются вокруг глаз морщинки уже не только когда мы смеемся. Во дворе видны наши сотрудники в несколько уменьшенном виде3. Они шевелятся; это хорошо.

Мы слишком о многом думаем. Скоро мы уже не будем знать, откуда ветер дует. Будем размышлять партикулярно. Утратим перспективы. Мы не предприятие, мы — живое существо, а предприятие таковым не является. Мы — жители Центральной Европы: с измотанной нервной системой и жесткой туалетной бумагой.

Мы не дрожим, как осиновый лист; мы в зависимом положении. Мы не любим себя. Кто-нибудь кого-нибудь увидит, заметит у того в глазу соринку, и конец! Пусть даже этот кто-нибудь склонен высказаться о соринке с позитивной точки зрения! В нашем глазу ни одной соринки, но человеческая душа многообразна. И, подобно величию, она, эта душа, проста: в министерстве мы копаем под самих себя. Нам, если хочется, можно знать, если мы этого захотим: мы — человек министерства. Нет, скорее, планового управления. Наши действия, направленные против самих себя, были бы уместны для демонстрации силы, но они неуместны здесь.

Равнодушно откладываем газету в сторону: всегда найдется какой-нибудь друг детства, который может доказать, который с удовольствием вспоминает, как мы накладывали шину пауку или — бр-р-р — отрывали ему лапки одну за другой. Мы решительно отворачиваемся от окна: мы гуманисты, мы классовые борцы, мы сознательны и каждую минуту каждого дня думаем о потребительском спросе, о нуждах народного хозяйства, валютном балансе и СЭВе, о проблемах и достижениях социализма во всем мире, о попытках улучшить эффективность производства и в то же самое время об интересах рабочего класса, особенно нам следует подумать об «интересах рабочего класса», мы думаем о прибыли предприятия, но мы за ней не гонимся, мы думаем о своем престиже, самолюбии и попытках самореализации, о роли, которую играем4, которую мы выбираем и которая выбирает нас, о… и еще мы думаем о партийном руководстве области, о нем мы думаем непременно, думаем мы, однако, и о влиянии общественных слоев, групп и организаций, из которых мы происходим, членом которых являемся, куда хотели бы попасть или мнение которых нам стоит считать важным, и напоследок, но не в последнюю очередь, мы думаем о том, чтобы при сборке навоя идентичные детали попадали на одинаковые станки, благодаря чему — тут мы бросаем взгляд на входящую секретаршу с перекошенным от ужаса лицом — время шнуровки, проведение основ по ремизе и ламелям сокращается.

Секретарша грешит против традиций, поэтому мы ее отсылаем. С вожделением смотрим ей вслед: просто есть у бедер такой трудноописуемый изгиб, против которого мы бессильны, и ради этих бедер (в количестве двух штук) мы готовы на все. «Допустимую погрешность» — результат ошибок при округлении (напр., 10-6) — мы рассматриваем с определенной толерантностью, звоним. Одной ягодицей сидим на своем письменном столе, от которого делегации оставили рожки да ножки5. Рассеянно листаем какой-то научный труд: а ведь после точки с запятой — если только потом не идет имя собственное — пишется маленькая буква. Что это такое, с упреком спрашиваем мы у входящей вновь секретарши. Черты лица у дамочки теперь разглажены, губы подкрашены она вертит задом, а взгляд твердый: демократия, Че надо, товарищ генеральный? Она вызывающе на венгерский манер, вскидывает голову, горячая, как древние пастушьи костры, дерзость начинает все быстрее струиться в ее жилах, она выпрямляется, волосы треплет сквозняком, притопывает ножкой. Красивая. Мы говорим тихо, чтобы она прислушалась. Мы недовольны, поскольку прочитали, что — и это у нас-то — награжден человек, получивший от 100 маток 136 ягнят. А ведь они могли бы ягниться и дважды в наших условиях. То же самое можно сказать и про случку свиней два раза в год; еще одну случку можно добавить. Мы задумываемся. Мы искренне считаем, что конец тому ягненку, которого заприметил волк, этот свирепый хищник. Чем красивее ягненок, тем скорее ему конец. Волк, и это нам хорошо известно, по-настоящему признает только один принцип: дубинку, которой помахивает здоровый пастух, сжав ее в крепком кулаке.

Волком мы называем страх перед новым, консерватизм, неорганизованность, лень, нетерпимость.

Пастухом мы называем дисциплину (социалистическую).

Дубинкой мы называем бесперебойную поставку сырья, сокращение простоев дня, позитивное использование времени на работе, интегрированное управление производством… процессографическое регулирование производственного процесса.

Ягненком мы называем народное хозяйство и растущую, развивающуюся, богатеющую и дорогую нашему сердцу социалистическую родину.

Секретарша внезапно прерывает свой танец, поворачивается к нам, и ее зрачки немного расширяются. Мы внимательно изучаем волосы у нее под мышками. Голодной куме капитализма хлеб на уме, но мы не дремлем. Отстраняем секретаршу от себя; мы не делали ей никаких предложений. Еще не и уже не: сейчас не. Много женских задниц ощупали мы этими руками, но кровь их не запачкала. Ожиданий как грязи. Стратегия у нас есть, но она не самая лучшая, есть также замечательные варианты компромиссов, один из них лучше всех, его мы называем самой лучшей стратегией, которая вот так и появилась. Из небожителей Энгельса призываем на помощь: тому, чего хочет каждый в отдельности, препятствуют все остальные, а того, что выходит, никто не хотел. Секретарша, несмотря на помаду, снова пугается. В самом деле, могут ли основным источником информации для нас служить различные официальные и полуофициальные материалы, заявления, протоколы и балансовые отчеты, даже если составляем их мы сами? В них довольно многих сведений нет, и много таких, которые не. Пожалуйте.

М-да: нет.

Товарищ генеральный директор, дорогой товарищ генеральный, горе-то какое, пособи. Мы оживляемся. Неужели товарищ Томчани и его окружение? Секретарша безмолвно кивает. Мы выделим время, будем разбираться, действовать, окажем влияние, наобещаем с три короба, перейдем на личности, вода во флягах будет свежей, а порох в пороховницах сухим, и все будет в самом лучшем виде. Мы бросаемся к столу, тяжело дышим. Просим принести логарифмическую линейку и «Горное дело» П. Дж. Проби.[2] Им ничего не будет, уважаемый товарищ генеральный директор? Нет.

Мы будем лезть из кожи вон, чтобы проверить ее на прочность в предстоящей кутерьме. Часы наши а они идут всё точнее, показывают.

Глава II, в которой появляется герой[3]6 Имре Томчани, а также побеждает справедливость; в других Главах тоже побеждает справедливость, но здесь особенно

Томчани нервно ходит по коридору Института, в котором лишь недавно рассеялся туман и запах кофе. В конце коридора слышится легкий шум. Что это? Он подходит ближе. Звуки раздаются из открытой двери. Имре останавливается. Черт побери. Заглядывает внутрь: там кто-то воюет со свитером: как раз пытается стащить его через голову. По количеству красноречивого реквизита Имре догадывается: уборщица. Добрый день, почтительно приветствует он. Она от испуга срывает с себя свитер. Именно этого он и хотел. А, это вы, Имрушка. Как вы тихо вошли, что-то случилось? Да нет, говорит молодой специалист по вычислительной технике. Женщина его не расспрашивает. Отвернитесь, говорит она, нагибаясь за своим синим халатом. Парень отворачивается. Она смеется надтреснутым смехом. Я вам так сказала, будто я женщина. А я ведь старуха. Имре не знает, что ответить, но, поскольку стоит спиной, чувствует, что отвечать и не надо. Представляете, Имрушка, этот пьяный кладбищенский сторож вчера вечером так завалился, аж до самого колодезного сруба долетел. Его садовой калиткой втолкнуло. Женщина застегивает халат. Ну, теперь можно поворачиваться. А эта жирная скотина, ведь любит же полаять, а все-таки не залаяла. Я проснулась, а этот стоит у края моей кровати. Кто бы мог подумать? Я имею в виду только свой возраст. И? Ну да, Уборщица кивает. Пел что-то из «Королевы чардаша», жутко фальшивил. Выходную арию Мишки. Потом перестал петь и съел у меня весь хлеб. Можно себе представить. Женщина садится на табуретку. Ноги по-мужски слегка расставляет в стороны. Туда пойдете? — она кивает в сторону Зала заседаний. Ну, будьте осторожны. На Ники Хорвата можете положиться. Мы вместе с ним раздавали листовки у господина Вайса, Он тогда еще молокосос был и ужасный хулиган. Большой шалопай. Смеется, качая головой. Не повезло этому кладбищенскому сторожу со мной. Так ясно помню, будто вчера это было. Приходит открытое письмо из армии, а в нем; пусть Шари Ковач напишет наконец Берти, а то он так отупел, что скоро совсем пропадет. Что еще за Берти? Да кладбищенский сторож Короче говоря, вернулся он домой. Договорились мы о свидании. Первое свидание в моей жизни. В маленьком городе. Вы можете себе представить, Имрушка? Да нет, откуда. Но я согласилась. Как-то полюбила я его за то, что он дураком может заделаться. Да он и заделался потом, страх как. Сидели мы в кафе, два мороженых, два коньяка. Я хорошо помню липкие кружки от стаканов на полировке стола. Ну а потом туда сели две мухи, знаете… и все, всему пришел конец. Наверное, я тогда была еще ребенком, но на меня такой смех напал… Конечно, от смущения, наверно. Ну, а этот недотепа и того хуже. Двухэтажная муха, говорит, вроде как в шутку. А меня тогда уже вконец смех разобрал. Бедный кладбищенский сторож. И как будто в продолжение этой истории, она говорит; там будьте поосторожней… Вы еще молодой и такой отзывчивый. А я чем старше, тем злее становлюсь и все труднее прощаю. Особенно, знаете, милый мой, глупость… Мне нужно идти, тетя Шари7. Женщина, не вставая, опускает руку в спортивную сумку «Адидас». Перед дверью в Зал заседаний парень оборачивается. Вот сколько он оставил, представляете, кричит ему женщина и показывает здоровенную горбушку. Томчани слушает ее и одновременно прислушивается. Что происходит в Зале заседаний? Сейчас там исполняется песня.

Где найдешь страну на свете Краше Родины моей? Все края ее в расцвете, Без конца простор полей!

После завершения песни раздается сильный, спокойный голос. Ну что, друзья-товарищи, пробивается голос сквозь обивку двери; Томчани даже не может определить, чей он. Хорвата? Или Петера Байттрока? Ну что, друзья-товарищи! Вы видите мир в чересчур розовом свете. А ведь наш цвет не розовый. Это слишком разбавленный оттенок. Рука Имре на ручке двери. Тетя Шари8 еще спрашивает. Принести потом кислой капустки? Но Имре уже в кабинете.

Есть на что посмотреть, сколько интересных, неординарных личностей! Вот, пожалуйста, два жутко интересных персонажа: друг Джакомо и друг Беверли, два экономических консультанта при товарище Пеке, два золотистых хомяка. Их держат в кастрюле, которую застилали газетой, обычно партийной «Непсабадшаг»9. Эти двое хомячков никак не могли оттуда выкарабкаться. Сейчас они попискивают, сопят и шебуршатся: им не нравится этот густой дым. Осторожный, хотя несколько неповоротливый ум друга Беверли вызывает обоснованные симпатии на совещаниях любого уровня; ну, а Джакомо умеет обворожительно скалить зубы. Когда среди множества разнообразных дел выпадало время, товарищи любили их. (Имре с благодарностью подумал о них, Он хорошенько зарубил себе на носу давнишние слова друга Беверли. Тогда он только начинал работать в Институте и всегда краснел, когда ему приходилось говорить перед публикой. Однажды ему нужно было выступать перед поляками — перед польскими товарищами — на непривычную тему. Хозяйственный обмен. Он не знал, что делать. Золотистый хомячок сказал: забросай их двойными интегралами. Возможно, будут задавать вопросы. Всегда найдется такой задира. Друг Беверли перекатил зернышки за другую щеку. В общем, когда прозвучит вопрос, нетерпеливо выслушиваешь перевод и говоришь: нет. Ну что вы. Какой некорректный вопрос. Смеяться не надо. Серьезно, но с некоторым возмущением. Нет. Ну что вы. Какой некорректный вопрос.)

Взгляд Имре прокладывает себе дорогу в синеватом сигаретном дыму, и эта аккуратная, хотя зыбкая, брешь ведет к товарищу Пеку, руководителю отдела Имре. Грегори Пек почти два вершка ростом; одет в узкий приталенный пиджак с серебряными блестками и элегантные клетчатые брюки, сидит он на привычном месте, на крышке стола, прислонившись спиной к пепельнице, по обветренной солнцем коже разбегаются веселые мужественные морщинки, седеющие кудри на голове чуть ли не гоняются друг за другом. Брючки у него задрались на икрах, его маленькую голову уже безответственно засыпала пеплом чья-то шарящая рука; скользкая масса, смешанная с потом, залила ему лоб.

Он кивает молодому сотруднику, чтобы тот садился. Имре садится и деловито подставляет мизинец под ноги Грегори Пеку, чтобы он мог опереться. Когда чуть позднее, в разгаре спора Имре вскочит, товарищ Пек свалится и приложится темечком, но пока ничего плохого не случилось. Слышно лишь, как он устраивается поудобнее, раздается интимное шуршание ткани и сопение такое человеческое, что его можно извинить. Ну, Имре, давай двигаться в направлении наименьшего сопротивления. Томчани решает, что начальник шутит, и тихо отвечает: надо разменять наш талант на мелкую монету. Грегори Пек со всей похотливостью и неизбежным юмором неудачника спрашивает: сколь мелкой должна быть монета?

Однако все совсем не так, как думала-гадала уборщица. Имре Томчани колеблется. Даже в отношении Миклоша Хорвата, партийного секретаря. А тот поприветствовал молодого человека зычным голосом. Хорошо, что ты здесь, сынок. Томчани не соблюдает свои интересы. Но потом он их соблюдёт. Так он думает. Я бы много кем не хотел быть. Но больше всего твоим сыном. Эх, сынок, укоряет его большой человек, то, что ты так считаешь, необоснованно. Хотя понятно. Томчани краснеет. Необоснованно? — продолжает возмущенно думать Имре, — а советские турбины? Ситуация с советскими турбинами следующая: собственными силами мы производим одну турбину в 200 мВатт за 144 млн форинтов. Между тем Советский Союз готов продать уже испытанные турбины за 86 млн форинтов. Однако министерство приняло и передало дальше такую директиву, в которой вопрос с турбинами решается в ущерб экономическому подходу, с позиций качества и промышленной политики. Здесь руку приложил товарищ Хорват.

Хорват усмехается. Очень мило, что ты приписываешь это именно мне, партийному секретарю. Ведь собака зарыта совсем не здесь, да и вообще, каким ветром тебя сюда занесло. Томчани постепенно начинает осознавать поспешность своих выводов: немого смутившись, он начинает: я бы горы свернул… Но-но, дружок, все не так просто! Вмешавшийся в разговор — мужчина с узким взглядом. Товарищ Йожеф Брандхубер. Он бледен и с трудом сдерживает свои эмоции. Я все понимаю: другие времена сейчас, другие времена наступили. Но тратить столько времени на этого длинноволосого шута! Я не говорю, что его нужно ликвидировать, но пусть узнает, где раки зимуют. О, п-пардон.

Джакомо, услышав слова Брандхубера, сжимает в кулачки свои по форме напоминающие цветок лапки, потом разжимает их, но уже поздно: они блестят от противного пота. Ай-яй-яй, товарищи, сопит он, какой плохой актер, ай-яй-яй! Не забывайте, товарищи, что отрицание образуется с вспомогательным глаголом1. Не так-к ли? Успокойся, Ножика, поворачивается Хорват к Брандхуберу, подняв руку. По его ладони тянется длинный шрам: в 50-м он вышел из партии. Увидев это, Брандхубер опускает голову.

Тяжелые, болезненные минуты воспоминаний облегчает Джакомо; он выпрыгивает из «Непсабадшаг» и пришпиливает к стене (ужасно) большой, но несколько обгрызенный капустный лист. И у стен бывают уши, восклицает он. Миклош Хорват благодушно обращается к Томчани. Вспоминает о турбинах. Вопрос, друг мой, хороший, об этом, наверное, и говорить не стоит. Но позволь сейчас на него не отвечать. Лучше представь, любезный друг, свои доводы, и пусть они будут конструктивными и по существу.

Тихий ропот слышится в помещении. Нет, вскакивает в гневе товарищ Брандхубер; он топает ногами. Я протестую. Поддерживаю. Протестую. Так его, пищит Джакомо. Друг Беверли ухмыляется в усики. Уточняю. Так его, разэдак! Сразу проявляются сложные и противоречивые силовые линии. Товарищ Ивановпетровсидоров рассудителен. (Сущность тройного близнеца психологически и социально оправдывает его слегка или сильно противоречащие друг другу, гениальные и катастрофические решения и паузы.) Политика! — восклицает он. (Оживление, аплодисм.) Производство! — восклицает он. (Оживление, аплодисм.) Экономичность! — восклицает он. (Оживление, аплодисм.)

Петер Байттрок медленно, как гуано, поднимается. Его взгляд встречается со взглядом Миклоша Хорвата. К счастью, во времена нашей истории оба этих превосходных специалиста старой закалки, верующие, однако, в Бога, настоящие жилистые новые люди новых времен, сражаются уже плечом к плечу. (Бесконечно.) Больше всего они любят работать, но иногда и повоевать.

Шашки наголо, завывает специалист с европейским именем. Вваливаются девушки, обносят всех для начала коньяком — динь-динь! — а затем оружием: трезубцами, копьями, мушкетами (не путать с пищалью), топориками, ядрами на цепи, мечами, кривыми турецкими саблями, нагрудниками, поручами, поножами, шлемами, железными рукавицами и попонами с висящими ремнями. Когда Миклошу Хорвату протягивают золотой шлем, он говорит: другой принеси, стальной.

Наспех убирают со столов, швыряют два из них друг на друга: это будет крепость. Тай-тай-налетай — бормочет друг Беверли мудрость, горьковатую, как миндаль. Опять он что-то понял, бедняга. На (образовавшейся) плоскости перед крепостью стоят в ряд люди из планового управления». (Конечно, все не так просто.) Земля как бы вся шевелится. Ее поверхность движется черными волнами, ко все более усиливающемуся гулу примешивается то и дело звон колокольчиков, тихий свист. На голове товарища Брандхубера — шлем, в руке — копье с бахромой, в зубах — кривая сабля. Лестницу, кричит он. Грегори Пек, также относящийся к врагам обитателей крепости с сожалением пожимает узкими изящными плечами' прячась за пепельницу. Соответствующая часть товарища Ивановапетровасидорова тоже бессильна помочь, поскольку ведет отдельную битву с его несоответствующей частью. Чем больше, тем лучше, до свадьбы заживет.

В крепости царит тишина. Миклош Хорват, Петер Байттрок, малыш Томчани и все те, кто, скорее, подпадает под сферу влияния министерства, с ними: их слово, власть и зависимость, они спокойно готовятся к бою. Но как только лестницы лязгают о железо, камень, брусок и звучит остервенелое: Аллах акбар! Пересмотр норм! Я феттах! — они тоже оживляются. Томчани кричит; Ну, вперед, ребята! Дверь открывается, в нее вкатываются три машинистки, в красно-бело-зеленых косынках.[4] Они плачут (или оплакивают кого-то), глаза им щиплет пороховой дым. Они кланяются, держась подальше от потасовки, и поют (древним) пятистопным слогом:

О, о, о, о, он Не способен К параметрическому Программированию.

Они наклоняются, и соблазнительно выглядывает верхний изгиб их маленьких, твердых, огромных, отвисших, мягких, похожих на яблоки й груши грудей. Вуаля, устало и покорно кланяется Томчани. Хорват нервно поправляет на себе панцирь. Засунь себе Венеру Милосскую в одно место. Конкретно и линейно. Джакомо, на задних позициях, под защитой кастрюли, пищит: Конкретно-каретно. Друг Беверли скалит зубы. Уровень, уровень, укоризненно качает он головой. Сейчас главное — гранаты и копья. Гранаты сложены высокими горками неподалеку от осажденных. По приказу Томчани их даже наполнили чем-то. Метод, перекрикивает молодой специалист ожесточенный шум сражения, метод работает — Джакомо прыскает, а друг Беверли откровенно, по-стариковски, кивает — с моделью, отражающей действительность, экономические отношения, вследствие чего по необходимости приводит к упрощению: модель учитывает только линейные связи, ограничения (рынок, продуктивность) принимает за константу, модель содержит лишь те взаимосвязи, которые относятся исключительно к статичному, заданному времени; необходимые расчеты — это расчеты крайних величин, что ведет к нестабильности, а именно: незначительные изменения вводных данных (input) могут вызвать — или вызывают! — значительные отклонения при оптимальном решении вопроса; принимая это во внимание, надо действовать осмотрительно.

Гранаты приобретают двойную силу. Поэтому, безжалостно продолжает молодой человек, неизбежны так наз. испытания на прочность. Первый раз они разрываются, когда их сбрасывают, второй раз — когда выскакивает заряд. Незаменимым средством испытаний на прочность является параметрическое программирование. Байттрок активно машет шашкой рядом с Имре. Усики у него презрительно подергиваются. Меч по рукоять в крови. Томчани оживленно продолжает. А пакет программ, используемый нашим институтом на данный момент, не, повторяю, не готов к параметрическому программированию, и как только заряд выпадал, из него несколько минут сыпались в разные стороны большие белые искры, а те. кому они попали на одежду и лицо, конечно, отскакивали в сторону как ужаленные. Я тебя вижу, Имре Томчани, сынок, слышится издалека радостный голос сражающегося Миклоша Хорвата.

Ну, а дальше что?! До сих пор так было, и дальше будет. Научный анализ, конечно, необходим. Но мы — тут выскакивает товарищ Брандхубер, на его пиджаке производства фабрики «Красный Октябрь» пуговицы вдруг превращаются в красные звезды и, отрываясь от широкой груди, подобно легкому пуху, слетают вниз — но мы и без того хорошо знаем, что нужно делать в этой стране. У нас это отработано. Томчани вытирает потный лоб. Можно задать вопрос, кричит он. Нет, ну, нет же. Нельзя так, с лету. Это нужно подготовить. Ведь если мы вдруг не подготовим это, е-е-если я скажу что-нибудь такое, что не является моим мнением. Я ведь тоже не могу всегда все знать. А знаете, молодой коллега, и Брандхубер ядовито смотрит на Томчани, знаете, вот своей жене и можете говорить что-нибудь такое.

Хи-хи-хи, прыскает Джакомо. Но-но, вы парня недооцениваете, шипит сквозь зубы друг Беверли. Они что-то грызут.

Поднимай бревна, кричит Тамаш Фойя, начальник отдела (у которого младшая сестра в министерстве и т. д., и даже якобы и т. д.). Обитатели крепости застыли в молчании. Им страшно. Сильно стреляют. Не бойтесь, восклицает Фойя и выступает вперед. Стучат молотки и гремят, бренчат цепи, которыми обхватывают бревно. Не бойтесь, восклицает бравый Фойя. и никто не смеет бояться. По шлему нач. отдела щелкает пуля, сбивая серебряный гребень. Тамаш, уйди оттуда. Сейчас. И наклоняется, чтобы помочь поднять другое бревно. И застывает, нагнувшись, будто окаменев. Тамаш, кричит потрясенный Байттрок. Тамаш стоит, опустившись на одно колено. Шлем скатывается у него с головы, длинные седеющие волосы падают на лицо. Байттрок бросается наверх к открытому пролому и относит Тамаша на руках. Кладет его в углу у подножия башни. Дайте фонарь. Лицо у Тамаша Фойи стало как восковое. По бороде струится кровь и капает на стол и, пропитав скатерть, дальше на пол, на ковер, гармонирующий (по цвету) со скатертью. Тамаш, восклицает Байттрок, ты можешь говорить, и смотрит на него глазами, полными слез. Могу, с трудом произносит Тамаш. Сражайтесь за… — голова его никнет, он откидывается назад.

Что здесь такое, восклицает Хорват. Товарищ, говорит кто-то дрожащим голосом, в эту минуту выстрелом убит начальник отдела товарищ Фойя. Его как раз проносят на носилках для камней. Ноги повисли. Руки без перчаток сложены на нагруднике. Байттрок идет позади, неся его шлем. Умер? — спрашивает Хорват. Умер, печально отвечает все тот же кто-то. Сражайтесь дальше, восклицает партийный секретарь. Он снимает свой стальной шлем. Подходит к нач. отдела и безмолвно, со скорбью смотрит на него. Господи, упокой его душу! Стань перед Господом Богом, Тамаш Фойя, покажи свою окровавленную рану и укажи на эту крепость! С непокрытой головой, сокрушенно смотрит он им вслед до тех пор, пока фонарь не исчезает за углом. Томчани в это время возится со связкой каната. Товарищи! Это нам может быть полезно. По идее, в 903-й комнате есть шкаф, точнее есть шкаф, в котором, по идее, скрываются чрезвычайно ценные, относящиеся к параметрическому программированию сведения. Скрываются ли? Скрываются. Товарищ Пек опирается на пепельницу Имре. Если бы я был кош-шечкой, я бы от радости стал гоняться за собственным хвостом. Хорват смотрит, смотрит, потом обращается к занятому возней парню. Не бойся, тяни как следует — канат не колбаса! Берись крепче, черт подери! Тяни так, будто… турецкого султана тянешь на виселицу. Друг Беверли подпискивает. (Чуточку провоцирует.) Поверьте, товарищи, Картер тоже делает только то, что диктует ему крупный капитал.

Обитатели крепости с раскрасневшимися лицами мчатся в вихре сражения. Ступени осадных лестниц уже стали скользкими от крови, вокруг лестниц стена окрасилась в пурпурный цвет. Внизу росли кровавые груды раненых и мертвецов. В смертельной битве трудно сориентироваться, усложняется система отношений, и, например, случается так, что двое из одного лагеря кидаются друг на друга, и пока Байттрок колет, режет, рубит саблей заклятого врага, топорик в его руке обращен в сторону Хорвата; что же мы видим здесь: неизбежную междоусобицу политического и хозяйственного руководителей или узкий личностный конфликт? (Женщины?) И так же, как враждуют боевые товарищи, братаются воюющие друг против друга. Товарищ Брандхубер взбегает теперь по лестнице, держа над головой круглый легкий плетеный щит, из-под которого только иногда поблескивают белки его глаз. Поднявшись на высоту одной сажени, он весь съеживается, сгибается и лезет дальше. Лезь, лезь, черномазый, дай полюбуюсь на твою губастую рожу, подбадривает Хорват. И вот черный барс взбирается вверх. Партийный секретарь рывком опускает забрало. Как раз вовремя. Брандхубер, выпрямившись, взмахнул пикой, но туг же сломал ее о стальной подбородок шлема. Что теперь будет? Лязгает кирка, и нападающий, упав с лестницы, летит вниз головой — или уже без нее?

Наша сила в единстве, Миклош, шепчет товарищ Брандхубер. Не будем повторять старые ошибки, он указывает на шрам на руке партийного секретаря, не подмажешь — не поедешь! Партийный секретарь кивает; ему ли не знать, что политическими связями можно достичь того же самого, что и хозяйственными, что нет такого руководителя, который не учитывал бы политического фактора. Чуть в стороне черным облаком расплывается пороховой дым. Хорват поднимает голову. У него чистый, прямой взгляд. Дорогу талантам, восклицает он, те, кто верят в нас, используют нас, но не зависят от нас, они самостоятельны и все-таки наши люди. На лице у него засохшая струйка крови. Да как же им не зависеть, удивляется Йожеф Брандхубер. О чем это ты, когда один витязь пихает другого в грудь, это можно истолковать как дружескую потасовку или как смертельную угрозу.

А по грудам падших с воем наступают новые и новые отряды. Вопят трубы, грохочут барабаны, боевой клич смешивается наверху с окриками приказов, пушечным ревом, ружейной пальбой, с разрывами снарядов, ржаньем лошадей, хрипом умирающих, скрипом осадных лестниц. Люстру застилает дым. Джакомо беспорядочно вопит, потом к нему присоединяется и друг Беверли. Возле дворца пробили брешь! Безопасность производства! Менеджер-систем! Давай по голове бей, ребята! Я керим! Страхование объемов производства! Я рахим! Развитие! Максимальные прибыли! Дух торгашества! Левантийская торговля! Да славится твой пророк! Регуляторы! Сдавайте крепость! Всех перебью! Волюнтаристы! Капиталисты! Пушкари, стреляйте, только в самую гущу!

Сражение достигло своей решающей фазы. Беседа относительно выровнялась, карты раскрылись, каждый признал свою власть и подверженность влиянию под видом влиятельности, каждый старался подстроиться под уготованную ему роль, борьба перешла в ту обостренную стадию борьбы за статус, когда любой хозяйственный вопрос является политическим. Друг Беверли подтягивается на краю кастрюли и с умным видом выглядывает; Экономичность, интересы народного хозяйства, политика, техническое развитие, безопасность производства, применение мощностей — все это скорее предлог, чем объект борьбы руководителей. Золотистый хомячок сопит. Он устало падает назад, поближе к Джакомо. Этот шельмец как раз справляет нужду.

Товарищ Брандхубер зажал в зубах большой, трепещущий красный флаг, чтобы водрузить его на башне. С древком во рту он немного шепелявит. Интерефы рабофиф, гудит он. Интерефы рабофиф! Оптима-лифафия?! Ефё фего. Товариф-фи! Мы не фтроим оптималифтифескиф планов, а работаем, товариф-фи. Он уже почти достиг башни. Лица бледнеют, гул ужаса проносится в воздухе. Огонь, восклицает партийный секретарь. Тысячи летящих-гремящих-взрывающихся молний. Вой, крики, дым, хлопки, вонь пороха. Секиры, кирки, топорики лязгают о железные крюки лестниц. Башня пошатнулась и с оглушающим треском рухнула. Известковая пыль облаком поднимается над развалинами, а по камням сочится кровь, как вино из раздавленного под прессом винограда.

Постепенно война стихает во всех квадратах стола. Повсюду черные от копоти, окровавленные человеческие останки, воздух сотрясают непрерывные восклицания: эй ва! и медед! Зал заседаний переполнили раненые. Там хлопочут цирюльники и женщины с тазами воды, кусками полотна, корпией, квасцами и арникой. Янка Дороги протягивает Томчани свой платок. Но она так неудачно встала, что парень ее не замечает. Господи, Господи, громко заплакал Томчани, мне выбили глаз10. К окровавленному лицу он прижимает обгорелый рукав рубахи. Хорват сидит среди других на плетеном стуле, покрытом сермягой. На голени у него зияет такая большая рана, что из нее под стул натекла лужа крови. Не вопи, Томи, прикрикивает он на него. Лучше хоть одноглазому, да с принципами, нежели с обоими глазами, да… И, сжав зубы, терпит, пока цирюльник арникой промывает ему страшную рану на ноге.

Командировки за границу, переводы в провинцию, снятия с повышением, потеря престижа, премии и премийки — небольшая пертурбация власти; как и копоть, грязь, кирпичи, камни и трупы: окровавленные, в изодранной одежде, покрытые копотью, неподвижные. Болван, кричит товарищ Пек чьей-то неловкой руке, пытающейся оказать ему помощь. Из-за своей комплекции товарищ Пек вряд ли участвовал в битве. Он вообще-то раздобыл саблю, шпоры, то-се, но, характерно наклонив голову набок и вперед, лишь немного помахал саблей в воздухе неподалеку от стены, чуть ли не задевая ее, а потом спрятался в «Непсабадшаг» к своим верным хомякам послушать их умных советов. Видя, что смертоубийство стихает, он немного порвал на себе одежду (долой блестки!) и укусил губу так, чтобы выступила кровь. И все же было видно, что он «над схваткой». Как бы мне хотелось однажды пристроиться в кружевных воротничках к какому-нибудь обозу. Вот и хорошо, чавкает Джакомо.

Девушки снова обносят всех коньяком. (Нескольких из них витязи пропахали.) Товарищ генеральный директор поднимается, чтобы выступить с обращение ем. Его многочисленные и противоречащие друг другу раны кровоточат. Конечно, сейчас уже все лечат — начиная с определенного уровня дела обстоят именно так. У него дрожат веки, видно: борьба была по-мужски жестокой, судя по ее содержанию — необходимой, по результату — непредсказуемой. Разрешаю, говорит он со вздохом. Товарищ Брандхубер теряет сознание. Томчани рыдает, его сердце переполняет благодарность. Ша, говорит ему кто-то, умудренный опытом.

Глава III, в которой появляются трудности переходного характера11

Стройное, мускулистое тело Имре Томчани смело высовывается из серой громады Института. Одной рукой он держится за край панорамного окна, а другой балансирует. Он смотрит не вниз, он смотрит вверх. Раннее солнце бледно повторяется в ряде окон. Он уже готов вернуться в комнатенку, в которой день за днем в бедах и несчастьях, радостях и успехах среди временных неудач обитал его трудовой коллектив, как вдруг вверху и чуть в стороне что-то начинает шевелиться. Сначала можно заметить лишь движение света, потом становится ясно: открыли окно. На подоконнике появляется маленькая легкая рука. Летит, кричит Томчани в глубину комнаты. Но можно было и не кричать — все уже тесным полукрутом собрались у окна.

Томчани весь внимание, как будто речь идет о его жизни. Рука — там, наверху, — исчезает, потом вновь появляется: она держит голубя. Голубь! Они начинают переговариваться. Взволнованно, немного по-детски, пытаются угадать: люттих? бадетта? Бисет-Фаярд? Рука гладит голубя, как бы говоря: лети, дружок, счастливой дороги. Ближе всех к истине оказался тот, кто отдал голос за Бисет-Фаярда: голубь, покидающий сейчас безопасное окно и спокойно, уверенно машущий крыльями, — антверпенский почтовый голубь, и, являясь таковым, хоть и типа драгой, но с различными чертами Бисет-Фаярда он сразу демонстрирует силу и мощь, осанка гордая, голова поднята вверх, плавные линии хвоста, весь он — птица с быстрым, горящим взглядом; и половая принадлежность налицо. Здесь полностью реализован тот принцип, по которому самец не должен выглядеть как самка, а самка — как самец. Оперение густо-синее, жесткое.

Вон он, восклицает молчавший до сих пор Томчани. Телеграмма, заснятая на микропленку, помещена в стержень пера и прикреплена пропитанной воском шелковой нитью к месту, где среднее хвостовое перо раздваивается, — вот что блестело. Люди обнимаются. Не то чтобы Томчани бью самым из них опытным, ведь вон стоит дядя Тиби Тот, который уже в 45-м был техником на вычислительных машинах, вон Андриш Бекеши, секретарь комсомольской организации, но, наверное, он больше всех верит, наверное, он отчаянней всех хочет, чтобы это конкретное исследование во что-то вылилось, не пропало впустую, да, так правильней всего: он такой человек, который, что называется, не говорит «гоп», пока не перепрыгнет; он знаком приказывает всем молчать и предупреждающе поднимает указательный палец.

Птица «на прощание» делает еще один круг в воздухе. И направляется в их сторону. Имре продолжает напряженно наблюдать, но общество за его спиной уже расходится. Ребята, кофе готов! Да, когда мечта стала реальностью, исчезло очарование. А этот Лайош Адам, коренастый, вечно недовольный человек, который, если надо, все же умеет подступиться к работе и даже знает, с какого конца, еще и делает скептические замечания. Мы тут ишачим, а бабки… Он делает однозначный жест, который, однако, можно истолковать как угодно.

Голубь приближается. Человек до сих пор не может точно объяснить причину их возвращения домой. Может, любовь к родине. (Важная вещь.) Во всяком случае, Тозье доказал, что пространственная память не может быть причиной возвращения почтовых голубей в родные места. Уже хорошо различима продолговатая, изящных очертаний голова и длинный черный клюв.

Ой, восклицает молодой техник вычислительных машин. Комната замерла. Где-то с уверенным стуком открывается окно, и Имре видит, как по зданию ~ по железобетонно-стеклянному чуду — в страшном темпе проносится тень. Сомнений нет; это тень охотничьего сокола. Подобно тяжелому бомбардировщику или самой бомбе, безжалостная птица обрушивается на свою жертву. Та чувствует приближающуюся опасность, отшатывается; гармония движений пропадает, следует несколько поспешных, судорожных взмахов крыльями, как будто видишь последние движения тонущего, все еще хватающегося за надежду.

Томчани отпускает оконную раму — к чему волноваться: даже в такой ситуации он не совершит необдуманного поступка, Андраш Бекеши держит его изнутри за руку, и он высовывается из окна, насколько позволяют ситуация и смелость, протягивая руку помощи голубю, которого вот-вот накроет тень безжалостного сокола. Спасен, вздыхает в кабинете Мэрилин Монро. Некая привлекательная блондинка, закончившая экономический университет и знаменитая своим кофе. Под красными глазами голубя, обведенными широкими белыми кругами, хорошо различима сильно развитая обонятельная перепонка, — правда, всего несколько «шагов»!

Но нет. Хищная птица лавиной обрушивается на маленького вестника. Ужасная сцена разыгрывается прямо на глазах у всего Отдела. (Это для них поучительно.) Имре находится в прежней позе: одна рука держит секретаря комсомольской организации за руку, а другая протянута вперед в желании помочь. Из тучи кружащихся перьев доносится резкий клекот и звуки, похожие на человеческие вздохи, отделившиеся перья начинают падать вниз. В это время сцепившиеся в клубок птицы исчезают, как камень в десятиэтажной глубине, и не находится никого, кто бы проследил их путь. Томчани подхватывает одно перо. Оно гладкое, шелковистое, мягкое, бархатистое, а не грубое, твердое и сухое на ощупь. Достаточно запыленное. Это совершенство оперения в данный момент, конечно, гротескно. К стальному цвету коричнево примешивается кровь. Томчани неподвижно смотрит. Неподвижно. Тихо, лишь вдалеке стучит печатная машинка. У кого могут поджимать сроки? Или это просто праздничный отчет? У него тоже есть срок сдачи.

Влезай обратно, говорит кто-то, влезай обратно, старик. Парень кивает и покидает пространство за окном. Только теперь, когда на него пахнуло сонным теплом комнаты и приятным утром, он начинает осознавать, какой ветер дул снаружи. На лице проступает румянец. (Что вообще-то признак веселого характера и хорошего здоровья.) Народ несколько приуныл. Мэрилин Монро строит гримасу, она постоянно строит гримасы. Комнату наполняют глубоко естественные звуки кофеварки. (Мать Имре умеет варить отличный кофе из зерен третьего сорта, об этом парень сейчас вспоминает.)

Томчани садится за свой стол. На блестящей полировке несколько рисунков: чашки, вазы, какие-то каракули. Он наклоняется, вынимает литровый пакет молока. Щупает его, вертит, проверяет углы на прочность. Но углы все одинаковые. Он методом тыка выбирает один, который начинает грызть. Откусить его он не может, только продырявить своими острыми зубами. (Как ласка с куриным яйцом, сказал про него однажды сослуживец. Засмеялся и покачал головой.) У дяди Тибора заканчивается терпение. Он снисходительно запускает руку в карман пиджака и достает оттуда неплохой складной нож, которым и срезает упомянутый угол, так нещадно погрызенный молодым человеком. У излучины Дона со мной побывал, щелкает по ножику старик.

Имрушка, кофе, говорит белокурая Мэрилин. Взгляд задерживается на выпуклостях ее свитера. Не клади сахар, он уже с сахаром. Два куска. По-моему, ты пьешь с двумя. Да. Томчани все еще полностью не успокоился, ему не по себе, он держит пакет молока с бледным лицом. Янчика Тобиаш с некоторым раздражением объясняет Имре, как поставить пакет (вертикально, немного «прихлопнув»). Томчани рассеянно благодарит. (Он не любит Тобиаша; «есть в нем склонность», с предубеждением думает он.) Он пьет кофе. Добавляет туда молока, смесь делается все слабее, от настоящего капуччино до немного мутного (а главное, сладкого!) молока.

Не передашь мне «Спорт», просит он Адама, и тот с готовностью и громко отвечает ему. Пожалуйста. Газета еще не потрепанная, но и не новая. На нескольких страницах на сгибе размазалась типографская краска. Как раз на одном таком сгибе он читает — еще над столом, пока коллега протягивает ему газету: финский судья подал сигнал на линии. Газетные страницы следуют одна за другой в полнейшем беспорядке, например: первая страница оказалась сзади, последняя перед ней, а третья стала первой Неужели все страницы поменяли места? Или есть константа? Он листает. У Губаньи подозревают мениск. Палотаи и великие задачи. Старый боец Джек. Удаленный центровой блокирующий.

Он ставит чашку с кофе на стол, ложка торчит из нее как вывихнутая конечность. Мэрилин Монро поправляет юбку и одновременно втягивает живот. Готовится отнести кофе товарищу начальнику отдела. Кофэ товарищу Пеку, говорит она и делает гримаску, как бы в объяснение, потому что атмосфера была такая (такая здоровая), что ей пришлось это сделать. Она выходит. Теплее, говорит Бекеши, и все смеются. Имре опускает руку в сумку. Он ощущает внутри влажность от молока. Точнее, пакета. Не протекал, а все же. Он достает ручку, книгу П. Дж. Проби «Горное дело» и бумагу.

Имре Томчани, молодой специалист, склоняется над работой. Он погружен в нее и поднимает голову лишь тогда, когда на всех парах влетает Янка Дороги, девушка-администратор. Поймали вы его? — спрашивает. Томчани опускает голову, нет, отвечает старый дядя Тиби. Это невозможно, смотрит на часы девушка-рыбка. Этот, этот голубь делает 85 километров в час. Делал, бормочет себе под нос Имре так, чтобы никто не разобрал. Лицо у девушки простое и строгое. Пожалуй, лишь легкий румянец выдает неуверенность, которую она ощущает не из-за показателей скорости, а из-за присутствия множества мужчин. Однажды он даже из министерства «домой вернулся», добавляет она. По заявлению журнала «Америкэн Пиджин Джорнэл», мировой рекорд полета на дальность составляет тысяча шестьсот восемьдесят пять миль, или две тысячи семьсот километров, говорит Янчика. В качестве информации, расстояние от Аяччо до Парижа сто десять километров. Бекеши надоедает хождение вокруг да около. Его схватил сокол, говорит он безо всяких вступлений и показывает на лежащее у Имре на столе окровавленное и измочаленное пера Янка Дороги пугается. Почему было самой не принести, враждебно спрашивает Имре. Янка только хочет ответить, но Бекеши машет на нее рукой. Порядок прохождения дела следует соблюдать, подпись, виза, подпись, голубь. Янка кивает и с благодарностью смотрит на секретаря комсомольской организации, порядок выдачи справок, вздыхает она. И сразу же горячо предлагает: я еще одного пошлю. Томчани колюче смотрит на девушку, она его неправильно понимает и с напускной веселостью заводит разговор. Показывает на немытую кофейную чашку, которая стоит у Имре на краю стола. (Он ее моет только в конце дня, надолго замачивая в горячей воде.) Не смейтесь, но я пью с шестью кусочками. Имре со злостью замечает, что девушка обращается к нему. Да-да, с шестью. Она смущенно хихикает. Остальные уже ее не слушают. Из сахара я сооружаю башню, и, по-моему, от всего кофе только и удовольствия, когда эта башня разрушается. Томчани с негодованием берется за перо. Вот лягушка. Она разваливается как время, говорит девчушка, будто маленький философ. Томчани беспомощно крякает, а потом, чтобы перейти на личности, говорит: не грызи ногти;

в это время (без пятнадцати десять) он спрашивает: который час? Без тринадцати минут десять, отвечает Тибор. Тот. Имре смотрит на часы. Точно? — спрашивает он. Сегодня утром подводил. Да, это понятно, но они у тебя точные? Точные. После этого он переводит стрелки на три минуты вперед. Пусть лучше спешат, чем опаздывают, бормочет он;

в это время он вежливо просит, чтобы Лайош настроил радио, ну да, включил и установил ручку настройки на частоте «Петефи». Кто играет? Ничего, просто начинается «На музыкальной волне». Когда сообщают точное время, он с упреком смотрит на дядю Тиби (слегка нервно и театрально) и переводит часы на две минуты назад; крошечный, но надежный советский аппарат «Сокол» начинает передавать объявленную программу;

в это время наступает очередь квартета Штефановича12. Штефанович — человек будущего. Лайош Адам говорит: он ходил со мной в школу и был на два класса младше. Потом на три, потом на четыре. Вы понимаете. Славный малый и совсем не задавака. Сейчас он поет о бригадном подряде, в бодром, ритмичном сопровождении гитары. Боже, мы ведь с ним ровесники, говорит Томчани. Вот только грудь у него цыплячья, продолжает Лайош. Что такое «цыплячья грудь»? Ты, Монро, не волнуйся, говорит секретарь комсомольской организации;

в это время Янчи Тобиаш говорит или отвечает кому-то высоким голосом: пять ленинских принципов. Что такое «принцип»? Только не надорвись. Мэрилин лепечет, обращаясь к старику. Видите, дядя Тиби, видите, какие они. А ведь я сегодня и лифчика не надевала. Она надувает губки и делает гримасу. У тебя и так куча проблем, вот ими и занимайся, говорит Бекеши;

в это время какая-то косоглазая женщина (кто такая? как сюда попала?), стоя посреди комнаты, говорит: вы слышали? Тамаш Фойя — аморальный тип. И испаряется;

в это время подняли телефонную трубку, оттуда пробивается голос. В понедельник иду к полковнику. Голос женский, и звучит он скорее так: в понедельник я иду к Полковнику; в это время Янчи Тобиаш говорит: я тебя понял, Миклошка. Я так и сделаю. (После Я. Т. приятно звонить. Трубка такая свежая.) Я тебя понял. Но у меня и так слава приличного (смех) человека. Ее муж, да он же узколобый специалист, Миклошка, я тебя умоляю. Хороший специалист, но больше ничего. С утра до вечера обсуждает чисто профессиональные проблемы… конечно, еще бы, ты прав, это важно, в конце концов, хи-хи-хи, за это он деньги получает… но как только мы ему сообщаем о намечающемся юбилее, так у него сразу нет времени. Нет. Никакого. Тогда у него никакого времени нет. Пока;

в это время Мэрилин Монро резко взвизгивает: Золи! Какой код у обмотки? (Кого из смертных здесь могут звать Золи?);

в это время на основании многочисленных мелких признаков (шума и прочего) он делает вывод о том, что Лайош Адам хочет завести с ним разговор. Формальным поводом этому служит спортивная газета. Томчани чувствует, что Адам пытается встретиться с ним взглядом, и если он не будет достаточно ловок, то скоро ему сообщат: чего не может Бароти, почему, насколько ошибся тот или другой полусредний игрок, сколько денег загребли за победу за поражение

кто за этим стоял потому что пусть Томчани не думает будто это не было подстроено как например в игре против русских потому что здесь до тех пор ничего не будет пусть Томчани зарубит на носу это а также и то что так сказал Адам ничего не будет пока капитаном не братец Пушкаш кто какой дурак в каком объеме и пропорции какой дурак был судья пусть разводит коз и проводит электричество а не матчи какой дурак Пикассо а ведь может нормально рисовать он видел какая дурочка новая начальница соседнего отдела он? точно потому такая отвратная и он это прекрасно понимает даже за деньги никогда из-за одних только ее ушей сквозь них просвечивает солнце говорят что она пьет скипидар потому что говорят он отбивает запах мочи если кто еврей так нам это хорошо но вообще-то не точно что она еврейка и что нам хорошо или плохо и пусть томчани не забывает что фрезер чертовски хорошо выдерживает удары а у Стивенсона по-другому у него стеклянный подбородок против али нигде батенька нигде нет поляки любят венгров мы братские народы и он давно не вносил денег за кофе и как много а как много за прошлый месяц конечно товарищ Пек его в этом обогнал но это ему будет сказано в глаза с его шестью в месяц а сам гомик несмотря на то что великий артист но достаточно взглянуть на то как он держит руку кисть руки и может Томас Манн не гомик хотя а впрочем но он капустоголовый фриц и образованный шут об увеличении зарплаты однозначно лучше и не говорить дурят нас 60 форинтами надбавки на питание 5 миллионов иванушек-дурачков сложи это вместе смех да и только…

Томчани чувствует опасность и вскакивает. (Конечно, он, наверное, шут. Потянуться бы сейчас. Спать хочется. Старик, вчера были именины Шандора. Не сердись. Каждый день чьи-то именины. Ну, правда, сколько это может продолжаться?) Он быстро подскакивает к доске, с которой и так на его шею посыплется мел, и рисует: множество А, множество Б. Губы Адама непроизвольно раздвигаются, он тихо шепчет: множество А, множество Б. Он чувствует себя на высоте. Берет газету, чтобы (без нажима, но и не скрываясь) вернуть ее обратно. Вот тут он совершает ошибку. Его мизинец — высвободившись при захвате из пятерни, оттопыривается и, отлепившись от остальных пальцев, как бы куда-то указывает (что, т. о., следовало бы прокомментировать). Лайош всхрапывает;

в это время Мэрилин Монро говорит: пять принципов. Ах да: ленинских. Вообще-то, я либо выйду замуж за своего бывшего жениха, либо нет. Она смотрит на Томчани, отодвигает трубку ото рта. Просто шутка, шепчет она парню и на секунду опускает ресницы. Нет, нет, никто, продолжает она. В общем, мы как раз рассматриваем случай, когда я выезжаю слева, уж не знаю куда, описываю большую дугу, ну, а справа стоит большой грузовик, нагруженный товарами экспорта-импорта, тогда он встал, и я увидела, что у него животик, небольшой, ну, знаешь, он скорее спортивного такого типа, и медленно, как бы задумываясь на каждом слове, сказал, что я сдала, но не допущена, да, это было чудесно, сдала, но не допущена, и что для слушателей курса эта информация необходима, он имел в виду товары экспорта-импорта. Это было чудесно. Руку он положил вперед, на спинку стула. Галстук заправил в брюки. Это был единственный крутой поворот;

в это время снаружи слышатся звуки безобразно дикой силы, все толпятся у окна и видят пикирующего вниз сокола и окровавленный всклокоченный комок перьев. Как раз на остановку 33-го свалится, говорит дядя Тиби. Чуть погодя появляется Янка Дороги. Она сразу же все понимает. Я ничего не могу сделать, она ломает руки, противно хрустя пальцами. Адам не держит рот на замке. Надо бы попробовать московского сизого. Томчани машет на него рукой. Кружащий голубь представляет собой именно то, о чем говорит его название: он способен длительное время, в течение 2–8 часов, без перерыва летать по кругу, но… Лайош перебивает его. Возможно. Возможно, мы потеряем их из виду, возможно, они будут с жуткой скоростью носиться над землей, вращаясь вокруг собственной оси справа налево или слева направо. Все это возможно. Но очевидно и то, что я бы не решился напустить сокола на московского сизого. Над этим все неловко и грустно смеются;

в это время дядя Тибор начинает шептать, я не против Мэрилин. Славная девушка, хороший программист. Хотя в PL/1 слаба… Да дело и не в этом. Андраш прерывает их. Давай не будем об этом13, уважаемый дядя Тибор. Нет смысла. Продолжим, когда Мэрилин вернется, предлагает Имре. А вы ребята не промах, резко говорит старик. Если меня сейчас примут, то еще увеличат зарплату до пенсии. Ну, и? Ну, ну! Мучают тебя там полчаса, ленин туда, ленин сюда, я так перепугался, про Сталина тоже спрашивали, а к другому столу подплывает эта Мэрилин Монро, перед этим, конечно, здравствуйте, дядя Тиби, как поживаете, дядя Тиби, как будто не видит… Диалектически, хохочет при этом Лайош. А у другого стола Монрошке — так, товарищ, сяк, товарищ, не тяжело ли будет, помимо работы, товарищ, надеюсь, надеемся, это тебе на пользу пойдет. Товарищ. Как будто я не товарищ. И тебя бы приняли, если бы ты знал материал, вмешивается Янчика. Томчани и Бекеши одновременно вскакивают. Старик в это время запевает, немного скрипуче, но в бодреньком темпе.

Янчика, Янчика, Расти большой, не будь лапшой, Папу с мамой слушай И побольше.

Парни фыркают, садятся. Янош Тобиаш с обидой слушает. Капитализм я знал, а социализм нет. Это ужасно трудно. Над его словами заразительно хохочут два свободомыслящих молодца. Лайош Адам собирается рассказать одну из своих коронных шуток. Шутки у него топорные, но нельзя отрицать присутствие в них какой-то грубой прямолинейности; в них есть одновременно что-то невинное и неотесанное. Сначала он комментирует их смех. Aга, ага, дядя Тиби. Вот ты как. У тебя слюни летят изо рта, когда смеешься. Может быть, возможно, как говорят русские, тебе на все наплевать? Стоит ли так расходиться перед пенсией? Смех прерывается, но на столе старика уже всколыхнулись бумаги. Их движение сейчас дисгармонично. (Стол дяди Тиби всегда заполнен: листами бумаги, таблицами, записями. Вроде бы он не зависит от ребят, а ребята от него; да, они независимы друг от друга, и все-таки дяде Тиби приятно, что все знают: он уже в семь на месте, и на столе у него кипит работа. Знаете, ребята, сказал он как-то доверительно, в летчиках привыкаешь рано вставать. Там любили приговаривать: по коням, время не ждет! Под конем понимали, конечно, не настоящего коня, а самолет. «Ероплан» звали мы его. Бедный Хорти-младший.[5]) Лайош понижает голос, как бы готовясь произнести слова примирения и веры. (Это уже шутка.) Только пойми меня, дядя Тибор. Я молодой еще и о многом знаю только понаслышке. Я старик, но и я о многом знаю только понаслышке, усмехается дядя Тибор. Его смуглая кожа блестит здоровым блеском. (Любитель лыжного спорта.) Слушай, не пойми меня неправильно, но вот скажи, не может такого быть, что теперь мы несколько односторонне судим о немцах? Он сообщает, что считает Гитлера выдающейся личностью, заводит разговор о скоростных шоссе — которые до сих пор скоростные шоссе, даже в ГДР! — признает, что с ев… — ми поступили все-таки некрасиво, так не подобает благородным людям, вообще не надо было создавать такого шума вокруг этого, а вообще-то, они были солдатами, и если бы не американский бензин, нигде бы не было никаких иванов, настоящими солдатами хладнокровными профессионалами, и, честно говоря чего можно было ожидать после мира, принесенного французами, спрашивает напоследок парень, потом отмежевывается от Трианонского мира, лучше о нем и не вспоминать, потому что он не хочет ударяться в политику, но, возвращаясь к немцам, они-то знали, что такое дисциплина, здесь был бы порядок, о да, был бы. Он умолкает. Не знаю, правильно ли я думаю, уважаемый дядя Тибор! Тибор Тот направляется к двери. Как будто бы кивает. Проводит рукой по плечу Лайоша. Подождав, пока он выйдет, Лайош разражается хохотом. Старый фашист! Всегда, как разволнуется, идет в туалет, бесстрастно говорит Томчани;

в это время Лайош Адам восклицает: При поставке материалов я им брошу в лицо их гомогенность!

в это время он поднимает телефонную трубку, и оттуда вырывается серная молния, сверкая и гремя. Сотрудники прячутся под столом. Балбес, ты, балбес, разве можно доводить до слез такую красивую девушку? Старик угощает Мэрилин булочкой с докторской колбасой, а она протягивает ему кулек с вафлями. На коричневой бумаге кулька проступили жирные пятна. Из трубки сквозь хрипы пробивается красивый мужской голос. Это было для меня омовением души, воздушной ванной, усладой горным воздухом после непрерывного поглощения затхлых испарений современной политики. Особо следует выделить постановку «Парсифаля», отдельным произведением оттуда было не выпустить. Еще раньше, в семьдесят шестом, я ознакомился с набросками возвышенного сочинения; позднее мастер прислал мне уже готовый текст с несколькими строками посвящения- Признаюсь, на первом представлении оно произвело на меня такое странное впечатление, что сразу вникнуть в него я не смог. Погрузившись в глубь своей ложи, среди платков и благоуханий, я повторял себе: Альберт, Альберт, какой же ты дурак. Но на втором представлении завеса приподнялась, преграды пали. Бесподобное вдохновение царило в душах. Он прижимает ухо к трубке: многообещающий треск сменяется многообещающим треском;

в это время входит Грегори Пек, в очках и с измазанными чернилами руками. Он производит интеллигентное впечатление. Впечатление образованного начальника. Он берет в руки График посещаемости, просматривает его (утром он его уже видел), кладет обратно, выходит;

в это время он, ворча, обращается к Андрашу: какое-то это исследование буржуазно-гуманистическое. Посмотри, например: если можно обеспечить необходимыми материалами; или вот: таким образом, можно представить, что план производства. Андраш Бекеши усмехается, он не совсем понимает;

в это время входит Таня, крановщица. Кошачья мордочка. Макияж свежий, вызывающий. На что вы смотрите, Имришке? На вас, шепчет парень, да так ловко, что смеются все, кроме Тани. У нее вздрагивают ноздри. Кто-то чистил зубы. (Это Тобиаш, у него зубы блестят, как у шахтера.) Да, звучит остроумный ответ. Уж когда-когда, а теперь можно с ним поцеловаться. На фуфайке у девушки дыра;

в это время Янчика спрашивает у нее, читала ли она повесть «Мой брат играет на кларнете». Нет.

Прежде чем всем вместе спуститься вниз обедать — пришло время, — над Имре решают подшутить. Что это, старик, и показывают на длинное, измочаленное, окровавленное голубиное перо, новый «паркер»? Ничего смешного в этом нет, уныло говорит Томчани. Секретарь комсомольской организации тоже не очень-то веселится. В столовой длинная очередь На повороте Имре замечает, что на халате впереди стоящей сотрудницы не хватает пуговицы в районе живота, вследствие чего белое полотно раздвигается и образуется щель. Имре наклоняет голову, но не может определить, живот он видит или комбинацию. Потом его внимание отвлекается на меню, меню А и меню Б. Женщина в халате говорит в окошко вечно злой поварихе с потным лицом: Ицу, дорогая, прими мои соболезнования. Спасибо, говорит повариха. Глаза у нее заплаканы. Ицу, милая, что поделаешь, мяса в сухарях не надо, жизнь ужасная вещь. Имре набирается наглости и по зеленому талону просит мясо в сухарях. Нельзя, соблюдайте порядок. От злости он не берет соленые огурцы, хотя они ему полагаются.

У нее умер муж; покончил с собой, потому что эта мымра его выперла. Так, Ицука? Ой, да нет, конечно. Томчани воюет с трубчатыми макаронами; он пытается их втягивать в себя, сквозь трубчатые макароны проходит воздух — это следует из их названия. Его выгнала любовница. Да. Нет такого человека, который бы осудил Ицу за то, что она потеряла человеческое достоинство. В этом есть логика, говорит толстуха, а в это время из угла ее рта отправляется вниз капля пресного супа с кольраби. Но далеко не уходит: застревает в районе родинки. В этом есть логика, повторяет она, меняя тарелку. Янка Дороги с трудом пробирается к ним, с очаровательной неловкостью балансируя подносом. Занято, бурчит Имре. Девушка от унижения краснеет. На хвостовые перья, говорит она, я прикрепила свисточки, и еще взяла пахучую жидкость. Томчани машет рукой. Более действенным способом считается постоянный отстрел хищных птиц, громко, с некоторым вызовом говорит он. Товарищ Брандхубер кивает им издалека с набитым ртом. У тебя красивый голос, мой юный друг. Бекеши хватает за руку готового вскочить Томчани. Не дури. Мы не в лесу. Янка Дороги не отрывает от парня глаз. Мэрилин Монро ласково его изучает. Эта худосочная девчушка с хвостиком не составит ей конкуренции. Может, только ее глаза. Они ярко блестят, в них горит огонь. Подожди чуть-чуть, говорит она Янке, а сама без видимой логики подносит столовые приборы один к другому, подожди капельку, я тебе уступлю место. Спасибо, я найду себе где-нибудь место. Какое воинственное создание, говорит Монро, пожиная обожающие взгляды. Но во рту у Имре все равно уже горчит от пирожного в шоколаде (меню А).

Они возвращаются в свою комнатку, сцену для положительных и отрицательных персонажей. Перед этим Имре делает небольшой крюк. В первом месте ему не везет. Там из писсуара вылетают трупные мухи. У этого писсуара Святой Георгий сражался с адским Змием еще во времена коалиции или дуалистов, голову ему он отрубил и выкинул в унитаз. А из головы чудовища появились затем зловредные мухи.

Он вопросительно смотрит на старшего коллегу, стоящего рядом. Они делают то же самое. Слушай, ты недавно на нашем предприятии. Конечно, было бы хорошо, если бы ты и тебе подобные узнавали все больше и больше о трупных мухах и т. п. Только знаешь, и, как это ни парадоксально, разговор был бы нужен как раз потому, что наше поколение не умеет говорить ни об этом, ни о ночах любви14. (Из растерзанной туши лошади на свет появляются осы, из туши коровы — пчелы.) Позвоню потом в Хозяйственную часть, говорит он уже в комнате, моя руки. Кто-то бумагу ворует, спрашивает Лайош. (Он подозревает Тота.) Нет. Имрушка, кофе. Не кладите сахар, он уже с сахаром. Два куска. Спасибо. Но тут уже перед ним с серьезно-шутливой миной стоит Лайош Адам, просит скинуться на кофе. Томчани нехотя достает деньги — слегка подыгрывает, обед и кофе улучшили его настроение; полученные деньги «кассир» кладет в громоздкую металлическую коробку. На крышке рельефно изображен солдат с флагом; надпись: Образцовый батальон. (Флаг победно реет, сам солдат изображен примитивно, но выражение лица у него все равно решительное.)

Мэрилин Монро несет товарищу Пеку его порцию. Зайчик-побегайчик громко топает ножками. Томчани разглядывает кровавый сувенир на своем столе. Обстоятельно размешивает кофе. Влетает Мэрилин, поправляя волосы. Имре, на доклад. Парень вскакивает как ужаленный. Осторожно, не наделай глупостей. Андриш Бекеш смотрит с сочувствием. Адам считает деньги. В дверях Томчани оглядывается. Что будет?

Приветствую, сурово здоровается он в кабинете. Приветствую, отвечает Грегори Пек и поправляет какую-то бумагу на столе. Роется. Мне приятно, что ты меня вызвал, начинает наступление Томчани. Глаза у Грегори Пека округляются, и с меланхолией пятидесятилетнего человека он говорит: клал я на твое «приятно»!

Глава IV, в которой мы нос к носу сталкиваемся с интермедией из двух частей

Томчани сжимается, как сталь на морозе. Его душевные мышцы готовы к прыжку! Он готов с места опровергать все подряд! Все, что критикует исследование и могло бы оправдать соколов. Расслабься. Ты напряжен, как девица на своем первом балу. Неправда?! Товарищ Пек дружелюбно шурится. Неправда, встает в позицию Томчани. Грегори Пек барабанит по столу какую-то мелодию. (Звучит? Нет. Ни Бетховен, ни Барток [венгр!], ни Гайдн.) До меня доходят слухи, говорит он. Затем смягчается. Говорит в телефонную трубку. Дорогая Мэрилин. Будьте добры, два кофе. Да, снова. Милая и смышленая девушка. Томчани кивает. Грегори Пек прочищает горло, а потом, будто случайную мысль или прискорбную случайность, сообщает: я не видел тебя на первомайской демонстрации. Томчани краснеет. Он рассчитывал на другое. Джакомо громко прыскает, друг Беверли многозначительно кивает. Кабы был бы я был начальничком, безответственно пищит Джакомо. Кабы был бы я был начальничком, говорит и друг Беверли, и щечные мешки хомячка сильно опадают, почти втягиваются вовнутрь, как щеки аскетов или святых. Да, хитро отвечает Имре, «я не видел тебя на первомайской демонстрации». Грегори Пек кивает, он не хочет скандала, время скандалов прошло; он отмечает то, что ему было нужно, и этого достаточно.

М-да, дружочек, думает про себя Имре, так ты хотел бы, чтобы я отказался от этого плана. Слушай старик. Уступи. Уступи, это же такая малость. От этого ничего не уменьшится. Или не увеличится, ведь с какой стороны посмотреть, хе-хе-хе. Ну, а соколы, знаешь… Это уже не зависящие от нас силы. М-да, дружочек, сказал бы я тебе на это, но почему я должен идти на уступки? Не вижу повода для таких церемоний! Не вижу, ясно? Слушай, мой юный друг, пусть каждый сделает ход. Я сделаю, но и ты тоже сделай!

Входит Мэрилин Монро! Вот это да! Пек и Монро! Томчани на это никак не реагирует и мысленно продолжает напряженный диалог, иногда кивая или тряся головой; если бы было кому на него посмотреть, такой человек покачал бы головой. (Интересный мысленный эксперимент — вообразить себе кого-нибудь, кто бы наблюдал за этим наблюдателем… Но не будем об этом.) Д-да, приятель, шепчет Джакомо, кабы был бы я был начальничком, мне было бы знакомо возбуждение, и моим женщинам-подчиненным тоже. Изрядное зрелище, признает более сдержанный друг Беверли: красная юбка Мэрилин облегает пышные формы, как победный флаг; она хитроумно натягивается и опадает. Что вам нужно, вздыхает Мэрилин, и ее округлое бедро опирается на письменный стол. Один листок пошевелился. Грегори Пек ловит его. Его ручка и ткань юбки. Касается? Не касается? Экономические консультанты чавкают, Томчани не сдается. Ты бы стал руководителем группы. Рук. группы. Конечно, это повело бы и к изменениям в зарплате. Я тебя прошу, не пытайся меня купить. Ты ошибаешься, мой юный друг. Не настолько ты важная персона! Деньги не подарок и не взятка! С этим я не согласен. Если бы я захотел, я бы обиделся. Эти деньги ты бы заработал!! Нам крайне необходимы твои способности. Кофе расплескивается. Нервы натянуты. Грегори Пек в негодовании упирается ручонкой в крышку стола. Кровь у него кипит: красные полосы на ладони сменяются бледно-красными. Мэрилин сидит. Вздыхает; Пек уже вцепился в стол обеими руками: не дай Бог, ветром унесет, этим мятным, теплым, с тепловатой затхлостью, ветерком. Но Монро уже учуяла тяжелый мужской одеколон. Безо всякой к себе жалости она его втягивает. И тянет, и тянет, и тянет. Товарищ Пек озлобленно смотрит на кофейное пятно. Сдерживает себя. Ноги Мэрилин закинуты одна на другую. Она покачивает ими. В точке опоры кожа то и дело морщится. Она еще и вспотела там чуть-чуть. Шпилька каблука вверх-вниз. Как рапира. Кто нарушит эту тишину. Хомяки возятся. Они ничем не смущены и не притворяются смущенными. Нам крайне необходимы твои способности. Тебе будет поручена краткосрочная исследовательская работа, положим, на два года. По ее завершении вы устроите презентацию исследования. Какое исследование. Не валяй дурака. Ну, это исследование. Да ведь оно готово! Готово, готово. Ерунда. Этот мне юношеский максимализм, готово. Поднажмем, ребята! Положа руку на сердце: разве нельзя внести в это исследование коррективы? Не нуждается ли оно в поправках? Поговорим хотя бы о применении инертной мощности. Это, поясню тебе, мой юный друг, ситуацию на примере, как если бы фабричный ширпотреб превратился в пиджак, пошитый у портного. Уж извини, но примеры и я могу приводить 15. Помимо усовершенствований кое-что говорит и в пользу осторожности. Это не осторожность, это затягивание времени. Давай не будем цепляться к словам. Речь идет просто о необходимом изменении сроков. Отсрочка. Саботаж. Не так ли, не так ли мой дорогой друг. Ах, да. Еще одна «мелочь». Слушай' С этими завышенными ценами мы пересекаем свою планку и подпадаем, таким образом, под другой процент. Большее оказывается меньшим. Если размышлять в масштабах предприятия. Имре бормочет: аргумент на аргументе сидит и антиаргументом погоняет.

Пек и Монро! Может, они уже терзают друг друга, как дикие звери? Нет. Ничего не изменилось. Смуглый профиль Грегори Пека сияет. У него немного начинает дергаться край глаза: видно, он принял решение. Эротично набухают губы. В этот момент Мэрилин вскакивает. Стул со стоном падает назад. Он дает Томчани по колену. Хи-хи, хрюкает Джакомо, кабы был бы я был начальничком, витает в облаках, завернувшись в «Непсабадшаг», друг Беверли.

Чей этот лифчичек? — спрашивает один хомячок. И чьи это трусики? — подмигивает другой. Со стены, из золотой рамы, строго и поджаро смотрят Бунюэль и изображение товарища Ивановапетровасидорова в молодости. Что вам от меня надо? Ой, ой, седина в бороду. Грегори Пек зловеще поднимается. В нем борются хозяйственник-руководитель и мужчина. Крошечный галстук свободно болтается. Но-но, начинает он с угрозой, но девушка, как (молодец) вихрь! уже исчезла! Это еще что такое, говорит в замешательстве мужчина. Не сердись, пожалуйста, и начинает быстро перекладывать папки на своем столе. По порядку надписав А, Б и В на некоторых папках (на которых между А, Б и В отсутствует какой бы то ни было порядок), на столе мгновенно складывается следующая ситуация: