Помоги проекту - поделись книгой:
— Что им скажет барыня, не знаю, — проговорил наш старик.
— А тебе не все равно? — сказал я.
— Как это все равно?
— А так. Земля тебе вроде ни к чему. Ты стадо пасешь.
Он усмехнулся.
— О людях я, не о себе. А свою душу я навечно продам.
— Зачем?
— Продам и пропью.
— Без земли останешься?
— Отведут три аршина под могилу, хватит.
Он пристально посмотрел на меня.
— Вот тебе душа нужна бы. А я хрип свой гнул. И на себя и на чужих людей.
— Почему у нас мало земли? — спросил я.
Он поглядел на поля, широко повел рукой:
— Сколько хошь.
— А на наши доли? Вот па Ваньку, на Данилку? Где нам‑то взять землю?
— Земля у господ, — вздохнул старик, — наградил их царь, а мужиков обезземелил.
— А нельзя назад ее отбить? — спросил я прямо.
Старик как‑то по–иному глянул на меня и сердито закричал:
— Отбить, отбить! Как же ее отбить, коль закону нет! Земля царем дарована, с грамотой, с печатями.
— Украсть грамоту! — срывающимся голосом крикнул я.
— «Украсть»! Как же украсть, коль она под семью замками в чугунном шкапу. В нем полтораста пудов.
Но я не отставал.
— За какие храбрости барыня получила от царя землю? Дать ей пятнадцать десятин на душу, и прокормится.
Дядя Федор замахал на меня руками:
— Молод спрашивать об этом. В арестански роты с тобой угодишь…
Я не стал больше сердить старика и отправился к пруду. Возле плотины сидели Ванька с Данилкой. Они таинственно о чем‑то шептались. Покосившись на меня, смолкли. Я догадался, что они шептались о том, как бы украсть у кого‑нибудь ременные чересседельники, разрезать на полоски и сплесть себе лапти.
Я прошел мимо. Вот кустик ивняка, вот старая осока, рядом широколистая, ядовитая чемерика. Прыгали лягушки, в выбоинах от копыт плавали совсем маленькие головастики. Иду дальше. В начале оврага, недалеко от обрыва, — небольшой родник. Отсюда начиналась речушка. Овраг, уходя вдаль, становился крутым. Из берегов торчали бурые камни. В роднике ключ на середине. Вода выбивалась, как из маленького вулкана, шевеля песок. Тихо журча, она текла по дну оврага. Я сел на камень. Смотрю в воду. Какие причудливые в воде камешки. Синие, оранжевые, с черной опояской, темнозеленые, полосатые, круглые, кремневые, отливающие сталью. А вода все течет и течет. В какие деревни и села течет она? Что там за люди, о чем думают, что делают? В какую большую реку впадает эта вода, в какое море?
Припоминается прочитанное в книгах, рассказанное учителем. Он хорошо, заманчиво говорил нам о городах, о разных людях, населяющих земной шар, о войнах и о том, где какие цари, и кто как верует, и у кого какой цвет кожи. Глядя на этот ручеек, представляю его небольшой тропинкой в обширный мир. Мир этот велик. Он там, за дальними горами, за лесами, он там, где голубые, туманные горизонты. Всюду люди. Они пашут, сеют, ребята играют, а школьники готовятся к экзаменам… Готовлюсь и я. Уже выучил стихотворение Пушкина. Прочитаю его, и мне что‑нибудь дадут. Может быть, книжку, а может, денег. Тогда куплю себе штаны. Если хватит, то и рубашку…
Опять неотвязные, мучительные мысли о себе, о том, зачем нас в семье так много. Тетка Дуня, сестра матери, бездетная и не любящая ребятишек, как‑то прямо при нас упрекнула мать:
— Эх, все плодишь и плодишь! Куда тебе их, нищих?
Мать заплакала, ничего сестре не ответила. Мне было жаль мать.
В ушах звенит где‑то прочитанный мною стих:
Вспомнил. Эту книжку дал мне Вася, сын попа. Он учится в городе, летом приезжает, катается на велосипеде, зимой же на каникулах катается на лыжах, ходит с псаломщиком охотиться на зайцев.
«Житье! Никакой им нужды. Свой сад, хлеба вдоволь, одежда, ешь что хочу, учись сколько влезет. Выучишься, станешь попом. А у попа работа легкая. В неделю раз отслужил, и деньги тебе, и хлеб. Земля у них самая хорошая, дом, скотина, сараи, два амбара, пять лошадей, работники… Что бы мне родиться в такой семье! — думаю я, — а то бы в семье фершала или управляющего. Нет, родился вот в нашей, да еще от вялого, нелюдимого отца. И прозвище ему: «Нужда».
— Петька! — слышу Ванькин голос. — Иди сюда.
Они выкопали яму, вода в нее стекает с разных сторон. Данилка наловил головастиков, смотрит на них, смеется.
— Что?
Ванька смотрит в сторону дяди Федора и воровато спрашивает:
— Курить будешь?
— Курить?! Сроду не курил.
— А хочешь, сразу научу? У меня и табак, и бумага есть.
— Где взял?
Ванька подмигнул.
— Я что хоть достану. Будешь?
— Н–не знаю.
— Ну, дело твое.
— А Данилка? — спросил я. — Ты бы его сперва научил.
— Эка, встрянулся! Он давно умеет. Он и в себя втягивает и в обе ноздри пускает. Я как хочешь научу. Дым из глаз и ушей пойдет, если рот зажать.
Мне страшно и завидно. Сколько в Ваньке удали, смелости! Сколько он знает того, чего я не знаю.
— Свернуть?
Тихо, чувствуя, как бьется сердце, говорю:
— Сверни.
Втроем уселись за плотиной, чтобы нас не видел старик. Ванька шепотом начал говорить, как научиться так курить, чтобы сразу в башку ударило. Вынул полосьмушки табаку, лист бумаги, ловко сложенный, и начал свертывать цыгарку. Данилка уже свернул себе и набил табаком. Я взял цыгарку, как карандаш. Ванька сделал себе, чиркнул спичку, закурил. Когда поднес мне спичку, она погасла.
— Э, как ты держишь! — выкрикнул он. — Держи между указательным и средним. А затянешься, отведи руку вот так… Эх, неуч! Книжки читаешь, а курить не умеешь. Вот как, гляди!
Он втянул в себя дым, с натугой сдерживая кашель, покраснел, но не сдался. Дым пустил в обе ноздри.
— Прикуривай! — протянул он мне цыгарку.
Я ткнул своей цыгаркой в его, потянул в себя, но ничего у меня не получилось.
— Видать, в родню ты пошел, — совсем рассердился Ванька. — Все у вас нюхают, и ты будешь нюхать. И тоже таким вырастешь, как отец.
Тут уж рассердился я. Как хочешь меня ругай, кем хочешь обзови, только нр говори, что я буду в отца. В драку полезу, на нож брошусь, черт знает, что сделаю, при одном только напоминании, что я похож на отца.
— Зажигай! — крикнул я ему. — Давай, сам закурю…
Ванька торопливо зажег спичку. Я потянул изо всей силы. Дым вылетел изо рта со страшным кашлем. Из глаз брызнули слезы.
— Э–эх! — обрадовался Ванька. — Сразу видать, некурящий.
Но я отер слезы и начал тихонько втягивать дым.
— Глотай, глотай! — крикнул Ванька. — Так сроду не научишься.
— Дай срок… — еле выговорил я.
Данилка не принимал участия в моем обучении. Он покуривал и зорко поглядывал в сторону коров. Вот он бросил цыгарку, придавил ногой.
— Сам идет!
Побросали и мы. С берега спускался старик, опираясь на дубинку. Шел он задумчиво. Возле плотины остановился, начал ее разглядывать. Мы пошли ему навстречу и тоже начали смотреть на земляной вал, размытый водой. У меня кружилась голова, в горле пересохло.
— Что тут балуете? — спросил старик.
— Головастиков — ужасть! — быстро ответил Ванька. — В каждой копыте счету нет.
— Плотину надо чинить, — сказал старик. — Воду не удержит.
— Чинить пора, — поддержал Ванька. — А то без воды будем.
— Нынче скажу старосте.
Мы пошли по берегу пруда. Пруд треугольный. Из боковых ложбин в него стекала вода.
Пока ходили, коровы начали вставать. Потягивались, фыркали, лениво облизывались. Скоро поднялось все стадо, и мы, став на свои места, тихо тронулись.
Кончился день. Весело гнать стадо домой. Нас ждет ужин, после ужина к учителю, потом на улицу…
За ужином узнали, будто барыня прогнала наших уполномоченных, а землю в самом деле решила сдать кокшайским из третьей доли.
Мужики решили чинить плотину. Привезли кольев, хворосту, накопали в овраге камней.
Когда мы прогнали стадо на стойло, работа уже кипела вовсю. День выдался теплый, солнечный. На степи цвели лютики и аринкины глазки. Запахло медуницей, душицей. К мужикам, прихрамывая, подошел Иван Беспятый. Он — длинноволосый, глаза серые, кадык с яйцо. Когда говорит, кадык закатывается под самый подбородок, а как только замолчит, кадык, словно гирька, становится на свое место.
— Привыкаешь? — спросил он меня.
— Ничего не сделаешь, — ответил я.
— Вот отвоюем барскую землю, всех наделим, — проговорил Иван.
— Стражники, слышь, приехали в имение, — заметил ему дядя Федор.
— В народ не осмелятся стрелять.
— Кто их знает!
— Такого приказу нет. Сам я был на войне… Воевал, а за что?
Внезапно лицо его покрылось испариной, глаза округлились, кадык закатился под подбородок, и он свирепо крикнул:
— Придут солдаты из Маньчжурии, они им тогда…
— Что ты все кричишь, Иван! — упрекнул его дядя Федор. — Коров распугаешь.
— Не коров, а вон кого пугать надо.
— Кого?
Иван гневно уставился на старика, потом весело рассмеялся и спросил:
— Сторговался, что ль, продать свою душу черту?
— В полсотне все дело, — так же весело ответил дядя Федор.
— Во–от. С крупными помещиками драки затеваем, а мелкие сами, как опенки, растут.
— Опенки на гнилых пеньках бывают.
Поделиться книгой: