Карваш Петер

Три апокрифа

Петер Карваш

Три апокрифа

Петер Карваш (1920- 1999) за пределами Словакии (в том числе и в нашей стране) прежде всего известен как драматург и сатирик. Его пьесы "Дипломаты", "Святая ночь", "Антигона и другие" шли на сценах ленинградских и московских театров. По его комедиям ставились телеспектакли; радиопостановка "Семь свидетелей" прозвучала в ленинградском эфире, в русском переводе опубликованы пьесы "Метеор", "Люди с нашей улицы", "Пациент 113", "Патриоты города Ио" и несколько сборников юморесок.

Из его "серьезной" прозы яркое впечатление производят автобиографическая книга "В гнезде" (1981) и документальный роман "Папка С" - по нему был снят телевизионный фильм, отмеченный престижной премией.

И все же самым интересным и своеобразным из написанного Карвашем за последние двадцать лет и опубликованного лишь недавно (за поддержку "пражской весны" 1968 года его более чем на полтора десятилетия фактически вычеркнули из литературы), пожалуй, следует считать апокрифы.

К жанру литературного апокрифа, переосмысляющего и модернизирующего древнюю традицию неканонических, подчас даже еретических легендарно-религиозных текстов, в той или иной форме обращались многие писатели, в том числе Г. Флобер, А. Франс, Ж. Лафорг, Б. Шоу, Л. Андреев, Ж. Ануй. Но классиком этого жанра можно считать Карела Чапека - автора "Книги апокрифов" (1932). Петер Карваш, в мае 1999 года заслуженно ставший лауреатом словацкой премии Карела Чапека, во многом близок своему чешскому собрату по перу. Оба сочетали художественную прозу и драматургию с актуальной журналистикой, обоим свойственна философичность, оба относились к театру как к общественной трибуне.

Карваш как бы пересадил чапековский литературный апокриф на словацкую почву. "В отношении апокрифов, - говорил Карваш, - я никогда не стал бы отрицать воздействия на меня Чапека и открыто в этом признаюсь. Меня и впрямь околдовала чапековская "Книга апокрифов", - быть может, даже больше, чем его масштабные художественные произведения... На чем основывается воздействие и в особенности юмор апокрифов как литературного жанра, то есть каков строй повествования и внутренний заряд апокрифа, чем он неизбежно превосходит обычный рассказ, в том числе и рассказ с исторической тематикой? Думаю, он основывается на каком-то улыбчивом напряжении, возникающем между исторической, античной, библейской, мифологической данностью, изначально определяющей сюжет, фабулу, язык произведения, и сознательно искаженным подобием той же данности, преподносимым автором апокрифа. Тут-то, очевидно, и лежит роковое или по меньшей мере достаточно существенное различие между литературной практикой чапековской и моей поры. Во времена, когда выходили апокрифы Карела Чапека, достаточно хорошее знание Священного Писания , античной истории, легенд и мифов составляли неотъемлемую часть эрудиции всякого подлинно образованного человека - предполагаемого читателя апокрифов. В наше время интеллигенция, особенно молодая, подрастающая, то есть основное ядро наших читателей, далеко не всегда обладает знанием упомянутых источников, прежде всего Библии, античности и мифов. Напряжение между оригиналом и его умышленным художественным искажением от этого поколения неизбежно ускользает... Количество читателей апокрифов, если иметь в виду полнокровную читательскую аудиторию, у нас нынче ограниченно..."

Хочется надеяться, что читатели "Иностранной литературы" принадлежат как раз к этой "полнокровной читательской аудитории".

Архимед

Когда Архимеда, простоволосого, с гордо поднятой головой, вели по улицам Сиракуз, люди останавливались и удивленно глядели вслед небольшому отряду: схватили? Или это почетный эскорт? В любом случае было странно: зачем охранять скромного тихого ученого? Мысль, что он совершил предательство и переметнулся на сторону римлян, никому не могла прийти в голову - исключено! Однако ученого вел через сиракузскую агору целый манипул копьеносцев, воинов первой колонны под командованием центуриона Семпрония Гратидана Бурра. Все видели, как они направились к дому бывшего тирана Гелона и вошли в него.

Консул Марк Клавдий Марцелл, победоносный предводитель осаждавших Сиракузы римских войск, а ныне глава военной администрации города, возлежал в саду дома Гелона, наскоро превращенного стараниями хитроумного архитектора в домашний перистиль - внутренний дворик с колоннадой, и поглощал свой редис и яичницу с ветчиной, запивая все это сицилийским красным вином (вскоре после победы среди завоевателей разнеслась его острота, что-де ради одного этого вина стоило осаждать проклятый город в течение двух лет).

Вокруг Марцелла редким полукольцом стояли ликторы с фасциями - пучками прутьев, что свидетельствовало о приближающемся официальном слушании. И действительно, вскоре консул увидел, что из-за кустов, клумб и мраморных колонн направляется к нему Публий Камилл Мурена, его tribunus militum , в полном боевом снаряжении. Подойдя к начальнику, он, широко расставив ноги, принял торжественную позу и угрюмо произнес:

- Консул Марцелл, этот человек здесь.

- Ведите его сюда!

Вошел Архимед. На нем была довольно поношенная и не очень чистая туника. Центурион Бурр весьма грубо подталкивал его по дорожкам, посыпанным тонким розовым песком. Чуть отодвинув Мурену, Марцелл заговорил непривычным для него - добродушным и неожиданно ласковым - голосом:

- Приветствую тебя, Архимед! - воскликнул он на отличном греческом.

Ученый удивленно оглядел властелина жизни и смерти в этом несчастном городе. Ответил хрипло на своем греческом:

- Не знаю, что и сказать. Не стану же я просить богов благословить твои шаги на сиракузской земле. Да ты бы и сам не поверил мне, господин.

- Не поверил бы, - смачно рассмеялся консул и отер рот салфеткой, - и впрямь не поверил бы. Я тут завтракаю, не хочешь присоединиться?

- Благодарю, - сдержанно отвечал Архимед. - Мы, греки, завтракаем один раз в день. Я уже ел. Овечий сыр, белый хлеб и немного козьего молока.

"Не зли меня, - холодно подумал Марцелл, - не зли, приятель, не то плохо кончишь". Но вслух весело сказал:

- Зачем уж так подчеркивать, что ты грек, Архимед? В конце концов, вот уже несколько часов, как ты - римский подданный.

- Знаю, - коротко бросил ученый. - Могу ли я спросить, почему твои люди схватили меня.

- Схватили?.. - с притворным удивлением спросил Марцелл. - Они тебя схватили? - Он испытующе, строго взглянул на центуриона. - Ты схватил этого человека, Бурр? - И вновь обратился к Архимеду. - Я послал за тобой отряд почетной стражи, чтобы препроводить тебя ко мне.

- Меня препроводили сюда силой, - сказал Архимед.

Марцелл опять повернулся к Бурру и, повысив голос, приказал:

- Кругом!.. Марш!

Сотник двинулся из дворика к выходу. А консул, вновь приветливо посмотрев на ученого, продолжал:

- Будь здесь как дома.

Архимед, человек сообразительный и при всей своей скромности сохраняющий достоинство, взглянул на ликторов с пучками прутьев и топорами, на рослого, гладко выбритого трибуна Мурену в сверкающих доспехах и развевающемся плаще и, улыбнувшись уголками рта, сказал:

- Это, пожалуй, трудновато, хотя я и дома.

- Вы слишком чувствительны, - холодно заметил консул.

- Побежденные, пленники, покоренные как-то всегда чувствительны, - ответил Архимед.

- Я имел в виду вас, греков, - добавил Марцелл и тут же завершил свое интермеццо. - Ну да ладно.

- Могу ли я повторить вопрос, Марк Клавдий Марцелл? Почему твои люди задержали меня и привели сюда?

- Приляг, - сказал консул. - Ты не слышал моего предложения? Я хотел бы доесть свой завтрак, но не люблю возлежать у стола в одиночестве.

- Я постою, - спокойно возразил Архимед. - Успею еще належаться...

Несколько мгновений консул смотрел на Архимеда. Его взгляд утратил всякое выражение. Морщинки вокруг рта и носа вдруг зловеще заострились, но потом, будто опомнившись, он вновь заставил свое лицо проясниться и, обернувшись к Мурене, приказал:

- Вели унести!

Еду унесли. Марцелл протянул руку:

- Шлем!

Подали шлем, он надел его. Все было готово для официального действа. Мурена достал tabulae ceratae - восковые таблички и иглу для записей.

- Гордые вы, - заметил Марцелл.

- Ты имеешь в виду греков? - скромно спросил Архимед. - Я могу идти?

- Вовсе нет, - засмеялся Марцелл. - Я хочу с тобой поговорить. Читал твою "Катоптрику".

Архимед поднял удивленный взгляд, упиравшийся до этого в траву и розовые камешки.

- Ты интересуешься физикой?

- Так, немного, - засмеялся Марк Клавдий Марцелл. По лицу трибуна промелькнула усмешка. - Я и "Эфода" читал. Даже прорешал после тебя все четыре задачи. Остроумная вещь - это интегральное исчисление. Как ты его называешь? Метод исчерпывания?

- Ты еще и математик? - без малейшей иронии спросил пораженный Архимед. Казалось, он неожиданно обрадовался этому.

- Ты говоришь с одним из лучших физиков и математиков столетия, просветил Архимеда Публий Камилл Мурена.

- Очень рад! - искренне воскликнул Архимед. - Я и правда рад! - обратился он к Марцеллу. - Но тогда зачем ты воюешь, смею спросить? Зачем завоевываешь чужие города? Почему не сидишь дома и не занимаешься вычислениями?

Консул повернулся к коллеге:

- Что поделаешь, война, приятель. А меня избрали консулом. Политика есть политика. Кроме того, взятие Сиракуз было чисто инженерной операцией. Но теперь позволь и мне задать вопрос. Зачем воюешь ты, Архимед?

- Я?! - удивился ученый. - Мне кажется, я не понимаю тебя.

- Серьезно? - консул посмотрел ему прямо в глаза. - Ты спросил меня, почему я воюю. Я должен воевать, ибо я консул, а в настоящее время еще и dux classis , командующий флотом. Но ведь ты - частное лицо, ученый. Почему воюешь ты?

- Но я... - тихо и отчетливо проговорил Архимед, - я вовсе не воюю! С войной я не имею ничего общего! Когда пришли твои воины, я как раз рассчитывал площадь эллипса. Много лет я занимаюсь диофантовыми уравнениями. Какая тут связь с вашей войной?

Марцелл хотел было спросить, нашел ли он уже надежный метод вычисления плоскости эллипса, но вместо этого сурово произнес:

- Машины с ваших укреплений уничтожили четыре наших корабля! Камнеметы потопили одну длинную ладью, а ваши проклятые зеркала вызвали пожар на трех триерах и отправили их на дно. Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знаешь?

- Я слышал, - ответил ученый. - В свое время об этом говорил весь город.

Консула охватил гнев.

- Машины на ваших укреплениях продлили осаду Сиракуз по меньшей мере на год! - воскликнул он.

- В самом деле? - переспросил с явным удивлением Архимед.

Римлянин овладел собой. Тем временем трибун усердно и без устали что-то записывал на восковой табличке. Уже начался допрос, и с учетом готовящихся строгих мер следовало соблюдать все предписания закона.

- Послушай, Архимед, - тихо и зловеще проговорил Марк Клавдий Марцелл, уж не собираешься ли ты утверждать, что ты не в ответе за потопление наших кораблей?

- Я?! - неописуемо удивился ученый. - Да ведь я... я годами не выходил за пределы своего жилища и сада! Сижу и считаю, порой провожу какой-нибудь эксперимент с твердым телом в жидкости, изредка записываю кое-что на свитке... Это читает горстка людей - что тут общего с войной и вашими кораблями?

"Я читал все твои свитки, - хотел сказать Марк Клавдий Марцелл. - Читал трактат о центре тяжести и свиток о равновесии, трактат о наклонной плоскости я даже экспериментально проверил, так же как и метод определения специфического веса..." Но вместо этого он гневно обрушился на Архимеда:

- Стало быть, с вашими оборонительными машинами ты не имеешь ничего общего?

Ученый протянул руки. Белые, изнеженные, беспомощные ладони интеллектуала.

- Ты можешь себе представить, Марцелл, чтобы такими руками я вбил гвоздь или связал лыком какую-нибудь конструкцию?

- А кто делал чертежи этих машин? - резко спросил Марцелл.

Игла трибуна замерла в воздухе над поблескивающей восковой табличкой.

- Не знаю, - четко ответил Архимед. - Не имею понятия. - Но вдруг сообразил, куда клонит консул. И негодующе воскликнул: - Я вообще не умею делать чертежи! Они меня не интересуют! Я теоретик! И никогда не интересовался войной!

Некоторое время стояла тишина. В стройных пиниях прошелестел ветерок. С моря долетали ритмичные выкрики легионеров, по команде передвигавших тяжелые грузы: они ремонтировали пристань, разоренную завоевателями и опустошенную оборонявшимися. Консул Марцелл сделал несколько шагов, его кольчуга тихонько позвякивала; вернувшись на прежнее место, он неожиданно опустился на сиденье из слоновой кости - знак того, что он приступил к своим служебным обязанностям: уже никаких шуток, любезностей, никакого разговора на равных.

- Архимед, - холодно заговорил консул, - ты обвиняешься в том, что в боях за Сиракузы нанес нам огромный ущерб, что своими изобретениями способствовал двукратному продлению осады, чем сорвал всю нашу кампанию на Сицилии. Что скажешь в свою защиту?

- Это вопиющая бессмыслица! - вскричал Архимед. - Никогда у меня не было ни единого военного изобретения! Ни плоскость, ни периметр круга не имеют никакого отношения к войне! Я человек сугубо штатский!

- Гм, - хмыкнул Марцелл. - Тогда послушай, сугубо штатский человек. Камнемет, который потопил наш корабль, основан на твоей теории рычагов. Устройство, которое спалило наши триеры и погубило их команды, построено на твоей теории отражения тепловых лучей сферическими зеркалами. Твои это теории или нет?

- Мои, - согласился Архимед. - Но я ни разу не взошел на укрепления и военных машин в глаза не видал. Я не несу ответственности за то, что кто-то прочитал несколько научно-популярных статей о моих открытиях и потом использовал их для создания смертоносных механизмов.

- Ты в этом убежден? - задумчиво произнес Марцелл.

- В чем? - несколько неуверенно переспросил ученый.

- Что не несешь за это ответственность.

- Разумеется! - воскликнул Архимед. - Мои открытия - всеобщее достояние! Каждый может их использовать как ему вздумается!

- Гм... И в целях убийства?

- Это же демагогия! - возмутился Архимед.

- Ты что-нибудь предпринял против того, чтобы твои мысли, твои теоретические открытия использовались для убийства людей?

- О боги, да разве я мог?! - с горечью возразил ученый. - Я же частное лицо! Любитель! Штатский человек! На военные операции я не оказывал ни малейшего влияния. Просто обдумываю проблемы математики и физики. Ни о чем ином меня никто никогда не спрашивал!

- Твои теоретические раздумья, - сказал Марцелл, - стоили мне четырех боевых кораблей. И будут стоить сорока тысяч голосов во время ближайших выборов. Этого не пиши, - повернулся он к трибуну. Затем встал. Жестом подозвал Архимеда и, взяв его за локоть, отвел в отдаленный угол сада, где они оказались одни.

- Чем ты сейчас занимаешься? - как бы между прочим спросил он ученого.

- Квадратурой параболы, эллипсоидом, вращающимся параболоидом и тому подобными вещами, - ответил Архимед.

- Гм, - снова хмыкнул консул и откашлялся. - У меня к тебе предложение.

- Какое?

- Видишь ли, - рассудительно заговорил Марцелл, - ты заварил такую кашу, какой свет не видывал, но я знаю, как вытащить тебя из беды. - Ученый молчал, а dux classis продолжал: - В гражданской жизни я инженер. В Риме у меня хорошо налаженное предприятие. Что-то вроде проектной конторы. Мы строим дома, мосты, цирки и тому подобное. Ничего военного. Там работает человек сорок, в большинстве - греки. Умные головы. Сейчас, понимаешь, проформы ради, я возьму тебя в плен, по возвращении в Рим ты примешь участие - правда, в оковах, уж прости меня, - в моем триумфальном шествии по городу, а потом получишь прилично оплачиваемое место на моем предприятии.

- И буду делать статистические расчеты мостовых опор или конюшен для гладиаторов?

- Нет! Напротив! Или ты не понял? Будешь по-прежнему заниматься фундаментальными исследованиями! Под маркой моей конторы, но совершенно свободно!

- Я предпочел бы продолжить свои опыты здесь, в Сиракузах, - упрямо стоял на своем Архимед.

- Но здесь ты останешься никому не известным дилетантом, - злобно прошипел Марцелл. - Через несколько лет о тебе никто и не вспомнит! В Риме же ты получишь известность, твои открытия облетят весь мир!

- И их повсюду будут использовать в военных целях? - тихо спросил Архимед.

- Гм, - вновь задумался Марцелл. - Когда ты создавал "Эфод", сколько уравнений пришлось тебе перерешать?

- Около тридцати тысяч.

- Вот видишь! У меня тебе не придется даже пальцем шевельнуть! Придешь с идеей - и мои люди произведут за тебя все механические действия.