Рыцарь любви (сборник)

– Я уже почти все сказал. Все меры будут приняты, чтобы вы не могли впоследствии отречься от своего письма. Вы напишете его в присутствии свидетелей и получите деньги из рук одного из моих товарищей, на глазах у всех… И все будут знать, что ваша роль предводителя известного кружка служила только для прикрытия вашей настоящей деятельности – оплачиваемого шпиона французского правительства.

– Замечательно остроумно придумано! – повторил сэр Перси.

– Прибавлю еще, – заговорил опять Шовелен, стараясь казаться спокойным, хотя его голос слегка дрожал от сознания удачи, – что теперь во всей Франции предполагаются торжества в честь новой религии. Эти празднества начнутся в Булони, имевший счастье захватить Алый Первоцвет, причем богиню новой религии – Разума – будет изображать известная вам мадемуазель Кандейль…

– У вас тут будет очень весело, черт возьми!

– Да, весело, – воскликнул Шовелен с каким-то диким торжеством, – потому что мы своими глазами увидим то, что должно наполнить радостью сердце каждого честного патриота. Не смерти Алого Первоцвета добивались мы, а его унизительного поражения и бесчестия! Вы спросили меня, каким образом намерен я осуществить это, теперь вы это знаете: заставив вас написать письмо и взять из наших рук деньги, которые навсегда опозорят вас как лжеца и доносчика и покроют вас несмываемым бесчестьем…

– Черт побери, – любезно прервал его сэр Перси, – как вы удивительно владеете английским языком! Если бы я наполовину так хорошо владел французским!

В эту минуту Маргарита медленно, как автомат, поднялась со своего места, чувствуя, что не в силах больше выдержать.

– Кажется, наш разговор немного утомил вас, – с вежливым поклоном произнес сэр Перси. – Будьте так добры, месье, прикажите проводить миледи в ее комнату.

– Перси! – невольно воскликнула Маргарита, и в этом скорбном призыве выразилось все, что она выстрадала в последнее время.

На губах Шовелена промелькнула довольная улыбка. Блейкни быстро сделал шаг назад, и это движение привело Маргариту в себя. Устыдившись, что на минуту выдала свои чувства, она гордо подняла голову и с нескрываемым презрением взглянула на своего непримиримого врага. Сэр Перси позвонил в стоявший на столе колокольчик.

– Простите за самовольство, – вежливо произнес он, – но миледи слишком утомлена и нуждается в отдыхе.

Маргарита бросила ему благодарный взгляд и, проходя к двери в сопровождении солдата, протянула мужу холодную как лед руку. Перси поцеловал ее, низко склонившись перед женой. Только теперь почувствовала она, как дрожала эта красивая аристократическая рука.

Как только Маргарита скрылась за дверью, сэр Перси обратился к Шовелену:

– Что вы хотели еще сказать?

– Мне больше нечего говорить, – отозвался Шовелен. – Мои условия вам вполне ясны, не так ли? Если письмо не будет написано, вашей жене предстоит долгое, унизительное заключение в Тампле и как счастливый исход – гильотина. Я прибавил бы то же самое и для вас, но, должен отдать вам справедливость, вы об этом вовсе не заботитесь.

– Вы ошибаетесь – это меня очень интересует. Я вовсе не желаю кончить жизнь под ножом гильотины. Скверная, неудобная вещь – ваша проклятая гильотина! Мне говорили, что волосы стрижет неумелый цирюльник. Брр!.. А мысль о национальном празднестве мне очень нравится. Кстати, к какому времени должно быть готово мое письмо?

– Когда вам будет угодно, сэр Перси.

– «Мечта» должна сняться с якоря в восемь часов. Вам удобно будет получить письмо за час до этого?

– Разумеется, сэр Перси, если вы пожелаете воспользоваться моим гостеприимством в этом неудобном помещении до завтрашнего вечера.

– Благодарю вас!

– Должен ли я понять, что вы…

– Что я принимаю ваши условия, любезный? – ответил Блейкни, звонко смеясь. – Черт возьми, говорят вам – я согласен! Я напишу и подпишу письмо, а вы позаботьтесь, чтобы паспорта и деньги были готовы. В семь часов, вы сказали? Чему вы изумляетесь, любезный? А теперь, ради всех демонов ада, дайте мне ужин и постель, признаюсь, я чертовски устал!

Сэр Перси без дальнейших разговоров позвонил, продолжая громко смеяться, затем его смех внезапно перешел в страшную зевоту, и, бросившись на стул и вытянув свои длинные ноги, он положил руки в карманы, после чего через минуту уже крепко спал.

Глава 11

На улицах Булони собирались толпы недовольного, угрюмого народа. Прокламация была прочтена как раз в то время, когда мужчины покидали таверны, намереваясь идти по домам. Принесенные ими известия произвели удручающее впечатление. О сне никто и не думал. В каждой семье дрожали за жизнь того, кто заботился о ее питании. Сопротивление жестокому приказу было бы бесполезно, да об этом и не подумал никто из смиренных, невежественных рыбаков, изнуренных вечной борьбой за существование. Кроме того, отовсюду доходили слухи о жестоком подавлении всякого сопротивления правительственной власти, и никто из жителей Булони не решился бы поднять голос против варварского наказания за неудачу правительственных чиновников.

Однако все мужское население отправилось к форту Гайоль убедиться, что за заложницей учрежден надежный надзор. Внутри здания все было темно, только одно окно было освещено, и из него слышался чей-то веселый голос, говоривший на непонятном языке, похожем на английский. На дубовых воротах, ведущих на тюремный двор, была прибита прокламация, тускло освещаемая соседним фонарем.

Против этих ворот и остановились пришедшие и простояли всю ночь, не надеясь на приставленных от города часовых. Перед рассветом пошел частый дождь, до костей вымочивший добровольных сторожей, но они не обращали на него внимания, будучи заняты мыслью: «Нельзя спать, а то узница сбежит».

Вдруг тяжелые ворота отворились, и из тюремного двора вышли несколько солдат, все рослые и сильные как на подбор, и прошли мимо часового, который отдал им честь. Они окружали какого-то худощавого человека во всем черном, с трехцветным шарфом на поясе.

– Кто это? – шепотом спросил кто-то.

– Это тот человек, которого прислали из Парижа, – ответил старшина рыбаков, – друг Робеспьера, его сам губернатор должен слушаться.

– Что делают здесь эти люди? – спросил Шовелен, проходя мимо собравшихся булонцев.

– Они сторожат, чтобы женщина не сбежала, гражданин, – ответил тот, к кому Шовелен обратился с вопросом.

Этот ответ заставил Шовелена самодовольно улыбнуться.

Когда он со своей стражей удалился, толпа продолжила напряженно следить за зданием тюрьмы. На старой башне Беффруа пробила полночь, последний свет в башне погас, и все погрузилось в глубокий мрак.

За немногими исключениями в эту ночь никто не ложился спать: мужчины сторожили у тюрьмы, а женщины, сидя дома, с тревогой прислушивались к каждому звуку, нарушавшему тишину.

Под утро Огюст Моле, городской глашатай, с колокольчиком в руках стал ходить по улицам в сопровождении двух солдат, крича:

– Граждане Булони, просыпайтесь! Просыпайтесь и слушайте! Правительство повелело, чтобы сегодня был день всеобщего веселья и радости! Нечего бояться, что женщина убежит из тюрьмы. Вчера вечером сам Алый Первоцвет был заключен в тюрьму.

– Кто это – Алый Первоцвет? – спросил кто-то.

– Английский шпион, друг аристократов, – пояснил Огюст. – И Комитет общественного спасения так рад этому, что объявляет прощение всем заключенным в тюрьмах жителям Булони, помилование всем приговоренным к смерти уроженцам Булони и разрешает всем желающим покинуть город и отправиться куда кому угодно, без паспортов и каких бы то ни было формальностей!

Объявление было встречено молчанием, никому не верилось в такое счастье, особенно так скоро после предыдущего жестокого приказа.

Затем Огюст Моле объявил об упразднении Бога, который, как аристократ и тиран, должен быть низложен, и напомнил о том, что народ должен быть благодарен Робеспьеру, приславшему из Парижа такой милостивый приказ.

Прокричав «ура» гражданину Робеспьеру и Французской республике, граждане, забыв недавние тревоги, тут же начали составлять план праздника с костюмированными процессиями, музыкой и танцами.

Как только на башне Беффруа пробило шесть часов, улицы наполнились пестрой толпой, которая, предшествуемая барабанщиком и трубачами, с пением «Марсельезы», отправилась вокруг города, причем не была забыта и торжественная красная колесница, на которой восседала богиня Разума, гражданка Дезире Кандейль, вся в белом, с чудным бриллиантовым ожерельем на шее.

А вдоль крепостных валов понемногу собирались немногочисленные молчаливые группы в ожидании обещанного пушечного выстрела со старой башни Беффруа. Это были матери, сестры и невесты заключенных, явившиеся встретить освобожденных узников, которым ради поимки английского шпиона было обещано прощение и которые сегодня вечером могли покинуть родной город и без всяких задержек и затруднений имели право отправиться на все четыре стороны.

Что касается Шовелена, то весь этот день он провел в большой тревоге. Он перевел Маргариту в комнату рядом с той, где должен был разыграться последний акт задуманной им драмы. Приказав обставить новое помещение как можно удобнее, он два раза приходил справляться, не нужно ли Маргарите чего-нибудь, причем сообщал ей, что сэр Перси чувствует себя хорошо.

Расставаясь со священником Фуке, верным товарищем ее в течение долгих мучительных часов заключения, леди Блейкни с рыданиями упала перед ним на колени.

– Если бы я могла хоть на одну минуту увидеть его! – рыдала она. – Если бы я только могла что-нибудь узнать!

– Богу все известно, – тихо проговорил старик. – И может быть, он все устроит к лучшему.

Призвав к себе сержанта Эбера, своего верного друга, Шовелен приказал ему отворить запертую по приказанию Конвента церковь Святого Иосифа и осмотреть, в порядке ли веревки у колоколов, чтобы можно было в назначенное время подать условный сигнал. Отца Фуке приказано было привести в комнату, где сэр Перси будет писать свое знаменитое письмо, и внушить ему, чтобы он наблюдал за всем происходящим, а когда Шовелен подаст знак, поспешил в церковь Святого Иосифа и звонил к вечерней молитве.

И священник, и леди Блейкни должны были явиться незадолго до семи часов.

Около них все время должна была находиться стража с самим Эбером во главе.

Отдав эти приказания, Шовелен не мог отказать себе в удовольствии взглянуть на сэра Перси, о котором он уже не раз справлялся в течение дня, причем ему каждый раз неизменно отвечали, что узник здоров, мало ест, но много пьет: по крайней мере он несколько раз посылал за вином.

Шовелен нашел Блейкни дремлющим на постели. В воздухе чувствовался винный запах, на столе рядом с пустыми бутылками лежало несколько листов бумаги, на одном из которых было написано начало письма.

Шовелен взял в руки бумагу, как вдруг позади него раздался сонный голос:

– На кой черт с этим спешить, месье… э… э… Шобертен? Еще успеется! Я, право, не так пьян, как вы думаете!

Шовелен от такой неожиданности даже выронил из рук бумагу.

– Когда же это письмо будет готово, сэр Перси? – спросил он.

– А когда «Мечта» должна поднять якорь? – спросил, в свою очередь, сэр Перси, с трудом шевеля языком.

– На закате, сэр Перси!

– На закате… – пробормотал сэр Перси, снова растягиваясь на постели и громко зевая. – Я не… опоздаю… я вовсе не так пьян… как вы думаете.

И он заснул, а Шовелен, выйдя от него, приказал, чтобы ни под каким видом ему не приносили больше вина.

«За два часа он проспится, – рассуждал Шовелен, – и тогда будет в состоянии написать письмо твердой рукой».

Наступил темный вечер. В большой комнате нижнего этажа царило тягостное молчание. Хотя окно было открыто, в комнате было душно и пахло нагаром от горевших на столе сальных свечей.

Вдоль стен неподвижно стоял ряд солдат в темно-синих мундирах, с примкнутыми штыками, а недалеко от стола пятеро человек в таких же мундирах, с сержантом Эбером во главе, охраняли Маргариту и старого священника. Отец Фуке не вполне ясно понял наскоро данные ему указания, но обрадовался возможности еще раз позвонить к вечерней молитве в своей любимой церкви. Когда его грубо втолкнули в комнату, он спокойно вынул из кармана четки и принялся читать про себя молитвы. Возле него сидела Маргарита, неподвижная, в длинном плаще, с накинутым на голову капюшоном, отчасти скрывавшим ее лицо.

– Если женщина двинется с места или закричит, – сказал Колло д\'Эрбуа, – заткните ей рот!

Эбер стоял рядом с леди Блейкни, держа наготове кляп и тяжелый плащ, а двое солдат держали ее за плечи.

За столом в своем широком плаще, из-под которого виднелся щегольской костюм, сидел сэр Перси, старательно перелистывая черновик, данный ему Шовеленом. По одну его сторону стоял Шовелен, по другую – Колло д\'Эрбуа, с жадностью следившие за его работой.

Вдруг среди мертвой тишины послышался отдаленный шум и гул, как будто от раскатов грома: это приближались веселящиеся граждане Булони с пением, музыкой и барабанным боем.

Услышав этот шум, сэр Перси на мгновение остановился и сказал, обращаясь к Шовелену:

– Я почти кончил!

Всеобщее напряжение становилось невыносимым. Маргарита не сводила глаз с лица мужа, чувствуя, что наступает решительный момент. Старый священник, закончив читать молитвы, дружески пожал ее холодную руку.

Между тем пестрая толпа в самых разнообразных костюмах уже собралась под самым окном, требуя, чтобы ей показали английского шпиона. Шум и гам стояли невообразимые.

Колло приказал запереть окна и оттеснить толпу, но та не подавалась, а когда солдаты хотели запереть окно, двадцать дюжих кулаков разбили стекла.

– Я не могу писать при таком шуме, – сказал сэр Перси. – Прогоните этих дьяволов!

– Они не уйдут… Они хотят видеть вас…

– Хотят видеть меня? – со смехом повторил сэр Перси. – Что же, пусть посмотрят!

Он быстро дописал письмо, сделал смелый росчерк под своим именем и, слегка придерживая рукой бумагу, на которой писал, отодвинулся от стола.

У Шовелена сердце готово было разорваться от сильного волнения.

– Черт побери! Ну, пусть посмотрят на меня! – И сэр Перси, выпрямившись во весь свой огромный рост, схватил в каждую руку по тяжелому оловянному подсвечнику и высоко поднял их над головой.

– Письмо! – хрипло прошептал Шовелен. Но прежде чем он успел протянуть за письмом руку, Блейкни с размаху кинул оба подсвечника на пол. Те с грохотом покатились в разные стороны, свечи погасли, и комната в одно мгновение погрузилась во мрак.

В толпе раздался крик. Все только на один миг увидели какую-то гигантскую фигуру, которая, стоя с вытянутыми руками, показалась неестественно огромной, а в следующий миг все уже исчезло в темноте. Охваченные суеверным страхом, пьеро и пьеретты, паяцы и коломбины, вместе с барабанщиками и трубачами пустились бежать куда глаза глядят.

В темной комнате воцарилась страшная суматоха. Кто-то крикнул: «К окну!» – и все не долго думая бросились через окно преследовать – но кого? Преследователи и сами не знали, однако в одну минуту комната почти опустела.

– Где письмо? – кричал Шовелен. – Ко мне, Колло! Письмо в его руках!

В темной комнате послышался шум борьбы, затем раздался торжествующий голос Колло:

– Письмо у меня! В Париж!

– Победа! – отозвался ликующий голос Шовелена. – Скорее звонить к вечерней молитве! Эбер, отправляйте священника звонить!

Колло д\'Эрбуа инстинктивно нашел дверь, кликнул своих спутников и вышел во двор, откуда вскоре послышались шум и бряцание оружия, затем стук копыт быстро удалявшихся лошадей показал, что отряд понесся к Парижу.

Шовелен со вздохом облегчения опустился в кресло, нисколько не заботясь о судьбе сэра Перси и его жены – ведь письмо было уже по дороге в Париж. Вдруг его слух был поражен каким-то странным звуком. Не различая ничего в окружающей темноте, Шовелен по стене добрался до двери в коридор, возле которой слабо мерцала маленькая масляная лампа, снял ее со стены и вернулся в комнату. Из темноты перед ним выступила огромная фигура сэра Перси. Он с улыбкой смотрел на Шовелена, держа в руке одну из шпаг Лоренцо Ченчи.

– Наступили день и час, назначенные для нашей дуэли, – произнес он. – А вот и южный крепостной вал, если не ошибаюсь. Угодно вам будет приступить?

При виде этого человека Шовелен почувствовал в душе смертельный холод и побледнел как полотно. В наступившей тишине отчетливо донеслись звуки церковного колокола, призывавшие к молитве.

Шовелен с трудом овладел собой.

– Довольно, сэр Перси! – резко сказал он. – Вы прекрасно знаете, что я никогда не имел намерения драться с вами этими отравленными шпагами, и…

– Да, я это знал, месье Шовелен! Но знаете ли вы, что я имею намерение убить вас… как собаку? – И, отбросив шпагу, Блейкни наклонился над маленькой фигуркой Шовелена, которого мог отправить на тот свет одним ударом своего могучего кулака.

Однако Шовелен не испытывал больше ни малейшего страха.

– Если даже вы убьете теперь меня, сэр Перси, – спокойно сказал он, – вы не сможете уничтожить письмо, которое гражданин Колло д\'Эрбуа в настоящую минуту везет в Париж!

От этих слов настроение сэра Перси мгновенно изменилось, и он разразился самым добродушным смехом.

– Ну, месье… э-э… Шобертен, – весело воскликнул он. – Это всего остроумнее! Вы слышите, дорогая? Черт возьми! Да я просто умру от смеха!.. Месье думает… нет, это чертовски остроумно! Месье думает, что английский джентльмен станет бороться, валяясь на полу, для того чтобы отдать злополучное письмо!

– Сэр Перси! – прошептал Шовелен, томимый страшным предчувствием.

– Вы положительно меня изумляете, – продолжил сэр Перси, вынимая из кармана смятую бумагу и показывая ее Шовелену. – Вот письмо, которое я писал, чтобы выиграть время. Однако вы гораздо глупее, чем я думал, если предполагали, что я могу дать бумаге какое-нибудь иное назначение, кроме вот этого! – И он резким движением ударил Шовелена бумагой по лицу. – Хотите знать, месье… э-э… Шобертен, какое письмо везет в Париж ваш друг гражданин Колло? Оно короткое и написано стихами – я написал его сегодня, пока вы думали, что я пьян. Нет, вино было все вылито за окно, я недаром сказал, что не так пьян, как вы думаете… Так вот содержание парижского письма:

Алый Первоцвет мы ищем впопыхах —

Где ж он? На земле? В аду? Иль в небесах?

Франция давно охотится за ним,

Но Цветок проклятый все ж неуловим!