Рыцарь любви (сборник)

Сэр Перси не возразил, но его подвижный рот искривился странной улыбкой. Он подумал о прекрасной Маргарите, так горячо любившей его и, несмотря на это, сделавшей ему так много зла. Он пожал своими широкими плечами, и этот жест вместе с усмешкой словно говорили: «Предоставим все времени и… счастью».

– Теперь, когда вы знаете, как я люблю Жюльетту, – обратился к нему Дерулед, – обещайте мне позаботиться о ней, когда меня казнят! Спасите ее!

Загадочная улыбка осветила лицо сэра Перси.

– Спасти ее? Кому же вы приписываете сверхъестественную силу, необходимую для этого: мне или Лиге Алого Первоцвета?

– Вам, – серьезно ответил Дерулед.

– Ну, сделаю что могу: постараюсь… по мере сил, – с той же улыбкой ответил Блейкни.

Глава 8

Наступил день, необычайно трудный для Фукье-Тенви-ля. Целых восемь часов ушло на суд по обвинению тридцати пяти лиц в измене республике. Тенвиль был неутомим и положительно превзошел себя: из тридцати пяти подсудимых тридцати был вынесен смертный приговор.

Жаркий августовский день уже склонялся к закату, и вечерние тени начали окутывать длинный неуютный зал, где заседало это подобие суда. В самом конце зала, на грубой деревянной скамье, перед пюпитром, заваленным бумагами, восседал гражданин председатель суда. Над его головой на голой стене красовались слова: «Республика, единая и нераздельная», под ним девиз: «Свобода, равенство, братство». Четыре чиновника вносили в объемистую книгу «Протоколы революционного трибунала», запись гнуснейших в мире преступлений. Против председателя на более низкой скамье уселся гражданин Фукье-Тенвиль, успевший отдохнуть и освежиться. На каждом пюпитре, бросая причудливые тени на лица чиновников и на белые стены со зловещими девизами, горела сальная свеча. Окруженный решеткой помост в центре зала дожидался подсудимых, против него спускалась с потолка медная, с зеленым абажуром, лампа.

Вдоль длинных стен зала стояли в три ряда прекрасные дубовые скамьи, захваченные из собора Парижской Богоматери и других церквей. Вместо благочестивых молельщиков на них восседали зрители страшной комедии несчастных, которых через несколько часов ждал эшафот. Первый ряд предназначался для граждан депутатов, желающих присутствовать на суде, обязанностью их было следить за правильным ведением дела. Почти все скамьи были заняты. Тут находились гражданин Мерлен, министр «правосудия», против него – гражданин министр Лебрен, далее Робеспьер, все еще в полной силе своей власти, и много других известных лиц. На конце скамьи отчетливо выделялась фигура Деруледа со скрещенными на груди руками.

Гражданин председатель позвонил в колокольчик, и двери для публики открылись. О, что это были за подонки общества! Женщины растрепанные, едва одетые, с ужасными испитыми лицами, все они устремились занять места поближе к несчастным жертвам. Были здесь и дети с бледными, исхудалыми от голода личиками. Эти дети видели смерть во всем ее ужасе, теперь они нетерпеливо ожидали интересного зрелища.

– Введите подсудимых! – раздался голос председателя.

Подсудимые входили по одному, в сопровождении солдат национальной гвардии: их вводили на помост, где они выслушивали обвинительный акт, который читал Фукье-Тенвиль.

После того как двое были приговорены к смерти, несколько человек – к галерам и три женщины – к заключению в исправительном доме, наступила очередь Жюльетты. Она вышла совершенно спокойно, необыкновенно прекрасная в своем простеньком сером платье, опоясанном черной лентой, с мягкой белой косынкой на груди. Из-под белого чепчика выбивались роскошные золотистые волосы, детское личико было очень бледно, но вполне спокойно. Как бы не сознавая окружающей обстановки, она твердой поступью взошла на помост, не глядя по сторонам, и потому не видела Деруледа.

«Приговор над Жюльеттой Марни был произнесен 25 фрюк тидора, в семь часов, гражданином Фукье-Тенвилем, и подсудимая выслушала его совершенно спокойно, почти равнодушно», – гласит исторический документ.

Дерулед делал над собой страшные усилия, чтобы не вскочить с места, не наброситься с животной яростью на Фукье-Тенвиля и ударом сильного кулака не положить конец его лживой речи. Но для блага любимой девушки он должен был молча слушать, пока Фукье-Тенвиль читал:

– Гражданка Жюльетта Марни, вы обвиняетесь в ложном доносе на народного представителя; этим актом вы побудили революционный суд обвинить этого народного представителя, сделать обыск в его доме и потратить даром драгоценное время, которое должно быть употребляемо на служение республике. Такой ваш поступок был вызван желанием освободиться от человека, который препятствовал вам вести безнравственный образ жизни, что и привело вас на скамью подсудимых. Вы признались, что несколько граждан состояло с вами в безнравственной связи, что ваше обвинение гражданина Деруледа было ложно и злонамеренно, наконец, вы старались уничтожить какие-то предосудительные письма. Принимая все это во внимание, я именем французского народа требую, чтобы из зала суда вас отвели на площадь Революции, где из рук гражданина Самсона вы получите публичное наказание плетью. Оттуда вас отправят в тюрьму Сальпетриер, где вы останетесь столько времени, сколько будет назначено по усмотрению Комитета общественного спасения. Итак, Жюльетта Марни, вы слышали ваш приговор, что вы желаете сказать в свою защиту?

Во время чтения обвинительного акта Жюльетта была совершенно спокойна, но, когда услышала приговор, ее бледные щеки побледнели еще более. Она ни разу не повернула головы к оскорблявшей ее черни, спокойно выжидая, когда прекратятся дикие, злорадные крики, только кончики ее пальцев нетерпеливо барабанили по решетке. В «Протоколах» упомянуто, что она вынула носовой платок и отерла им лицо, покрытое потом. Впрочем, это могло быть следствием невыносимой жары, царившей в зале. Воздух был пропитан зловонием, исходившим от грязной одежды публики. Сальные свечи едва мерцали, масляная лампа чадила.

– Жюльетта Марни, – повторил Фукье-Тенвиль, – желаете ли вы что-то возразить?

– Нет, не желаю.

– Не желаете ли вы защитника? Это ваше право, гражданка, дозволенное законом, – торжественно прибавил Тенвиль.

Жюльетта уже готова была произнести «нет», но теперь настала минута, которой Дерулед ждал двое суток, с самого момента ареста любимой девушки.

– Гражданка Жюльетта Марни поручила свою защиту мне, – громко произнес он. – Я здесь, чтобы отвергнуть возводимые на нее обвинения и именем французского народа просить о ее полном оправдании.

Громкие рукоплескания приветствовали выступление Деруледа. Утомленные депутаты встрепенулись и напрягли свое внимание. На самом верху, на одной из последних скамеек, восседал Ленуар, автор разыгравшейся драмы, и с нескрываемым удовольствием следил за происходившим.

При первых словах Деруледа яркая краска залила лицо Жюльетты. Переждав, пока зрители немного успокоятся, Фукье-Тенвиль обратился к Деруледу:

– Что же вы можете сказать в защиту обвиняемой, гражданин Дерулед?

– Что подсудимая невиновна во всех возводимых на нее обвинениях, – твердо ответил тот.

– Чем вы докажете свое утверждение ее невиновности? – с деланной учтивостью проговорил Тенвиль.

– Очень просто, гражданин Тенвиль: письма, на которые вы ссылаетесь, принадлежат не обвиняемой, а мне. Донося на меня, гражданка Марни служила интересам республики, так как эти письма имели отношение к вдове Луи Капета: в них излагались планы к ее освобождению.

По мере того как Дерулед говорил, в толпе, особенно на верхних скамьях, начал подниматься глухой ропот, к концу речи превратившийся в могучий рев ужаса и негодования. В один миг наивная любовь толпы к Деруледу обратилась в неукротимую ненависть.

Все сбылось, как предсказывал Ленуар, и даже гораздо скорее, чем можно было ожидать: Деруледу дали веревку, и он уже висел на ней. Жюльетта была поражена, краска снова сбежала с ее лица. Она страшно страдала: то, что она услышала, было мучительнее всего пережитого.

– Должны ли мы понять, гражданин депутат Дерулед, что предательские письма принадлежали лично вам и что вы старались уничтожить их и тот портфель, в котором они находились? – снова заговорил Тенвиль.

– Письма были мои, и уничтожил я их сам.

– Но подсудимая призналась гражданину Мерлену, что она сама хотела уничтожить любовные письма, обличавшие ее связь не с вами, а с другим? – вкрадчиво произнес Тенвиль.

Не отвечая ему, Дерулед обратился к зрителям.

– Граждане! Друзья! Братья! – горячо начал он. – Обвиняемая – молодая невинная девушка. У всех вас есть матери, дочери, сестры, разве вы не знаете, на что способно женское изменчивое сердце, так легко поддающееся всякому настроению? Граждане, взгляните на подсудимую: она любит республику, любит родной народ. Она боялась, что я, недостойный сын Франции, таил в душе измену против нашей великой матери. Вот что ею руководило. Она не раздумывала, она поступила, как подсказывало ей сердце, рассудок проснулся, когда дело было уже сделано. Тогда наступило раскаяние. Граждане! Разве это преступление? Когда она увидела, что мне грозит опасность, чувство дружбы взяло верх: она любила мою мать, которой пришлось бы, может быть, потерять сына; любила и мою молочную сестру и ради них, не ради меня послушалась голоса сердца и решилась спасти меня от последствий моего безумия. Разве это – преступление, граждане? Чтобы утешить тех, кто помог ей в тяжком горе, она приняла на себя мою вину, жестоко страдает за свою благородную ложь и готова принять смерть и даже то, что в десять тысяч раз хуже смерти. Но вы, граждане Франции, вы прежде всего стоите за благородство, правдивость и рыцарство мысли и чувства, вы не дозволите карать за благородное побуждение, как за тяжелое преступление. К вам, женщины Франции, обращаюсь я во имя вашего детства, юности и материнства! Примите эту девушку в свои объятия: она достойна этого более, чем кто-либо из героинь, которыми гордится Франция!

Деруледа слушали не прерывая, несмотря на вспыхнувшую среди черни ненависть, все сердца снова обратились к старому другу, магический голос которого ясно раздавался в большом неуютном зале суда. Если бы в этот момент судьба Жюльетты зависела только от толпы, она была бы единогласно оправдана.

Во время благородной речи Деруледа ни один мускул не дрогнул на лице Фукье-Тенвиля. Он сидел за своим пюпитром, опершись на руки подбородком, и смотрел куда-то вдаль с видом полного равнодушия, почти скуки. При последних словах речи он медленно поднялся с места и спросил:

– Так вы утверждаете, что гражданка Марни чистая и непорочная девушка, несправедливо обвиненная в безнравственности?

– Утверждаю, – громко и отчетливо ответил Дерулед.

– А вы все-таки имели обыкновение посещать спальню этой чистой и непорочной девушки, проживавшей под вашей кровлей?

– Это неправда!

– Если это неправда, гражданин Дерулед, каким же образом попали ваши предосудительные письма в ее спальню, а разорванный портфель оказался между ее платьями в чемодане?

– Это неправда!

– Министр юстиции, гражданин депутат Мерлен отвечает за то, что это правда.

– Да, это правда, – спокойно подтвердила Жюльетта.

Этот простой факт не был известен Деруледу: Анна Ми забыла упомянуть о нем. Дерулед не успел приготовить для него возражения или объяснения, так как в эту минуту раздался торжественный голос Тенвиля:

– Граждане! Вот как злоупотребляют вашим доверием! Господин Дерулед…

Но его голос затерялся среди поднявшихся гама и криков разъяренной черни. Все, что таилось животного, дикого в этой ужасной парижской черни, все это вылилось в одно безумное желание жестокой мести. Все повскакали со своих скамей и, прыгая друг через друга, давя упавших детей, устремились вперед – может быть, чтобы разорвать на клочки своего прежнего идола и его бледную возлюбленную. Женщины кричали, дети громко плакали, и национальным гвардейцам стоило большого труда сдержать этот дикий порыв ненависти. Напрасно председатель звонил, призывая очистить зал суда, – народ и не думал выходить.

– На фонарь изменников! На фонарь! Смерть Деруледу! На фонарь аристо!

И над всей этой ревущей толпой возвышался широкоплечий гигант Ленуар. Сначала его резкий, с провинциальным акцентом, голос как бы подстрекал толпу, но, когда ярость черни достигла своего апогея, Ленуар переменил тактику:

– Черт возьми! Да ведь это глупо! Мы гораздо лучше расправимся с изменниками, если выйдем из зала. Что вы на это скажете, граждане? – прокричал он, но ему пришлось несколько раз повторить свое предложение, прежде чем его услышали. – На улице свободнее, – продолжал он, – там по крайней мере не вмешиваются эти обезьяны – национальные гвардейцы. Тысяча чертей! – прибавил он, проталкиваясь к дверям сквозь толпу. – Пойду посмотрю, где стоит ближайший фонарь.

Все, как стадо баранов, потянулись за ним, громко крича:

– К ближайшему фонарю! К ближайшему фонарю!

Немногие остались посмотреть, чем закончится этот фарс.

Глава 9

Когда в зале суда воцарилась полная тишина, Деруледу было предложено оставить почетное место члена национального конвента и сесть позади подсудимых, между двумя национальными гвардейцами. С этого момента он обратился в преступника, обвиняемого в измене республике.

В зале царило гробовое молчание, только Тенвиль что-то поспешно шептал ближайшему чиновнику, и скрип гусиного пера, набрасывавшего его слова на бумагу, был единственным звуком, нарушавшим тягостную тишину. Оставшиеся в зале депутаты замерли в ожидании.

В несколько минут Фукье-Тенвиль, очевидно, успел пополнить и исправить два обвинительных акта. Теперь Жюльетта Марни обвинялась в сообщничестве с Деруледом, посягавшем на устои французской республики, в укрывательстве преступной переписки с узницей – бывшей королевой. Основываясь на этих обвинениях, Жюльетту спросили, может ли она что-нибудь сказать по этому поводу.

– Нет, – громко ответила она, – я молю Бога о спасении нашей королевы Марии Антуанетты и об уничтожении анархии и террора.

Эти слова, занесенные в «Протоколы революционного трибунала», были приняты как окончательное, неоспоримое доказательство виновности гражданки Марни, и ей был прочитан смертный приговор. Ее увели, а ее место на скамье подсудимых занял Поль Дерулед.

Спокойно слушал он длинный акт, еще накануне составленный Тенвилем – на всякий случай. Так как Дерулед сам обвинил себя в измене, то его даже не спросили, может ли он что-нибудь сказать в свое оправдание. За чтением акта последовал смертный приговор, после чего Поля Деруледа и Жюльетту де Марни под стражей вывели на улицу.

Их судили последними из всех обвиняемых этого дня. Арестантские каретки, развозившие осужденных по тюрьмам, были все в деле, а потому на долю Жюльетты и Деруледа досталась ветхая некрытая повозка. Было уже девять часов вечера. Слабо освещенные улицы Парижа имели жалкий вид: моросил дождь, и плохо вымощенные дороги представляли собою болота вязкой грязи. Толпы пьяной, озверелой черни тянулись вдоль Сены до Люксембургского дворца, превращенного в тюрьму, к которому и лежал путь осужденных.

Вдоль набережной, на столбах вроде виселиц, на расстоянии ста метров один от другого, на высоте семи-восьми футов от земли, висели чадившие масляные лампы. Одна из таких ламп была сброшена, и со столба спускалась веревка с петлей на конце.

Вокруг этих импровизированных виселиц толпились грязные, оборванные женщины. Мужчины нетерпеливо ходили взад и вперед, боясь прозевать добычу, не успев насытить свою месть. О, как они ненавидели теперь своего прежнего идола! Широкоплечий Ленуар занимал среди них первое место, он то кричал резким голосом на женщин, то подстрекал мужчин, стараясь возбудить народную ярость там, где она, казалось, готова была остыть.

Как только на улице показался Дерулед, свет от фонаря упал ему на лицо, и толпа узнала его. Снова раздались проклятия и крики:

– На фонарь! Вздернем изменника на фонарь!

Дерулед слегка вздрогнул, словно на него пахнуло холодом, затем спокойно сел в тележку рядом с Жюльеттой.

Коменданту Парижа Сантерру и конвою национальных гвардейцев с трудом удалось оттеснить толпу. Он приказал без всякой жалости пускать в дело оружие, а чтобы помешать Деруледу говорить с народом, барабанщикам было велено громко бить в барабаны. Но Деруледу было не до речей: стараясь защитить Жюльетту от холода и пронизывавшего дождя, он снял свой плащ и укутал ее.

Пока повозка ехала вдоль стены здания суда, гвардейцы довольно легко отстраняли ревущую толпу, когда же она выехала на открытое место, ее буквально осадили со всех сторон. Казалось, ничто не могло спасти осужденных от моментальной и ужасной смерти. Сам Сантерр растерялся. Послав в кавалерийские бараки за подкреплением, он со своим маленьким отрядом выбивался из сил, окружив тележку плотным кольцом солдат, – чернь могла каждую минуту прорвать это кольцо. Сантерр охотно предоставил бы народу расправиться самому с требуемой добычей, но твердо помнил данный ему приказ и потому ограждал осужденных.

В эту минуту кто-то почтительно прикоснулся к его руке. Позади него стоял национальный гвардеец, но не из его подчиненных, протягивавший руку со сложенным листом бумаги.

– От министра юстиции, – поспешно проговорил он, – граждане депутаты наблюдали за народным бунтом из зала суда: они советуют не терять ни минуты.

При свете фонаря Сантерр быстро пробежал бумагу.

– С вами еще двое? – спросил он.

– Да, гражданин, – ответил солдат, указывая куда-то вправо. – Гражданин министр сказал, что вы дадите мне еще двоих.

– Вы конвоируете преступников до самого Тампля, понимаете?

– Да, гражданин! Гражданин Мерлен дал мне все инструкции. Как только тележка доедет вот до тех ворот, можно будет воспользоваться темнотой, чтобы высадить преступников, затем они перейдут под мою охрану, а вы со своим отрядом окружите пустую тележку и будете дожидаться подкрепления, которое не замедлит подойти. Тогда вы направитесь к Люксембургской тюрьме. Этот маневр даст нам возможность беспрепятственно доставить осужденных в Тампль.

Солдат проговорил все это отчетливо и быстро, передавая устный приказ министра. Сантерру оставалось только повиноваться.

Благодаря густому туману маневр удался как нельзя лучше, и, когда тележка поравнялась с указанными воротами, Жюльетте и Деруледу было приказано поскорее сойти. Никто этого не заметил.

– Вперед, или, согласно приказу, я застрелю вас на месте! – прошептал грубый голос им на ухо.

Но они не думали сопротивляться. Прозябшая Жюльетта молча оперлась на руку Деруледа.

По приказу Сантерра подошли еще двое гвардейцев, и маленький конвой быстро зашагал, удаляясь от арены бунта.

Осужденные недоумевали: куда же их ведут? Может, в какую-нибудь отдаленную тюрьму, подальше от разъяренной черни? Оба они уже чувствовали близость смерти. До сих пор они не обменялись ни словом, ни вздохом, но рука Жюльетты доверчиво сжала руку Деруледа, и он понял все, что эта рука хотела дать понять ему. В один миг позабылось все, кроме этого прикосновения. Ни ожидания смерти, ни страха как не было. Настоящее стало прекрасным.

Дерулед уже не думал: «Она меня не любит, иначе не предала бы меня». Жюльетта же поняла, что он простил, и они шли рука об руку вперед, не спрашивая себя куда.

Им пришлось проходить мимо маленькой дрянной гостиницы «Кривая лошадь» – той самой, где останавливался сэр Перси Блейкни. Дерулед узнал ее и невольно подумал о своем друге.

– Стой! – внезапно раздалась громкая команда. Конвой остановился. В темноте брякнули ружья – уж не собираются ли стрелять?

– За мной, Дерулед! С вами Рыцарь Алого Первоцвета! – послышался возглас, а вслед за тем чья-то сильная рука сбросила и погасила соседний фонарь.

Дерулед и Жюльетта почувствовали, что их толкают в ближайшую дверь, тогда как голос сэра Перси раздавался еще на улице.

Послышался шум борьбы, сопровождавшейся здоровой английской бранью, благодаря которой Жюльетта и Дерулед поняли, в чем дело.

– Молодчина Тони! Черт возьми! Чисто сделано, Фоулкс!

Двое гвардейцев из отряда Сантерра лежали без движения на земле, а трое других связывали их веревками.

– Что, друг Дерулед? Вы не ожидали, что я привезу мадемуазель де Марни в такую проклятую нору? – И высокая широкоплечая фигура якобинского оратора, кровожадного гражданина Ленуара, предстала перед пораженными Жюльеттой и Деруледом. – Тысяча извинений, мадемуазель, что пришлось заставить вас пережить столько ужасов, но это был единственный способ спасти вас. Теперь вы среди друзей.

– Блейкни… – начал Дерулед.

– Тише! Не забывайте, что мы в Париже, и еще не известно, как из него выберемся. Клянусь всеми дьяволами, моему другу Тенвилю не очень-то понравится, что гражданин Ленуар натянул нос гражданам депутатам.

Все пошли в темную узкую комнату нижнего этажа.

Блейкни громко позвал Брогара, содержателя гостиницы.

– Где вы изволите скрываться? – обратился он к лебезившему перед ним Брогару, в карманах которого позвякивало английское золото. – Живо веревку для солдат! Внести их и влить им в глотки то, что я велел приготовить. Проклятие! Лучше бы с ними не связываться, но иначе этот дьявол Сантерр не поверил бы нам. Впрочем, большого вреда не будет от этого ни гвардейцам, ни нам.

Связанных внесли, и на улице водворилась полная тишина.

– Итак, друзья, сегодня мы должны выбраться из Парижа, – продолжал Блейкни, – или все угодим на гильотину.

Хотя сэр Перси говорил весело, но в его голосе звучала тревожная нотка, и его друзья, понимая, что опасность далеко не миновала, готовы были беспрекословно повиноваться ему. Лорд Энтони Дьюхерст, сэр Эндрю Фоулкс и лорд Гастингс великолепно исполнили свои роли. Лорд Гастингс сообщил приказ Сантерру, и все трое по команде сэра Перси обезоружили национальных гвардейцев.