Помоги проекту - поделись книгой:
— Он, — подтвердил Селиверст. — А ты всё сторожишь тут?
— Куда ж денешься? — развёл руками старик. — Вот, — повернулся он, — полюбуйся…
Оглядев следы запустения на заимке, Селиверст сочувственно кивнул головой. Он заметил, что старик стал глуховатым. На Акима, да, пожалуй, и на всё здесь словно легла пыль времени. Как раз наступал наиболее оживлённый сезон, когда прежде пригонялись сюда гурты скота. Но уж давно, видно, не бывало тут оживления. Стайки, хотя и были исправны, показались Селивёрсту не такими, как прежде, — хуже, беднее, заброшеннее. Снег во дворе был не примят. Подошла серая большая собака — волкодав, сторожко обнюхала незнакомого. Аким позвал Селивёрста в зимовье. Всё те же нары, железная печка у самой двери, низкий закопчённый потолок, два небольших оконца в стене, обращённой на внутренний двор. Здесь и решил отсидеться Селиверст Карманов.
— Бывает тут Федосов? — немного погодя спросил он.
— Должен скоро быть, — отозвался старик.
— Вот я его и подожду, — сказал Селиверст.
Карп до смерти перепугался в тот день, когда Селиверст заставил его вытащить из подполья старой избы ружьё и спросил о Григории. Он заметил, как передёрнулся брат при упоминании имени Сапожкова. «Убьёт он его, истинный бог, убьёт», — решил Карп и проклял себя за то, что сказал Селивёрсту о поездке Григория в Ксчкино. Когда же Селиверст ушёл в ночь с берданой, Карп решил, что настала пора действовать. С братом ему не по пути. Как точно знал Карп, Селиверст в день убийства Мотылькова куда-то выезжал из дому — и не один, а два раза. Во второй раз он уже не вернулся, его арестовали. На допросах Карп отрицал участие брата в убийстве, чтобы отвести свою собственную вину, так как в противном случае неизбежно встал бы вопрос о соучастии Карпа: как можно, живя с братом в одном доме, не знать, что тот делал и куда ездил? Карп тогда это сразу сообразил. А теперь он должен, чтобы выгородить себя в глазах властей, донести, куда пошёл Селиверст. «Опять он взял бердану, — думал Карп. — Для какой надобности?» Ему представилось, как Селиверст подкарауливает Григория и стреляет в него… И тут его ловят!
Прошёл час или два после того, как Селиверст покинул дом. Наступила глухая ночь. Карп беспокойно ворочался на постели, обуреваемый тревожными думами. Потом он поднялся с кровати, надел полушубок, валенки.
— Ты куда? — громким злым шёпотом спросила Карпа жена и приподнялась от подушки.
Карп не ответил. Он постоял, послушал, спит ли жена Селивёрста. Та не пошевельнулась. Карп тихо вышел на улицу. Он решил непременно сейчас же узнать, вернулся ли Григорий из Кочкина, всё ли с ним благополучно. Он прошёл по сонной улице, приблизился к избе Сапожкова. Крадучись, осторожно заглянул в чуть освещённое окошко. Горела лампа с прикрученным фитилём. Григорий ужинал. Елена качала зыбку. Вдруг она что-то сказала и взглянула — Карп увидел её широко открытые глаза, устремлённые, казалось, прямо на него. Он отпрянул. Домой, однако. Карп вернулся не тотчас. В нерешительности он постоял около избы Сапожкова, в тени сарайчика. «Зайти или не зайти к Григорию?» — вот какой вопрос решал Карп, стоя на студёном ветру. Противоречивые мысли крутились в голове. Что будет, если он не зайдёт? Карпу мерещились неисчислимые тягостные последствия этого отступления.
Вот и жена о том же говорит, а бабы в таких случаях далеко чуют беду. Не заявишь — отвечать будешь. Ведь ещё неизвестно, что станет с Селивёрстом. Хорошо, если его вновь не арестуют. А если поймают с оружием? Будут тогда у Карпа спрашивать: куда уходил брат, что делал, о чём говорил? Нет, простым незнанием тут не отделаешься. А если зайти сейчас к Григорию и сказать, куда ушёл брат, Сапожков сразу увидит, что Карп — не Селиверст, что он, Карп, совсем другой человек…
Несколько раз Карп собирался с духом и всё никак не мог решиться. Наконец он набрался храбрости. Подойдя с теневой стороны к двери сеней, Карп тихо, но настойчиво постучался. Григорий открыл ему сразу, будто ждал этого стука.
Карп переступил порог избы, снял шапку. Бедновато жил секретарь партячейки, — Карп одним взглядом обвёл внутренность избы… Елена, бросив качать зыбку, вопросительно уставилась на вошедшего.
Карп поздоровался. Григорий словно и не удивился даже его столь позднему визиту. Елена посмотрела на мужа, он кивнул ей; Елена, набросив на плечи полушубок, вышла.
Григорий стоял перед Карпом высокий, на голову выше Карпа.
— Селиверст дома? — спросил Григорий; голос его был настойчив.
— Нет.
— Куда ушёл?
— На заимку к Федосову.
Григорий помолчал.
— С оружием?
Карп не ожидал этого вопроса. Он стушевался.
— Нет… тоись не знаю… — промямлил он.
— Было у вас ещё оружие, кроме того револьвера, который мы отобрали у Селивёрста?
Карпу потребовалось время, чтобы справиться с замешательством.
— Нет, какое же оружие! — натужно засмеялся он. — Так… дробовичишко…
Карп вспотел, пока шёл этот разговор. Потом он успокоился. Ведь ничего особенного и не случилось. Опасаясь за жизнь человека, он пришёл его проведать. Его спросили, он ответил. Надев шапку, Карп повернулся к двери. Григорий, прищурившись, посмотрел ему в спину.
В ту ночь младший Карманов больше не спал. Не сомкнул глаз и Григорий. Ему хотелось немедля поднять Селезнёва и отправиться с ним на федосовскую заимку. Но следовало ждать, когда решится дело в волости. «Эх, если бы я мог!» — думал Григорий. Однако он волновался напрасно: разговор его в волости возымел своё действие. Утром снова приехали милиционеры. Григории их торопил.
На федосовскую заимку выехали вчетвером — Селезнёв, Григорий и двое милиционеров. За трактом, почти на виду зимовья, всадники разделились. Милиционеры стали объезжать зимовье с тыла, а Григорий и Тимофей Селезнёв поехали прямо.
— Как бы не встретил он нас, — сказал Селезнёв.
— Карп говорил, что оружия у него нет.
— Верь ты Карпу!
— Ну ладно. Там видно будет, — с этими словами Григорий ударил плетью своего коня. Но Селезнёв выскакал вперёд.
Вышел Аким. На лошадей бросилась собака.
— Эй, старик! — крикнул Акиму Тимофей. — Есть у тебя кто?
Сухое лицо Акима с пегой бородкой оставалось бесстрастным. Повернувшись, он оглянулся. За его спиной из зимовья выходил Селиверст. Сбоку, из-за ограды, выезжали милиционеры. Селиверст был не такой человек, чтобы прятаться, залезать под нары, ползать на брюхе; увидав, что всё равно ему не уйти, он встал и вышел — во весь рост. Но всё же к Григорию он подходил медленно. Два верхних крючка на полушубке у него не были застёгнуты. Подойдя, Селиверст поднял кверху обросшее пучковатым волосом скуластое лицо и встретился глазами с Григорием. В выражении глаз Григория стояло: «А вот и поймали тебя, хотя ты и хитёр; теперь ты не уйдёшь!» «Жалко, что я не прикончил тебя тогда ночью!» — говорили глаза Селивёрста. Он ещё успел подумать о том, кто же сказал Григорию, Тимофею и милиционерам, что он спрятался здесь. Затем холодная волна ненависти залила ему сердце, и он проговорил хрипло, едва разжимая губы: — Ну что ж, Григорий Романыч, твои верх оказался. Пошли…
Через неделю в Кочкине, в помещении школы состоялся суд. Был воскресный день, светило яркое весеннее солнце. Стаями летали воробьи, звенела, падая с крыш, капель. Все звуки — говор людей, ржание лошадей, крик петуха с забора — разносились особенно ясно и отчётливо.
На широкую улицу волостного села, к школе уже с утра начал прибывать народ. Степенно шли пожилые люди, которые знали времена, когда тут было другое право: по тракту проводили кандальников, а в волостном правлении писарь вычитывал по списку недоимщиков; вызываемым из деревень неплательщикам налогов, случалось, давали розог здесь же, во дворе волостного правления. По кочкинской улице с базара и на базар ехали брички и пролётки. В них сидели богатые мужики, имевшие дело с барышниками и перекупщиками. Сейчас уж ничего этого нет — прошлая жизнь ушла безвозвратно, словно гнилой туман рассеялся…
У кочкинских жителей, из тех, что помоложе, ярче всего в памяти — революция, гражданская война. А уж совсем молодые парни и девушки не знали иных порядков, кроме тех, при которых они начали сознавать себя взрослыми. Что же касается ребятишек, снующих в толпе и галдящих, как воробьи, то этим сорванцам только того и надо, чтобы поближе протиснуться и получше всё рассмотреть.
Среди собравшихся у школы кочкинцев есть люди разные. Вот стоит, прижимаясь к спине какого-то высокого мужика и вытянув шею, Федосов. Старый барышник пришёл сюда не из одного любопытства. Ведь это на его заимке был схвачен Селиверст Карманов. Хорошо, что Федосова «черти не догадали» в эти дни на свою заимку поехать — стал бы и он теперь свидетелем. Карманову — свояку, родственнику по жене — Федосов отнюдь не сочувствовал: знал, на что шёл, попался — пеняй на себя. Барышник думает лишь о собственных делах. «Надо в город перебираться, тут житья теперь не будет, — размышляет он. — А заимку раскатать по брёвнышку на дрова. А то и просто сжечь. С ней ещё беды наживёшь…»
Федосов опасается, как бы на суде Карманов не сболтнул чего-нибудь лишнего также и о нём. «Было время, делали мы с Силкой разные дела…» Федосов вздыхает и подозрительно оглядывается по сторонам, словно боясь, что кто-то подслушивает его тайные мысли.
В толпе неподалёку от Федосова стоит в окружении молодёжи Нефедов — известный кочкинский партизан. Молодёжь сосредоточенно слушает его.
— Милиция плохо работает, — сурово говорит Нефедов. — Один из этих, которые убили Мотылькова, в руках у милиционеров был, а они его упустили.
— Кто? Где? Когда упустили? — волнуется молодёжь.
Настроение толпы выражается в этих гневных восклицаниях, с которыми люди обращаются друг к другу.
Но вдруг становится тихо, так тихо, что слышно, как сорвалась с крыши ледяная сосулька и разбилась внизу с хрустальным звоном. Тишина нависает над толпой.
Ведут преступников.
Плотной стеной с обеих сторон отделяют их от толпы милиционеры, которые идут с обнажённым оружием, зорко следя за арестованными. При виде этого шествия толпа расступается сама собою.
— Эй, не напирать! Тише! — раздаются предостерегающие голоса.
Впереди идёт Селиверст Карманов. Селиверст дерзко смотрит на толпу и даже как будто усмехается. Понуро опустив голову, идёт брат его Карп. За ним плетётся старый Лука.
Их вводят в помещение не с улицы, а со двора.
В школе парты убраны, втащены длинные скамейки. Из досок устроен барьер, отделяющий судебное присутствие от публики. У дверей стоят милиционеры.
Наконец кто-то подал знак, и люди стали заполнять помещение. В течение нескольких минут были заняты не только скамьи, но и проходы между ними оказались забитыми народом. Люди стояли вдоль стен и снаружи — у окон.
Все взоры устремлены на барьер. Там в окружении конвоя рассаживаются подсудимые. Затем один за другим появляются члены суда. Звучат грозные слова:
— Встать! Суд идёт!
То обстоятельство, что между подсудимыми не было младшего Волкова, обсуждалось не только в публике. На нём сразу же остановилось и внимание суда. И обвиняемые и свидетели выставляли Генку Волкова убийцей Мотылькова, хотя мотивы у них и были различны. Григорий Сапожков называл Волкова исполнителем преступных замыслов Селивёрста Карманова и тех, кто бывал у него на сборищах. И многие свидетели показывали, что действительно Генка Волков в последнее время особенно часто встречался с Селивёрстом Кармановым, а рано утром, в день убийства, куда-то ушёл из деревни. Потом его видели в Кочкине.
— Подсудимый Карманов! — обратился судья к Сели-версту.
Селиверст поднялся.
— Подсудимый Карманов! — повторил судья. — На каком основании вы заявляете, что убийство мог совершить Волков?
— Кому же ещё…
— А конкретней?
— Конкретней тут многих надо спросить!
— Разрешите вопрос подсудимому? — поднялся прокурор.
— Пожалуйста, — наклонил голову судья.
— Кто же мог внушить Волкову эти мысли? Об убийстве?
— Не понимаю, — мотнул головой Селиверст.
— Ну, как вы думаете, кто натолкнул Волкова на убийство?
— Кто ж его натолкнёт? — с вызовом ответил Селиверст. — Он сам такой — родного отца убьёт, не вздохнёт…
— А вы, услыхав, как он грозился, говорили кому-нибудь?
— Да кому скажешь! — иронически протянул Селиверст. — Нашему брату простому мужику веры нет…
— Вы отвечайте на вопрос, подсудимый!
— Я на людей не наговорщик… А вот кто его укрывал после убийства — у того спросите!
И от его пристального взгляда Веретенникову стало не по себе.
Идя на суд он думал, что его дело сторона, а тут его вроде на скамью подсудимых тянут!
И когда он встал, чтобы дать ответ суду, колени его задрожали и первые вопросы он не расслышал.
— Я второй раз спрашиваю, Веретенников, — строго сказал судья, обращаясь к Егору, — почему сбежавший из-под ареста Волков пришёл к вам ночевать? Знали ли вы, что он заподозрен в убийстве?
— Да разве ж я б его тогда пустил? — развёл руками Веретенников.
Несмотря на трагические обстоятельства, судья не мог удержаться от еле заметной улыбки.
В процессе суда подтвердилось, что на сборищах у Карманова велись антисоветские разговоры. Селиверст старался отрицать всё; он вообще держался на суде вызывающе, Карп же смиренно. Лука Иванович Карманов ссылался на свои старые годы и плохую память, говорил, что ничего не помнит. Однако тут же выяснилось, что в присутствии Луки Ивановича Селиверст угрожал Мотылькову расправой. Об этом проговорился Карп; Селиверст бросил на него яростный взгляд. Судья это заметил.
— Он лично самому Мотылькову высказывал свою угрозу? — спросил судья Карпа.
— Нет, так говорил.
— За что же Селиверст Карманов грозил Мотылькову?
— Он был злой на него.
— Но из-за чего, почему?
— Не знаю.
— Подсудимый Карманов Селиверст! Вы грозили расправой Мотылькову?
— Ну, да ведь мало ли бывало! Разве я один с ним ссорился. А вон Гришка Сапожков, тот с ним поболе моего спорил. Бывало у них на ячейке такой шум, чуть да не драка. Гришка, он всех зажиточных мужиков с кашей хотел съесть, а Мотыльков ему воли не давал, окорачивал!
— Вы ближе к делу!
— Вот и выходит: без Мотылькова нам хуже, а ему лучше!
Такой подлости не мог вынести Сапожков. Вскочив с места, он крикнул:
— Ты убил! Ведь сам знаешь, что ты, волчья твоя душа!
Селиверст застыл, как каменный, процедив сквозь зубы:
— А чем докажешь?
И эти слова не укрылись от судебного присутствия.
Вначале Григория осадили, а потом потребовали доказательств.
Но прямых доказательств у Сапожкова не было.
Поделиться книгой: