Каменные скрижали

Молчание тревожно затягивалось. Тереи наслаждался происходящим и думал — об этом стоит написать Беле, он поймет. В конце концов, художник не выдержал и спросил:

— Вам нравится?

— Да, но покупать я не буду, — ответил он твердо.

— Я хотел бы за нее сто, — художник заколебался, чтобы слишком высокой ценой не отпугнуть покупателя, — сто тридцать рупий. Вам отдал бы за сто…

— Нет, хотя она мне и в самом деле нравится.

— Оставьте ее у себя, — сказал Канвал тихо, — я не хочу с ней возвращаться домой… Повесьте ее у себя.

— Дорогой мэтр, мне нельзя принимать такие ценные подарки.

— Все будут думать, что вы ее купили. У вас бывает столько европейцев, шепните им про меня словечко. Вы же знаете, что это хорошая картина. Но людям надо об этом сказать, убедить их, они знают несколько фамилий и смотрят на цену. Вы можете ее удвоить. Только не говорите при индийцах, они подумают, что мне удалось вас надуть.

— Нет, господин Рам Канвал, — сказал Иштван подчеркнуто категорично, потому что картина нравилась ему все больше и больше.

— Когда я уходил из дома, вся семья собралась на барсати[6], дяди надо мной смеялись, жена плакала. Они меня считают сумасшедшим, к тому же им приходится тратить на меня много денег, ведь меня не только надо кормить и прилично одевать, но и давать деньги на рамы, холст и краски… Я оставлю у вас эту картину. Пусть висит, может, вы к ней привыкнете и захотите оставить: Не лишайте меня надежды. Вы даже себе не представляете, как я научился врать. Расскажу дома целую историю о счастье, которое выпало на мою долю. Лишь бы только они перестали считать деньги, которые мне дают, упрекать в том, что я дармоед.

Иштвану стало неприятно, что он вынудил художника сделать такое признание. Он смущенно смотрел на рукав кремового пиджака и темную руку, то поднимающую, то опускающую картину. Лицо индийца заслоняли гирлянды свисающих ветвей.

— Я вам хочу кое-что предложить, — начал осторожно Тереи. — Сейчас я еду на свадьбу к радже Рамешу Кхатерпалье, вы запакуйте красиво картину и поезжайте со мной, попробуем уговорить жениха, чтобы он ее купил в качестве подарка.

— Не купит, он в живописи не разбирается, картины для него ничего не стоят, — грустно рассуждал Канвал, — но чтобы не упустить шанс, я поеду с вами. Все равно я живу одними иллюзиями.

— Я вам помогу, мы постараемся хорошо продать вашу картину, — сказал Иштван нарочито бодрым тоном. — Там собираются все сливки общества, богатые люди, само присутствие в этом кругу уже поднимет вашу репутацию в общественном мнении Дели с вами начнут считаться… Пошли, уже пора!

— На похороны нельзя опаздывать, мертвые не могут ждать при такой жаре, а на свадьбу всегда успеем… Свадьба будет по английскому обряду или традиционная индийская? С регистрацией в муниципалитете и браминами, слепыми, которые гадают по рассыпанным камешкам?

— Не знаю, — честно сказал Тереи.

— У нас обряды продолжаются три дня и три ночи.

— И молодожены все время присутствуют при этом? Бедный жених.

— Они удаляются на ложе, отгороженное портьерой из красного муслина, но им запрещено телесное сближение. Их в любой момент могут вызвать родственники. Молодожены должны освоиться, изучить друг друга, познакомиться, почувствовать взаимное влечение, и речи не может быть о насилии, как это происходит у вас, в Европе. Мне рассказывали…

Художник говорил горячо, словно хотел забыть о только, что пережитом поражении.

Они сели в машину. Кришан захлопнул двери и спросил, можно ли ехать. Между Иштваном и Канвалом, как перегородка, из-за которой виднелись только их головы, торчала несчастная картина, запакованная в порванную бумагу.

— Вам рассказывали чепуху, в варварской Европе то, что у вас понемногу начинают вкушать после свадьбы, испытывают задолго до нее… Сама женитьба все больше становится юридическим подтверждением существующего уже положения дел. Раньше, лет пятьдесят назад, придавали значение девственности, выше ценили товар с пломбой, — грубо шутил Иштван, — сегодня все уже не так, это считают ненужным реликтом…

— У нас невинность очень важна. Женщина должна перейти прямо из рук матери в объятия мужа, семья невесты несет ответственность за нее. Девушке нельзя встречаться с мужчинами, которые не являются родственниками, она не может оставаться один на один с ними…

— По-вашему, выходит, что репутация мисс Виджайяведа является сомнительной?

— Ох, она себе может позволить все, отец у нее богач. Впрочем, ее не касаются наши строгие обычай, эта девушка, скорее англичанка, чем индианка, она не просто выше всех запретов, ее никто не посмеет контролировать…

Машина ехала по улицам богатых районов. По асфальтированной мостовой хаотично, словно стайки белых, взъерошенных ночных бабочек, сновали велосипедисты. Они нажимали на педали нехотя, ездили, обнявшись по несколько человек на одном велосипеде. При этом громко разговаривали и смеялись. На газонах, заменявших тротуары, сидели целые семьи.

Начинало быстро темнеть, небо стало зеленым. В окно машины влетал вечерний ветерок, приносящий с собой зловоние открытых сточных канав, запах пота и чеснока и тошнотворный, сладковатый запах ароматического масла, втираемого в волосы.

Иштван только сейчас понял, что шевелюра водителя пахнет розами, а жасмином несет от художника. Индийцы чем-то напоминают распутных женщин — подумал он — и машинально коснулся ладони, лежащей на краю подрамника. Рука была холодной и влажной. Рам Канвал повернул к нему черные затуманенные зрачки и заговорщически улыбнулся, как сообщнику.

— Мы должны эту картину хорошо продать, — сказал художник с неожиданным воодушевлением.

Кришан вел машину довольно лихо, беседа время от времени прерывалась, потому что Тереи приходилось следить, как автомобиль протискивается через толпу или резко обгоняет другие лимузины. Он обязательно кого-нибудь заденет, — думал Тереи недовольно, — это не езда, а акробатика. Рам Канвал не отдавал себе отчета в том, что может случиться несчастье, довольный, он сидел на мягких подушках, подогнув ноги, и болтал о свадебных яствах. В конце концов, машина промчалась так близко от большого «Доджа», что свет его фар ослепил их.

— Спокойно, Кришан, — не выдержал Иштван, — ведь он мог тебя стукнуть!

Шофер повернул назад счастливое лицо, сверкнул кошачьими, мелкими зубами, его явно радовали осторожность Тереи, он считал, что тот боится.

— Ему пришлось замедлить скорость, сааб, он чувствовал, что я тормозить не буду. Он меня знает, понимает, что я не уступлю.

— Когда-нибудь попадешь на незнакомого, и он разобьет тебе машину.

— Я езжу восемь лет и ни одной аварии, — весело говорил Кришан. — Отец заказал мне гороскоп, как только я родился. Звезды мне благоприятствуют. Астролог сказал матери, а она помнит каждое слово, поэтому я знаю, что меня может погубить только одно — сладости. Так я их избегаю. Разве только тростниковый сироп с водой.

— Смотри вперед, осторожно! — крикнул Тереи, когда белые широкие штаны велосипедистов блеснули в свете фар и тут же пропали, индийцы резко свернули в темноту.

— Выскочил на обочину, — смеялся Кришан. — Велосипедисты в свете фар глупеют как кролики. О, смотрите, они повалились друг на друга.

Машина мчалась, оставляя позади бренчание велосипедных звонков и сердитые крики.

Пурпуром поблескивали огни идущего впереди автомобиля. С обеих сторон аллеи в полной темноте стояли лимузины, фары лизнув их, открывали яркие краски кузовов, и они потом снова пропадали, потухая, или подмаргивали своими стоп-сигналами.

Полицейский регулировал движение, были видны его загорелые колени, короткие штаны и белые нитяные перчатки. В дальнем свете фар его глаза блеснули как у вола, властным движением руки он заставил Кришана погасить фары, и разрешил в потоке машин свернуть к подъезду.

Фронтон дворца был ярко освещен, множество разноцветных лампочек были нацеплены на кусты, висели на ветвях деревьев, образовывая цветные букеты, расцветающие в темноте, они создавали таинственное настроение, немного сказочное, а немного напоминающее декорации второразрядного театра.

Слуги в опереточных красных мундирах, обшитых богатыми золотыми позументами, бросились открывать двери машины.

Художник вышел из машины первым, смущенный, ибо над ним, как вожди, осматривающие поле будущей битвы, стояли два встречающих. Старик Виджайяведа, отец Грейс, и раджа Кхатерпалья в парадном красном доломане, подпоясанном белым шарфом. Казалось, глаза устроителей свадебного торжества и окружающих их слуг были устремлены на жалкую бумагу, которая во всем своем убожестве предстала в низком свете прожектора, скрытого в лакированных листьях падуба. Канвал быстро сорвал обертку и попытался бросить смятый лист на сиденье, но автомобиль уже отъехал. Сконфуженный, он поспешно сложил бумагу вчетверо, сунул ее в карман брюк, нагнулся к бечевке и начал ее поспешно разматывать, наполовину закрытый поднимающимся по ступенькам Иштваном, который бережно нес в руке сверток, обвязанный ленточкой, словно запеленатого ребенка.

— Приятно, что вы о нас помните, — встретил его старый фабрикант. Его белые, молодые зубы производили неприятное впечатление на смуглом одутловатом лице как слишком хорошие протезы.

— Поздравляю, — сказал вполголоса Иштван. — Я привез молодоженам подарок.

Но раджа тут, же его прервал;

— Дай его Грейс, девочка обрадуется, она сейчас занимается гостями. А мы поговорим, как только я закончу с этим…

Раджа со скукой в глазах протянул пухлую ладонь следующему гостю. Он принимал подарок и небрежно отдавал его стоящему сзади слуге, который с интересом разрывал оберточную бумагу под контролем других членов семьи.

— Мой друг, прекрасный художник Рам Канвал.

— Очень приятно, — Виджайяведа даже не соизволил повернуть голову.

Слуга вырвал у Рама картину, посмотрел, повернув ее боком, покачал головой от удивления и подал седому старику.

— Прекрасная вещь, — буркнул неуверенно старик и поставил картину на кресло, но все новые и новые подарки быстро вытеснили ее оттуда. Картина стояла у стены, сияя помидорным фоном, на котором отражались тени ног проходящих гостей.

— Похоже, мы ее не вовремя принесли, — вздохнул художник, запихивая свернутый шпагат в карман.

— Ничего еще не потеряно, — утешил его Тереи. Неожиданно попытка продать картину показалась ему безнадежной, а художник начал раздражать своими неловкими движениями. Одним своим видом он создавал атмосферу забот, бедности и печали. Кто собирает старые веревочки и поднимает пуговицы, — Иштван вдруг вспомнил народную пословицу, — никогда не будет богат, ибо не умеет терять. — Пойдем, поищем невесту. Хочу от этого избавиться, — Тереи поднял завернутый кувшин.

— Если вы хотите выпить, я подержу, — предложил свои услуги художник, следя глазами за подносом, двигающимся над головами гостей. Бутылка виски цвета старого золота, серебряная корзинка с кусочками льда, сифон и бокалы тихонько позванивали, как приглушенная музыка, но слуга уже скрылся в толпе.

Они вышли в парк.

На газоне гости стояли густой, вяло шевелящейся массой, фигуры женщин, и белые смокинги мужчин высвечивал из темноты гейзер изменчивых огней, пенистый фонтан, его струи были похожи на страусиные перья. Голубоватый, зеленый, фиолетовый и апельсиновый; иногда слуга, меняя стекла в прожекторе, мешкал, и в белом обнажающем свете сверкали цвета павлиньего пера сари, искрились браслеты, диадемы и ожерелья. Раскормленные тела тошнотворно пахли смесью духов и восточных пряностей. Сквозь гомон разговоров пробивалось гортанное пение солиста, которому аккомпанировало трио из флейты, трехструнной гитары и бубна; шум голосов певцу не мешал; сидя на корточках с руками, опущенными между колен, в белых с буфами брюках, он голосил с закрытыми глазами, а в перерывах мелодию подхватывало возбуждающее постукивание барабана.

Доктор Капур в белом тюрбане, ловко протискиваясь через толпу, обменивался поклонами, складывая ладони перед грудью в индийском приветствии. Он схватил Тереи за рукав.

— Вы ищете невесту? — спросил доктор доверительно. — Так вот она, перед вами!

Отгороженная красным канатом, Грейс ходила вокруг столов, на которых были разложены подарки; из открытых футляров поблескивали золотые цепи и дорогие броши, семейные драгоценности и дары раджи, тем более щедрые, что они оставались его собственностью. Стол охраняли, скрестив на груди руки, двое рослых, бородатых слуг.

Грейс плыла в белом кружевном платье, словно погруженная в пену; глубокое декольте почти открывало грудь, казалось, что бретельки сползут, и она окажется обнаженной до пояса, бесстыдная, вызывающе красивая. Когда Тереи подошел с извинениями за свой скромный подарок, она как раз показывала цепочку с медальоном, украшенным жемчугом, вызвав возгласы восхищения собравшихся вокруг нее подруг.

— Что тебе подарили? Посмотри прямо сейчас, — просили они птичьими голосами, напирая на красный канат ограждения.

Ему была приятна детская поспешность, с которой Грейс сдирала ленты и вынимала подбоченившегося усатого крестьянина. Тот с тупым самодовольством смотрел на разложенные драгоценности.

— Неужели ты помнил, что он мне понравился? Что это за божок? Какое счастье он мне принесет?

— Возница. Мне его дал друг, чтобы он меня целым и невредимым привез обратно домой и чтобы он напоминал мне о нашей степи.

— Ох, это хорошо, — обрадованная чем-то только для нее понятным, она поставила кувшин в центр стола — над драгоценностями и неожиданно оказалось, что эта желто-черная фигурка более важна, чем вся ювелирная выставка. — Иштван, — оправдывалась девушка, — мне еще какое-то время придется побыть в этом зоопарке, а мне так хочется что-нибудь выпить. Я послала Маргит за алкоголем, но она куда-то пропала. А слуги ходят где-то вокруг. Будь добр, принеси двойной виски.

Только тут он заметил, что вид у нее усталый, а под глазами темные круги от недосыпания.

— Нелегко мне, — шепнула она доверительно, положив ему руку на ладонь. Девушка говорила так, словно стайка подружек уже не имела значения, словно они остались одни, сойдя с лошадей на опустевшем пастбище. Тереи хотел ее утешить, сказать несколько добрых, простых слов, но чувствовал только горечь: я здесь чужой, уеду из этой страны, поэтому она так откровенна, со мной можно не считаться, наверняка она точно так, же жаловалась, бы, поглаживая голову лошади.

— Ну, наконец-то ты пришла, — крикнула радостно Грейс. Худенькая, рыжеволосая девушка в зеленоватом, простом, как туника, платье, сколотом на плече большой пряжкой с бирюзой, шла к ним, держа в руках высокие бокалы. Грейс, не колеблясь, забрала у нее оба и один вручила Иштвану.

Глядя на влажные, припухшие губы невесты, пьющей с жадностью, он осушил бокал. Щиплющее горло виски и пузырьки газа приятно освежали.

Иштван мысленно пожелал ей счастья, но не того, которое сегодня вечером начиналось свадебным обрядом. Каким-то образом в это счастье он включал и себя, столько же невинно, как кошки в поисках солнечных лучей любящие подремать летним днем на подоконнике. В нем была ленивая нежность и к ней, и к себе самому.

Шум разговоров действовал успокаивающе, толпа гостей неожиданно стала несущественным фоном желанной встречи.

— Грейс, — сказал он вполголоса, — думай иногда обо мне.

— Нет, — покачала головой девушка, — ни за что. Заметив, что Иштван рассердился, она погладила его руку.

— Неужели ты хочешь, чтобы я страдала? Этот брак как железные ворота, им стоит только захлопнуться… Грейс говорила торопливо, словно в чем-то себя убеждая.

Неожиданно она сжала кончики его пальцев, вонзила в них ногти.

— Но завтра ты здесь тоже будешь. И послезавтра… Ах, если бы я могла тебе приказать: или ты отсюда уезжай, или умри… Не могу. Мне очень нелегко сегодня, Иштван, хотя я всем улыбаюсь. С удовольствием напилась бы, но здесь не Лондон, неудобно.

Рыжеволосая девушка, которая стояла возле них, немного заслоняя Грейс и Иштвана от любопытных взглядов, повернула голову, понимая, что между этими людьми происходит что-то особенное; спокойным движением она забрала у них пустые бокалы, подчеркивая тем самым свою служебную роль.

Тереи почувствовал себя неловко.

— Простите, я машинально выпил виски, вы, вероятно, принесли его себе…

— Мелочь. Грейс — деспот, хорошо, что мы с вами всего лишь ее гости. Нам повезло, но бедный раджа…

— Ну, этого о нем сказать нельзя, не позволю издеваться над моим почти мужем. Вы разговариваете, как старые знакомые; советник Тереи, венгр, будь осторожна, он красный, — предупредила Грейс, переходя на шутливый тон. — Мисс Уорд, австралийка, будь осторожен, она любит приносить себя в жертву, из-за этого и приехала в Индию. У нас хватает нищеты и страданий, тут она в своей стихии, хочет помогать, делать людей счастливыми, в этой роли сразу чувствует себя лучше. Возможно, она даже станет святой. Называй ее по имени — Маргит. Ну, Иштван, пользуйся случаем, целуй ее. У нее обе руки заняты, я бы хотела, чтобы ты это сделал сейчас, а не за моей спиной…

— Выходишь замуж и ревнуешь? — засмеялась мисс Уорд. — Ты уже выбрала, дай и мне шанс… Ну, не пугайтесь, если она меня так хвалит, то, пожалуйста, целуй, — и она подставила розовую, со смешной ямочкой щечку. Губы Иштвана коснулись упругой свежей кожи…

— Похоже, мисс доктор, у вас в Индии уже появился первый частный пациент. Ты ему понравилась, — засмеялась Грейс. — Если хочешь, Иштван, я познакомлю тебя с самыми красивыми девушками Нью-Дели, а выбирать здесь есть из чего, — она повела рукой, по которой блуждали разноцветные огни, и неожиданно ее белое платье стало фиолетовым, а затем покрылось пурпуром. — Лакшми, Джилла. Идите сюда! — Она звала девушек, обернутых в переливающийся цветами шелк.

Они подходили, высоко неся прекрасные головы с копнами вьющихся волос, огромные глаза смотрели весело, девушки сознавали свою красоту и то преимущество, которое дает богатство.

— Я рядом с ними чувствую себя сухой палкой, страшной и малопривлекательной, — сказала Маргит. — Правда, они прекрасны?

— О да, особенно в этой упаковке, — пошутил Иштван. Но она уже не слушала, а воспользовавшись тем, что подошел слуга с подносом, на котором стояла использованная посуда, протиснулась в толпу, будто хотела поскорее избавиться от бокалов из-под виски.

Некоторых девушек он знал, они носили известные в Индии фамилии: Савитри Дальмия, эта семья имела почти полную монополию на копру и кокосовые масла в южной Азии, Нелли Шарма «Электрик Корпорэйшн» или хрупкая, с восхитительно длинной шеей, Дороти Шанкар Бабха, отец которой был владельцем огромной, словно кротами перекопанной долины, затянутой сернистым дымом, от которого волосы работниц рыжели, а трава и деревья сохли — его угольные шахты вели добычу так, как это делалось двести лет назад в Англии. Их родителям принадлежали латифундии, по размерам чуть ли не равные четвертой части Венгрии, а сфера влияния распространялась еще шире. Тереи смотрел в глаза девушек, полные коровьей покорности, подкрашенные голубым веки, подчеркивали всю их глубину. У каждой были по-своему причесаны волосы, заколотые пряжками из рубинов и изумрудов, Дороти носила браслеты из жемчуга на запястьях обеих рук, играла ими и, слушая шутливые восторги Иштвана, смеялась, поблескивая ровными зубами.

Девушки весело болтали, их красота притягивала мужчин как магнит. К веселой группке подкрался фотограф. Его отгоняли как назойливую муху.

Иштван потихоньку выбрался из окружения девушек: неожиданно почувствовав пресыщение, уж больно они были красивы. Их поступь была как музыка. Шелк тесно облегал их бедра, обнаженные талии тепло отливали бронзой. Длинные, худые руки изящно изгибались, рассыпая блеск драгоценностей.

Этими красавицами можно было восхищаться, но они не возбуждали страстного желания.

Тереи пробрался сквозь толпу гостей и свернул в аллею. Здесь света было меньше. На лысых ветках сидело несколько павлинов, свешенные хвосты сверкали изменчивым блеском, встревоженные птицы неприятно кричали, казалось, кто-то толкнул заржавевшую калитку. Иштван вступил на мостик, искусственный ручей в эту пору года едва струился, из канавы доносился запах болота. В матовом зеркале, среди островков водорослей покачивались отраженные огоньки, вода была полна движения и жизни, насекомые, скользя по поверхности, раздвигали мерцающий блеск.

Шум голосов, сквозь который иногда можно было услышать завывания певца, постукивание барабана и птичьи трели флейты, навевали грусть. Неожиданно Иштвану показалось, что он стоит на горе Геллерта и смотрит с террасы на дунайские мосты, размеченные огоньками фонарей, вглядывается в улицы Буды и Пешта, мчащиеся автомобили, неоны реклам, а сухой ветерок пролетает по склону, принося известковый аромат нагретых трав и полыни. Сзади в гостинице тихо играет далекая музыка, вокруг в жаркой ночи тысячами цикад звенит гора. Там, по мосту легкой походкой идет девушка, поблескивают загорелые руки на простеньком платьице, вьющиеся волосы свободно спадают на плечи. Ее хорошо видно сверху, когда она вступает в белые круги света от фонарей. Иштван испытывает к ней огромную нежность, ему хочется взять ее под руку, пойти с ней в кафе, открытое и после полуночи. Но в нем нарастает чувство бессилия, как иногда бывает во сне.

Грейс. Неужели он тосковал по ней? Даже в мыслях увез ее в Будапешт? Иштван улыбнулся, представив себе, как он срывает обряд бракосочетания, заявляя, что девушка не согласна. Только что он может сказать, какие у него доводы? Поцелуй, несколько неясных слов… На него смотрели бы как на сумасшедшего или еще хуже — как на глупца. Люди скажут: ну и слабая же у этого венгра голова, уведите его, чтобы никто не видел, и друзья поведут его на веранду, сунут в руку большой бокал грейпфрутового сока. Кто поверит, что здесь в этой роскошной обстановке, под музыку и в свете праздничных огней совершается насилие? Он уверен, что и Грейс вряд ли была бы ему благодарна, все отрицала бы… Они у себя, — горько думал Тереи об индейцах, — и поступают согласно обычаям своей страны. Свершится воля обоих семейств, и молодые будут ей послушны. Сегодня девушка еще пробует бунтовать, но завтра примирится, а через год привыкнет. Тереи почувствовал теплую ладонь, которая скользнула под его руку, лежащую на перилах. Он резко обернулся.

— Сбежал? Я хочу, чтобы ты развлекался. И специально позвала девушек, чтобы ты смог выбрать. Остальное зависит от тебя, а ты умеешь кружить головы…

— Почему ты мучаешь меня, Грейс?

— Они должны тебе понравиться. Только не говори, что предпочитаешь быть со мной. Я выхожу замуж. А они свободны. Прекрасные, как цветы и такие же безвольные. Может, ты займешься Дороти? Или Савитри Дальмия? Она немного похожа на меня, — девушка говорила вполголоса, неспокойно и возбужденно дыша. — Я хочу, чтобы ты имел их всех, каждую…

Иштван смотрел на нее с удивлением.

— Тогда не будет той одной, которую я уже сейчас ненавижу, — она говорила, приблизив к нему свое лицо. Ее дыхание пахло разгрызенными зернышками аниса и алкоголем.

Похоже, Грейс слишком много выпила. Что она от меня хочет? — подумал Тереи. — Идет напролом. Но зачем?