Страшный суд. Пять рек жизни. Бог Х (сборник)

Над Гонолулу набрякла свинцовая туча. Сисин вышел в роскошный сад. Вокруг все угодливо благоухало и лезло в глаза. Гордость островитян, исполинские ананасы, торчали.

— Что привело вас сюда, в наши райские кущи? — с ласковой улыбкой спросил Джон Третий, косясь на тучу.

С холма город виден как на ладони. Перед грозой он стал ослепительно белым, как мытая шея.

— Вы не похожи на туриста.

Сисин слабо махнул рукой.

— Я прилетел вчера пополудни, — сощурился он. — Взял напрокат японскую машину. Вещи оставил в гостинице. Подошел к Тихому океану. Не раздеваясь, в чем был, в кроссовках, поплыл. Отдыхающие смотрели мне вслед, но не смеялись. — Сисин смолк. — У здешних берегов вода оказалась теплой.

Джон Третий слушал внимательно.

— Когда я отплыл достаточно далеко, — продолжал Сисин, — я оглянулся.

Страдая крупным и мятым лицом, задыхаясь, хозяин уселся с помощью палки в качалку. Здесь, на островах, он владел несметными угодьями, плодороднейшими долинами, горами с мягкими очертаниями, лесистыми склонами, стадами коров, коз, баранов, двумя вулканами, водопадами, родственниками, вассалами, прихлебателями, гибкими сопливыми мальчишками, собственным флагом и флотом. Казалось, даже гавайские радуги, величиной с полнеба, тоже принадлежат ему.

Потомок свободолюбивых туземных монархов, он посвятил всю жизнь воспеванию и ренессансу родного края. В своих былинах, легендах, стихах и поэмах, романах и повестях Джон Третий состязался в патриотизме не с кем иным, как сам с собою, упорно и вдохновенно, и победителем неизменно выходил его мягкий, красивый народ:

Сипы пальм у подножья вулкана! Скрипы сосен в моих волосах. Как двухдолларовая бумажка, Как прилив и отлив жаренных на вулкане подземных рыб, Я твой, АЛОХА!

Сев в качалку, Джон Третий проникновенно посмотрел на Сисина, словно желая удостовериться, что тот ему не мерещится.

— Тоска, — односложно и вместе с тем честно признался гость, вскинув голову.

— Вот как? — поднял брови старый поэт, пораженный честностью русского человека.

Сисин молчал, грустно глядя на притихший Гонолулу. Испуганные громким выстрелом Перуна, игрушечные машины бросились врассыпную с интерстейтского фриуэя.

После вечерней прогулки отворив свой номер в гостинице «Вайкики», выстроенной в стиле полинезийского вигвама возле изумрудного океана на прибрежном бульваре Ала-Моана, он был сражен. Комната утопала в цветах. В продолговатом бамбуковом футляре он нашел пахучую гирлянду. Тут же в восторге надел на шею. Бросился к зеркалу. «Милый Джон…» Так и заснул, с цветочной гирляндой на голой российской груди.

— Вы не похожи на туриста, — пробормотал Джон Третий.

Сисин слабо махнул рукой.

— Я прилетел вчера пополудни, — сощурился он. — Взял напрокат японскую машину. Вещи оставил в гостинице. Подошел к Тихому океану. Не раздеваясь, в чем был, в кроссовках, поплыл. Отдыхающие смотрели мне вслед, но не смеялись. — Сисин замолк. — У здешних берегов вода оказалась теплой.

Джон Третий внимательно слушал.

— Когда я отплыл достаточно далеко, — продолжал Сисин, — я оглянулся.

Чем Джон Третий кормил Сисина за обедом?

Бесчисленными дарами здешнего моря?

Нет, Джон Третий не сделал этого.

Кружевными блинами с черной икрой?

Ни в коем случае. Хотя, конечно, мог накормить и так.

— Загадывайте желание! — заорал Джон Третий, когда десять слуг внесли на вертеле какую-то тушу, капающую соком и кровью. — Клянусь памятью моей досточтимой матери, вы такого еще не едали!

— Кто это? — остолбенел Сисин, пристально вглядываясь в тушу.

За обедом, поплутав некоторое время среди сомнительной коллекции модных, крикливых книжных новинок, которая их обоих не удовлетворяла своей дешевой рыночной принадлежностью, они нежданно обнаружили родство душ в беседе о двух писателях, чьи имена были им бесконечно близки.

Конечно, Сисин как русский читал Льва Толстого в оригинале; Джон Третий — всего лишь в зыбких английских переводах. Однако Джон Третий прекрасно владел биографией, так что, случалось, Евгений вынужден был помалкивать, выслушивая как откровение некоторые подробности жизни в Ясной Поляне, которую славный гавайец описывал так, словно сам был ее скромным, но созерцательным участником. Когда же, несколько все-таки уязвленный, Евгений заговорил о работах Эйхенбаума, Джон Третий вынужден был признать, что слышит о них впервые, и бурно заинтересовался генезисом «Войны и мира».

Зато Пруста и тот и другой прочли по-французски и даже по этому поводу на какое-то время, в знак уважения к французской культуре, перешли на язык создателя Свана и продолжали бы так, если бы не появление служанки-филиппинки, которая, застыв у порога столовой, от нерешительности не могла сделать ни шага. Джон Третий ласково, хотя и не без раздражения, подбодрил ее по-английски, и разговор вновь перешел на язык американской демократии.

— Тоска, — односложно и вместе с тем честно признался гость, вскинув голову.

— Вот как? — поднял брови старый поэт, пораженный честностью русского человека.

Евгений молчал, наблюдая взволнованную природу. Наблюдая взволнованную природу, Евгений невольно вспомнил о том, что перепуганная женщина выделяет, как правило, довольно резкий запах. Возможно, неприятный запах призван остановить насилие, но все-таки он недостаточно резкий, не то что говно или труп, так что природа, хотя и осуждает насилие, однако не окончательно.

— Вы не похожи на туриста, — пробормотал Джон Третий.

Евгений слабо махнул рукой.

— Я прилетел вчера пополудни, — прищурился он. — Взял напрокат японскую машину. Оставил вещи в гостинице. Подошел к Тихому океану. Не раздеваясь, в чем был, поплыл. Отдыхающие смотрели мне вслед, но не смеялись. — Евгений замолк. — У здешних берегов вода оказалась теплой.

Джон Третий внимательно слушал.

— Когда я отплыл достаточно далеко, — продолжал Евгений, — я оглянулся.

Яхты, баркасы, шхуны, шлюпки, шаланды, полные фруктов открытого моря, пир оги туземцев, мещанские ботики, — одним словом, весь этот жалкий гражданский флот брал курс на рыболовецкий порт, спешил пришвартоваться в небытии. Зато в военном порту, небезызвестном Пирл-Харборе, шел бойкий обмен. Несмотря на ненастье, пропавших без вести героев меняли на клюшки для игры в гольф. Японцы все ж таки превратили Гавайи в свой японский спортзал.

Над Гонолулу набрякло. Стайкой над аэродромом кружат серебристые лайнеры, в нетерпении ожидая приглашения на посадку. Лишь один океан, распростершийся до горизонта, держится невозмутимо, хотя и насупленно.

— Вы не похожи на туриста, — пробормотал Джон Третий.

В общем, хуй знает что — остались разрозненные магнитофонные пленки — Сисин сопит, пьет, взволнован, запиши, спрячь, втягивает меня, я обещал, но не смог, он писал рапорты, какие-то несвязные записи, он позвонил: приезжай на дачу — мы с ним давно не виделись — прошлись по вечернему лесу — долго не гасло майское светило — он остановился перед березой — вид у него был несвежий — сказал в задумчивости: красивое дерево — я спросил: что? — он сказал: в лесу хорошо дышится — не знаю, где ложь, где правда, где бред — я пытался что-то оформить, но что тут оформишь? — возглавь новую мировую религию! — это я-то? — с моей репутацией?! — а Блаженный Августин? — при чем тут Августин? — возглавь! — кто вы, ребята? — из какого небесного КГБ? — целый час тащил рыбу — она попалась на егоспиннинг — короткие поздравления с удачей — тащи! — его привязали ремнем к креслу на корме — шумел-стрекотал мотор — кричали что-то дико по-английски — от головокружения он позабыл английский язык — бледно улыбался — я справлюсь — я справлюсь — рыба была далеко — он крутил — он то отпускал — отпускай! — то крутил — он чувствовал большой вес рыбы — они носились по океану — проклял все на свете — но они завидовали ему — он хотел быть на высоте — в кресле — вдруг рыба показалась за кормой — казалось, ей не будет конца — она была такая огромная, что все рты открыли — даже самые бывалые — Сисин ничего не понимал в рыбной ловле — прибежал капитан — Сисин боялся, что рыба вырвет его из кресла, уволочет за собой и сожрет — у рыбы был длинный-предлинный нос — она могла пронзить Сисина насквозь — и очень сосредоточенные глаза — капитан сбегал куда-то вниз — Сисин думал: за пивом — ему не хотелось пива — его укачало — перед глазами прыгали кровавые мальчики — он думал — сейчас буду блевать — всё! — развлечение переходило в муку — волны шли одна за другой — где-то на горизонте противно качались Гавайские острова — не хотелось никакой рыбы — рыба всплыла за кормой — огромная торпеда с нежно-сиреневыми боками — племянник Джона, друг племянника, подруга капитана и сам капитан посмотрели на Сисина, как на неумелого бога — Сисин ободрал себе руки в кровь — кровь затекла под ногти — зеленую курортную рубаху хоть отжимай — капитан сбегал за пистолетом — он выстрелил раз — но ничего не случилось — во второй он попал — океан за кормой стал кровавым — винт разгонял пенящуюся кровь — они схватили гарпуны — долго возились — выволокли — рыба еле-еле поместилась на борту — Сисин, отстегнув ремень, ушел подальше от рыбы — его мутило от ее запаха — вцепившись в борт, он судорожно дышал — вернулись вечером — в порту при помощи лебедки племянник Джона, друг племянника и сам капитан подвесили рыбу на крюк — она болталась, как на виселице — Сисина поставили возле — подруга капитана сфотографировала — он вышел на поляроидной карточке смущенным — подоспели японские туристы — захотели сняться с рыбой и с Сисиным — пожали ему руку — поздравляли — он выглядел растерянным победителем — Джон Третий выслушал молча — наутро явился корреспондент «Гонолулу адвертайзер» с фотографом — фотограф был туземец — мы покажем вам, как притесняется туземный народ — мы покажем вам, что едим и пьем — что поем — как поем — Сисин похвастался рыбой — японцы снимали его возле порта, где рыбу подвесили на крюке — Сисин выловил — Сисин поехал в аквариум — там была какая-то помесь дельфина с китом — она прыгала — все смотрели, как она высоко прыгает — пока Сисин смотрел на помесь и удивлялся, у него сперли вещи — ловко выбили замок багажника — Сисин пожаловался газетчику — заголовок гласил: — несмотря на то что его обокрали, русский автор в восторге от островов — на этот раз Джон был немногословен — возьмете мой вертолет — сказал он — как вы переносите вертолет? — никогда не летал — Сисина куда-то уволокли на вертолете — пропеллером вперед — они утомительно, шумно и долго летели — тут место жертвоприношений — юношей резали, как ягнят — дополнительно Сисину подарили шляпу с яркими птичьими перьями — его повели осмотреть местный музей — директор музея, тоже Aloha man, с мягкой душой записного островитянина, показал ему множество птичьих перьев не только в основной экспозиции, но даже в запасниках — among the birds [45]— директор встал в танцевальную позу, прижал кончики указательных пальцев к кончикам больших пальцев, остальные — оттопырил и обольстительно взмахнул руками — were the mamo, which produced darkish yellow feathers, and the ’i’iwi, which provided the main source of red feathers [46]— но если ’o’uпохожи, строго говоря, на наших воробьев, перекрашенных в желтый цвет, то ’i’iwiи особенно ’akialoa, клюв которых загнут вниз и похож на косу, которой русский мужик исстари косит сочные прибрежные луговины, привели Сисина в полный восторг — я читал, что вас обокрали — сказал директор, прихватив Сисина за талию — а про рыбу ничего не написали — пожаловался Сисин, деликатно отстраняясь — мне пора — он направился к выходу — директор не отставал — the history’s first recorder observations of Hawaiian featherwork were made in January 1778 by Captain James Cook [47]— ну, всё-всё! — любезно сказал Сисин — он ускорил шаги — директор за ним — нагоняя: — draped in their ’ahu’ulaand mahiole [48]— пошел ты на хуй! — не выдержал русский путешественник — он выбежал, придерживая на голове шляпу с птичьими перьями — его высадили на острове жертвоприношений — в кустах топтались дикие павлины — с хвостами и без хвостов — ничего себе — сказал русский путешественник — в жертву приносили молоденьких юношей — для очистки совести — спасения племени — они пробирались сквозь джунгли — какова здесь экологическая ситуация? — здесь у нас плантации ананасов — у нас самые сладкие ананасы в мире — ананасы росли в разные стороны — некоторые были зеленые, тонкие, очень длинные — и радуги — радуг было не меньше, чем павлинов — Сисина полюбил начальник туземцев — все показал — накормил лепешками из местного корнеплода — это наше национальное блюдо — что с вами? — дайте запить! — прошептал Сисин — Сисина все узнавали на острове — сочувствовали, что обокрали — его подтолкнули к маленькой машине и сказали: гоу! [49]— дальше езжай один — Сисин снял шляпу с мягкими желто-красно-коричневыми птичьими перьями, бросил на заднее сиденье и завел мотор — неловко вправил передачу, глянул испуганно — тронулся в гору — дорога круто шла вверх — сначала по ее краям беспорядочно, как лопухи, росли банановые пальмы — между ними летали бабочки величиной в детскую рубашку — Сисин догадался, что это вулкан — бананы резко кончились — его обступил влажный лес с дикими короткими криками птиц — дорога сузилась, превратилась в проселочную, с неровным покрытием — не защищенную со стороны пропасти — камни то и дело вылетали из-под колес и летели в пустоту — частые повороты на 180 градусов — машина мучительно ревела на первой скорости — его беспокоила надежность тормозов, которую он никак не мог проверить — незаметно для себя он въехал в тучу — хлынул дождь — все покрылось мраком и слизью, как будто он въехал внутрь жабы — брошу ее и пойду назад пешком — решил Сисин, зажигая фары — фары не помогали — дождь усилился, перешел в ливень — сырая ветка с шершавыми листьями неласково погладила его по щеке — Сисин отпрянул — неловко закрутил окно, оставив щель — лобовое стекло запотело — он размазывал влагу по стеклу — как включить подогрев? — он карабкался вверх — время от времени давил лягушек маленькими колесами малолитражки — не могли дать получше машины — ни черта не видно! — все-таки это малоприятная вещь: давить лягушек маленькими колесами — а если прокол? — суки — кто тут еще может быть? — тигры? обезьяны? — раздался непонятный шум — Сисин вслушался в звук, готовый ко всякой гадости — а если кто едет вниз? — не разъедемся — водопад, что ли? — предположил сообразительный вспотевший Сисин — ответа не последовало — с исчезновением непонятного шума дорога стала более пологой — казалось, скоро будет перевал — с бурой каменной стены стекала вода — стояли, пузырясь, лужи — сильно пахло чем-то природным, вроде серы — ничего не видно — сильно пахло — в тумане он нащупал развилку — никаких знаков — он поехал направо — сам не зная почему — дорога стала совсем узкой, с деревянными кольями по бокам — страшно было представить себе, чт отам, за кольями — Сисин вдруг выехал на маленькую площадку — впереди стояли колья — дорога оборвалась — Сисин оглянулся в густом тумане — слабый ветер шевелил его массами — когда они чуть раздвинулись, Сисин с ужасом увидел какую-то непонятную конструкцию — он смотрел на длинные металлические палки, торчащие в небо — может, это и есть Отец? — подумал в смертельной панике Сисин — может, в этом его непонятная сила? — он вытер пот и стал ждать, что произойдет — все равно, дальше ехать некуда — металлическая конструкция безмолвствовала, только слегка гудела — поздороваться? — в конце концов, я, по идее, моложе — с этими палками?! — а если это не палки? — а если Онуже обиделся за палки? — откуда мне знать? — редкие птицы дико вскрикивали, пугая и без того обезумевшего путешественника — разорались! — прошло минут десять — а может, пятнадцать — может, это громоотвод? — клочья тумана драматически шевелились — или нет? — по-моему, все-таки громоотвод — сам ты громоотвод! — нет, в самом деле! — мудак! — Сисин стал медленно разворачиваться, испытывая необычный прилив сил, стараясь не свалиться — тяжелые капли падали с огромных листьев — дорога уверенно пошла вниз — раздавив еще с десяток лягушек, Сисин выехал из-под тучи — хорошо еще, что тамне было молнии — наконец, с другой стороны вулкана снова замелькали пальмы — правда, не банановые — облака ушли наверх и принялись величественно кривляться в небе — все-таки в тропиках естьчто-то грустное — подумал Сисин, победивший туман и вулкан — на прибрежной высокой пальме было прибито: TOPLESS IS ILLEGAL [50]— Сисин снова обрадовался за Америку — все-таки она мне ближе — пусть и дура! — рыхлых женщин третьего мира с сердечными лицами — с толстыми неповоротливыми губами — дальше был берег — Сисин увидел диких коз в глухих расселинах скал, как Робинзон Крузо — они паслись — по ночам с гор к океану спускались толпы призраков — их было несметное количество — к ним давно привыкли и не замечали — они спускались, как лавина — возможно, где-то здесь были Судные место и день — посреди ананасов — неподалеку был вулкан — он извергался таким образом, что у берега вечно жарилась рыба — это считалось чудом — один из островов был частным — туда никого не пускали — говорили, кто-то из Новой Зеландии приобрел — а оказалось вот оно что — иди — даже начальник не пошел — который все показал, объяснил — поели ананасов — иди — Сисин вытер губы, пошел по берегу — на Гавайях не жарко — не душно — на берегу сидел человек и смотрел в океан — разговор зашел по-английски — Отецговорил с ближневосточным акцентом — звучащим достаточно простонародно — what do you wait for? [51]— сказал он вместо приветствия — Сисину показалось, что тот раздражен — что с нервами неважно — я тебя перепутал с громоотводом! — сказал Сисин, чтобы Отец развеселился — в духе разговорного пинг-понга — которым таквладела Сара — в сущности, они с Отцомбыли почти однолетки — с каким громоотводом? — не понял тот — там, наверху — Сисин кивнул на вулкан — может, ты бросишь улыбаться своими очаровательнымиулыбками?! — Сисин сразу посерьезнел — он не то чтобы обиделся, но ему было неприятно — это верно, что я твой сын? — строго, с почтением спросил он — Отец промолчал — потом он снова закричал: — чего же ты ждешь?! — Сисин не думал, что тот будет кричать — тот сидел в длинном белом балдахоне, расставив ноги — Сисин невольно увидел рыжий веснушчатый хуй с яйцами — и перевел взгляд — кого он мне напоминает? — какого-то педераста с зачесанными назад волосами — черными, зачесанными назад волосами — которого я встретил где? — где? — в какой стране? — в каком-то колледже — в каком? — он ничего не мог вспомнить — Сисин сказал: — ну, я не знаю — жалко все-таки — они тебе надоели? — они мне надоели — я им надоел — Сисин сказал: — ну, ты же, кажется, ради них — мог бы предугадать — ничего я не мог предугадать! — закричал тот — ничего себе — подумал Сисин — да ведь это Восток — как плохо ведут себя нервы в жарком климате — хотя на Гавайях не жарко — чего ты хочешь от меня? — сам решай! — закричал тот — у тебя, что ли, нет своей головы на плечах?! — Сисин сказал: — есть — но как же я могу? — нужен индивидуальный отбор — потом разберемся! — когда потом? — когда все кончится! — на хуй их всех!!! — Сисин сказал: — я как-то иначе себе все представлял — дурак! — всякие гадости пишешь! — Сисин сказал: — извини — но ничего другого не пишется — ты не лучше их! — ну, чего ты разорался? — рассердился Сисин — в общем, поступай, как знаешь — оставь меня в покое! — как Ирма — она всегда говорила визгливо: оставь меня в покое— а как же с бессмертием? — какое еще бессмертие! выродки! ублюдки! сволота! — Сисин сказал: — ну, не все — все! все козлы! — такое злое лицо — ну как я это сделаю? — без тебя сделается — скажи даи всё — что всё? — не захотел понять Сисин — расправимся, как с динозаврами — вдруг оживился Христос — комета уже на подлете — пять миллиардовтонн — Сисин нервно посмотрел в небо — небо было невинно — при столкновении с Землей в районе Мадагаскара выделится энергия, равная взрыву трехсот миллионов водородных бомб — кора планеты расколется — произойдет извержение магмы — выброс в атмосферу испарившейся земной коры — вулканического пепла и прочей дряни — заполыхает глобальный пожар — пойдут кислотные дожди — на Земле — зажмурился Христос — наступит долгая, ядовитая, безжизненная ночь — ну, это слишком! — помолчав, сказал Сисин — в конце концов, люди не динозавры — да что ты знаешь про динозавров?! — презрительно сказал Христос — вот это были богатыри! — на месте оторванных зубов у них немедленно отрастали новые! — он откупорил банку кока-колы, как будто рванул кольцо гранаты, и принялся жадно, захлебываясь, пить — это хорошая реклама кока-колы! — одобрительно сказал Сисин — а все же потоп погуманнее — прибавил он — без пожаров и кислотных дождей — смоет всех и — конец! — комета эффективнее — сказал Христос — все кончится за минуту, а так будут долго барахтаться — он хрустнул пустой банкой, отшвырнул ее и задумался — океан принялся лизать банку — идея потопа мне ближе — не сдавался Сисин — да и разрушений меньше — все следы человеческой деятельности должны быть уничтожены — строго сказал Христос — надо исходить из этого — в твоем варианте погибнет все живое, не только человек — сказал Сисин — все остальные, безгрешные твари — да? об этом я не подумал! — признался Христос — ладно, пусть пойдет вода — какая вода? — ну, потоп! ты понял меня? — я тебя вот такпонял! — Сисин оттопырил большой палец правой руки — Христос в первый раз улыбнулся — вот и хорошо — ё — несмело вымолвил Сисин — ё — подхватил Христос — ё-ё — ё! — крикнул Сисин — ё — вместе крикнули — ё! — ё! — ёёёёё! — ё? — ёёёёё — ё! — ё— ё? — ёёёёё — ё! — в знак примирения Христос достал из-под себя дудку и заиграл что-то восточное — такое заунывно восточноеСисин в молодости ловил, не желая того, на средних волнах своей желто-черной «Спидолы» в Крыму, когда по вечерам мазался кремом от солнечных ожогов — уже безнадежно обгорев — ночью тело жутко горело — Отец стряхнул дудку, из которой вылетели, как стайка солнечных зайчиков, слюни, и заиграл что-то более грозное — ну как? — поинтересовался он мнением сына — по-моему, здорово — сказал Сисин — по-моему, очень сильно — тот протянул ему дудку, еще раз стряхнув ее, словно градусник — на! — я не умею — сказал Сисин — у меня нет музыкального слуха — совсем нет — добавил он — мама всегда переживала — я тоже временами фальшивлю — развеселился Христос — на радостях они поцеловались — Сисин задумался — говорят, здесь, на островах, туземцы съели капитана Кука — очень может быть — рассеянно сказал Отец — как, ты не знаешь? — понятия не имею! — сказал И. X. — ты, случайно, не голубой? — спросил Сисин, покосившись на папин пах — я всякий — с достоинством ответил палестинец, подняв на Сисина черно-коричневые глаза — помолчали — посмотрели на океан — может, купнемся? — предложил Отец — что-то не очень хочется — сказал Сисин — а тебе хочется? — я уже сегодня купался — с маской плавал? — спросил Сисин — я такие рыбы видел! — просиял И. X. — желтые, лиловые, красные! — с маской интересно — сказал Сисин — очень! — согласился Отец — кстати, ценный совет — блеснул он глазами — чтобы маска не запотевала, нужно поплевать на стекло с внутренней стороны и тщательно размазать пальцем — что ты говоришь! — жаль, я раньше не знал! — по-хорошему огорчился Сисин — я всегда плавал с запотевшей маской в Крыму — кроме того — поделился он воспоминанием — пинг-понговый шарик пропускал воду — который в трубке, что ли? — перебил его Христос — ну да, но все равно было хорошо — помолчав, Сисин добавил: — я, пожалуй, пойду — давай — сказал Отец — они обнялись — я всякий! — от И. X. шло какое-то удивительное тепло — неземное — ё! — Сисин сразу поверил — он побрел по берегу назад — через километр увидел людей — на всякий случай они поп адали на колени — не надо — слабо запротестовал Сисин — отвезите меня в гостиницу — я буду думать — они подхватили его — на руках внесли в вертолет — Сисин с царской тоской смотрел сверху на зеленые острова — кусая ногти — мои ногти нетленны — бесконечно подумал он — мои заусеницы практически предвечны — здесь удивительные цветы и цвета — мой дорогой неземной Папа.

Жуков. Жуков. Жуков. Жуков был писатель, акробат фразы.

Сисин как-то сказал ему по этому поводу:

— Ты опоздал родиться. Мир уже описан. Вырождайся.

В конце концов оказалось, что Жуков эмигрировал — сомнения долго терзали его — а вдруг меня тожеза это накажут? — пугливо озирался он, поднимаясь по лестнице в свой берлинский пансион на Бляйбтройштрассе — причем накажут с какой-нибудь особой подковыркой — зачем сюда понаехали маляры? — в белых одеждах ангелов-карателей — я все вижу — мрачные турецкие морды с подбитым глазом — чего они меня разглядывают? — может быть, они собрались меня мочить? — он погладил бороду, приобретшую благообразные, европейские очертания — а если пронесет? — мелкая страсть к сочинительству временами брала верх — а пошли они все у трубу! — хорошо пахнут под вечер берлинские липы — он налетел на лестнице на седовласую парочку — те зашипели какие-то немецкие проклятия — сэнкью! — невпопад выпалил Жуков — те снова зашипели, непонятно что — невыносимые берлинские старики и старухи — он разбогател на романе о Сисине — Жуков убил Сисина во имя спасения человечества — американцы отравлены ценностями среднего класса — эти ценности держат их в тисках похуже российской духовной цензуры — роман уязвим с точки зрения американского рынка — думал Жуков, работая над романом — хочу ли я написать бестселлер? — пишу роман о Сисине, но это больше, чем роман — это роман о спасении человечества, предпринятом гуманистом — Сисин добавил в глубокой задумчивости:

— Что остается от писателя? Три фразы. Шагреневая кожа. Красота спасет мир. Между нами нет менструации.

— А от других что остается? — злобно-ласковым голосом поинтересовался Жуков.

Сисина подловили странные силы — они объявили ему, что он сын Иисуса Христа — на вопрос, каким образом, слепец заорал: — потому что ты, человек, дурак! — он сидел в углу комнаты на шатком табурете — маленький мясницкий человек в бесполезных очках — люди помешали ему стать мыслителем века — думал Сисин, попивая чай за большим овальным столом — над столом свешивалась допотопная лампа с оранжевым абажуром — планы Божественного мироуправления не дано знать человеку — старые «Roi а Paris» пробили час ночи — час мясницких заговорщиков — конечно, с точки зрения логики решить этот вопрос невозможно — Сисин его и не решал — ему нужно было лишь дать команду — если ты веришь, то любое действие Бога признаешь как полезное в смысле любви — если человечество отпадает от Бога, то спасти его можно, только уничтожив — в какой-то степени это антиамериканское сочинение — Жуков глядел на мокрый ночной Берлин — но не потому, что оно прорусское или проевропейское — может быть, оно антибогобоязненное? — задавался вопросом Жуков — Жуков понял, что загоняет себя в западню — зачем звонить в милицию с заявлением: я спас человечество? — не лучше ли скрываться и писать? — сначала написать, а после уже сознаться — я пошутил! я соврал! — взмолился Сисин, не выдержав пыток — Жуков, миленький, я соврал — не верю! — возопил Жуков со слезами на глазах — как я могу тебя убить, если я тебя люблю! — но я не смею иначе! — дай мне еще пожить! — раздался выстрел — Сисин пополз — судьба швыряла в него комьями жирной земли без устали, без — думал он — без цели, или тут был свой замысел — только какой? — сначала он безобразно жрал, пил пиво и ходил до изнеможения по музеям — конечно, думал Жуков как автор романа (этот роман написал Жуков), однако используя записи разговоров с Сисиным (иногда ему хотелось назвать его Соковым или Роговым или еще как — даже не столько потому, чтобы тот жил в трех лицах, совсем не нужно, а потому, что некоторые темы удобнее описывать с перестановкой фамилий, и читателю придется справиться с этой трудностью, уходящей в археологию жуковского романа, а если нет — хуй с читателем) — не продиктован ли роман завистью? — это исповедь Жукова — это признание: я убил — он улизнул на самолете на следующее утро после убийства во Францию — меняя страны и города, скрываясь от страха, он пишет роман — он ждет не осуждения, а сочувствия — против мракобесия Сисина — Жуков-спаситель — Иуду тоже выставляли спасителем, если усомниться в самом Христе — но Жуков не Иуда — Сисин его унизил, выбрав ему Софью из свального греха, как из колоды карт, и это тоже не способствует нежным дружеским чувствам — на франко-итальянской границе — на вершине холма нахлобученной шапкой расположилась живописная итальянская деревня — на центральной площади — кафе, особенно оживленное по воскресеньям, телефон-автомат, незабываемый вид на снежные горы — цепь их неровных вершин напоминает зубья испорченной пилы — кадки с цветами, продовольственный, совсем не дешевый магазин, старая мэрия красного цвета, ларек с газетами, однозвездочная, но вполне опрятная гостиница, с чертовски тесной лестницей, ведущей на второй этаж — чуть поодаль, если спуститься по узкой каменной улице — над ней, как флаги, полощется белье — мимо почты — желтая барочная церковь, каких немало в Италии — в солнечное воскресное утро, после окончания службы, Жуков зашел в храм — он мелко, пугливо перекрестился и остался у двери — когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел сначала мраморные колонны, зачем-то обернутые коврами — вдали, в чистой перспективе колонн и соломенных скамеек, он заметил одинокую фигуру, стоящую на коленях перед алтарем — долго, в задумчивости смотрел он на Ирму, не смея приблизиться — бог весть, какие мысли посетили его в тот час — крупные капли пота текли у него по лицу — Сруль и Цыпа — прошептал он — он увиделКрокодила с Бормотухой, идущих за закрытым гробом Ирмы с бумажными розовыми цветами в руках и на голове — несмазанный ваганьковский катафалк, с заплетающимися колесами, страшно скрипел — наконец Ирма поднялась с колен и, прихрамывая, побрела к выходу — она прошла мимо Жукова, не заметив его — обдав скромным запахом бедной стареющей женщины — мы, кажется, одногодки — Аполлон вышел за ней на площадь, зажмурился от яркого весеннего солнца и в нерешительности окликнул ее — она обернулась и посмотрела на Жукова, как на незнакомого человека — вы — ты — не узнаешь меня? — спросил Жуков — она перешла в католичество — так ей было покойней — они сели в кафе — она почти чтоосвободилась от Сисина — к пропаже Сисина она отнеслась безучастно — у меня здесь есть свой маленький садик — в нем цветут нарциссы — есть хурма — но хурму она не любит — хотя местные люди делают из хурмы хороший мармелад — к себе домой она Жукова не пригласила — в кафе я почти не бываю — не люблю тратить попусту деньги — потом этот шум — но на жизнь мне хватает — спасибо, не жалуюсь — Жуков заказал два двойных «эспрессо» — а как ты попала сюда? — потупился Жуков — так вышло — ответила Ирма — до моря отсюда недалеко, но с холма я не спускаюсь — во-первых, у меня нет машины, а автобус, набитый орущими школьниками с ранцами, идет в город всего два раза в день — во-вторых, не тянет — жалко только, что нет птиц — редкая птица залетает сюда к нам, на холм — Жукову снова стало не по себе — в самом деле, в такой солнечный день птицы должныщебетать — что же это за холм без щебета? — он с подозрением посмотрел на плешивого бармена за стойкой, слишком живо разговаривающего по телефону — нет, телефона у меня нет — перехватила Ирма его взгляд — он мне не нужен — зато есть телевизор — вчера я видела — она робко подняла на Жукова глаза — замечательный фильм — ты смотрел? — она принялась прилежно пересказывать сюжет английского фильма — там прелестно играют дети — особенно мальчик! — можно стрельнуть у тебя сигарету? — Жуков кинулся со всей пачкой — она затянулась — почему они с Сисиным разошлись? — Ирма затянулась — он глумился над моей верой! — знала ли она, что ее муж выдавал себяза сына Иисуса Христа?

Что???

Он был самым неверующим человеком, которого я встретила в жизни.

Жуков затрясся от беззвучного нервного смеха. Перед ним в веселом воскресном кафе среди сборщиков оливок, мясников, деревенских дурочек, группы электриков и фотографий футболистов сидела, хмуро попивая двойной «эспрессо», абсолютная фигура самоотрицания.

Жуков был сыном простого уральского шофера — однажды в городском нескучном саду Жуков-старший увидел двух гипсовых девушек — в городе, где все знали друг друга по имени — где был свой мясокомбинат — вокруг города росли в изобилии сладкие ягоды — отечественная и древнегреческая, обнявшись — на фоне мясокомбината — одна в купальном костюме, с натянутыми на пупок трусами — другая в тунике — дружно шли в ногу — он стоял перед ними в неизгладимом изумлении — он назвал первенца Аполлоном — первенец умер от дизентерии — родился новый мальчик — он и его Аполлоном — тот, словно шутя над отцом, снова умер, от заражения крови — тогда шофер, настояв на своем, родил третьего сына — фотографиями неосуществившихся младенцев были завешаны стены спальни — третий выжил и стал писателем Аполлоном Жуковым — но тут стали быстро вымирать жуковские родители — рос сиротой, поскольку шофер замерз на перевале, когда мальчику было четыре года — мать Жукова — Екатерина — тоже не долго мучилась — в детстве Жуков любил бросаться подушками-думочками — однажды думочка попала в мать — матери вскоре не стало — Аполлон бежал в Москву — первый год спал исключительно на полу — но не любил принимать решения — медлил — он пер и сомневался, как всякий интеллигент в первом поколении — фигура разомкнутая — он не был большим философом (поэтому боялся, что книга получится несколько глуповатой, ну это не страшно), однако догадывался, что крайности сходятся — это будет свирепый роман — таясь, мечтал Жуков — покруче любого авангардизма — там что: мелкая, локальная игра стилей — здесь другое — совсем крутое — смертоносное — я приеду к его жене после смерти Сисина — Сисин умер! — монолог жены — он был самый неверующий — он — нет — Ирма плачет — она все-таки любила Сисина — это поражает Жукова — такая мразь, а любимая — судорожные, неврастенические объятия — жена и Сисин: как протекала ваша постель? — постель почти не протекала — она извелась — она жаловалась Сисину на недостаток еголаски и спермы, поступающей в нее — в последнее время Сисин полюбил Америку — если бы у Америки была жопа, я бы ее выебал — Жуков скривился, вспомнив собственный случай — Жуков нервничал — неужели эта маленькая женщина с маленькими запросами — Ирма любила все маленькое — машины мориски — конфеты ириски — крохотные чашечки крепкого кофе — была жена великого Сисина — избранника Божьего? — его, в сущности, первой любовью — если не единственной — и кому какое дело, что они лаялись? что она стала желтой и сморщенной, как черепаха? — ее остановившийся взгляд пугал мужа, соседей, прохожих — насмотрелась видео — без нее Сисин не понял бы золотой серединымира — а там глядишь — воскресение — с вознесением — как поведет себя Сисин после смерти? — you are a fucking Russian cock sucker [52]— shut up, you, cunt [53]— только однажды американский брат так обозвал Сару, выйдя из себя — станешь еще более знаменитым, найдешь себе еще большую знаменитость — ревновала Сара — Сисин втайне от нее называл ее: — моя Сайра — в аэропорту Кеннеди бешеные негры загоняли русских в «Аэрофлот», как в газовую камеру — лететь в продавленных тесных креслах, трясясь и вибрируя, в отчизну — я заговорил с загонщиком по-английски, стремясь выделиться из обезумевшей толпы — помню его презрительный взгляд — потом, уже в Шереметьево, таможенники гоняли вьетнамцев, один из них хотел держаться с достоинством — я был тот же вьетнамец — все было непоправимо — иностранные газеты кричали о нем как о новом Фрейде — как о гении, остановившем процесс малодушной либерализации психоанализа — в лице того же Фромма — его слушали со смесью любопытства и брезгливости — был ли Сисин, как и Гитлер, некрофилом? — спрашивала Крокодил в своем остром некрологе — на подлете к Парижу группа казахов, выпив водки, принялась что есть силы раскачивать самолет Ту-154 — Сисин не вмешивался — никто не пострадал — самолет успешно сел со второй попытки — гуляя по залам музея д’Орсей, Сисин обратил внимание на маленькую боннаровскую женщину, лежащую таким образом, что на первом планеу нее была пизда — а в набросках Матисса? — в своей везучести он продвинулся настолько вперед, что вскоре впал, как в немилость, в полное одиночество — Рыжий Крокодил, напоследок определила Манька — мастерица прозвищ — Ирма тоже — все они мастерицы — Манька хвалилась интуицией, как секретным оружием — ночью звонила Сара — они с Сисиным проговорили с полчаса по-французски — хихикая — хохоча — это по делу — убежденно сказал Сисин Маньке — Манька надулась, ходила бешеная — ему сильно понравилось, что она задета за живое — она думала: на всю жизнь он ее полюбил — иногда ее лицо приобретало тяжелые очертания — от немецкого пива у него разросся живот: сутулый, с выпирающим животом он был тоже неадекватенсвоему образу и отвратителен — даже Бормотуха заметила: у тебя живот вырос — зачем ты это? — ведь ты для меня идеал! — все-таки Анджей ее потрогал — почему-то это предательство Анджея его сладко волновало — ему самому хотелось быть на его месте — включения были совершенно предсонные, необязательные (с точки зрения дневной нравственности разума), тревожные — звучали невозможные команды — залезть на дерево! — снизить цены на двадцать процентов! — как будто звонили по телефону, и он прислушивался к чужим разговорам — хватит! баста! — доносились обрывки голосов — гулял ветер — переутомился — он был противен самому себе — в конце концов, что такое Бог как не свободная, несвязанная энергия, она поистине может все сотворить, и мы, маленькие, нестойкие сгустки, молясь, мы заряжаемся этой энергией, в меру наших маленьких сил мы рисуем великие образы, и если ошибаемся коллективно, то не потому, что намеренно, а просто глупы, рассредоточены, отвлечены, малы и вялы, то есть все-таки малые сгустки — во всяком случае, как водится, все было переистолковано с той неизменной примесью тупости, которая свойственна — тем не менее положения Века Пиздыбыли незамысловаты, и нет ничего проще, чем прочесть книгу правильно, но даже это не удалось, так что же требовать от евангелистов! — нет, степень непонимания тоже может обрести свою формулу в зависимости и, насколько больше измерений существует в том, что познается — но все-таки можно о чем-то догадываться, копить энергию, главное, не наглеть, тут скромность, застенчивость, терпение, тихий голос — и не стоит постоянно отчаиваться, вообще постоянное отчаяние — дурной вкус — солнце послеполуденное, деревья весенние, одуванчики — не все так плохо — грузный, оплывший, перекуренный, с животом — но книгу поняли неверно — ее идея, как все удачное, основывалась на наблюдении — и если раньше собирательный образ художника бродил вокруг смысла, украшая его открытыми плечами, то сползание вниз, перенос центра Вселенной в хотяще-желанноелоно было не просто шалостью-дерзостью, это было спуском энергии — дойти до упора, до ручки — но терялось напряжение жизни — за одним покровом скрывался другой — складки не только скрывали, они сохраняли, тепло оставалось в складках — теперь острова в океане облеплены голыми немцами — желания соединились с возможностями — жижа людская — ВП — он определил век — тем самым случайно прославился — прошло немного времени — ему повсюду стала мерещиться она-она — она-онаего преследовала — щерилась — доставала — он стал ее побаиваться — она-онаразмножалась — двоилась — троилась — расползалась по миру — сгущалась — затекала в сознание — выворачивалась наизнанку — она-онапринимала национальные формы — диковинные окраски — дальновидные очертания — она-онамешала развитию его аскетического дара — требуя внимания к себе как к единственной, соборной героине — Сисин всерьез подумывал, чтобы дать ей бой — влюбиться илиоскопиться — в сущности, это сводилось к одному и тому же — но сколько раз Сисин от нее ни уезжал, он забывал Маньку напрочь до следующего раза — он только увеличивал накал слов, чтобы держать ее в порядке — подруги уважали Маню за это пристрастие, но говорили хором, что ничего не получится — он не думал о ней до тех пор, пока она не собралась уйти — сестрички — помню Сарину шейку в Вене — от ее шейки можно было разрыдаться — утром сбежала из дешевого номера — любительница горячих точек тянулась в Москву — не поработать ли год в Третьем Риме? — Сисин отговаривал — как всем молодым западным женщинам, ей жутко хотелось проехаться по Транссибу — Сисин не советовал — наконец, она переехала в beau quartier [54]— она сидела в большой парижской квартире на ковре, подложив под себя большую пеструю подушку, расставив ноги, и ковырялась в фотоаппарате — во всяком случае — сказала Сара — война очень фотогенична — в ее ванной был целый лес карликовых деревьев — Сисину особенно нравился японский клен — половина из них была жива — из ванны, во время купания, был виден СанСюльпис — мыло пахло горьким миндалем — а что? — тряхнула светлыми волосами и посмотрела на Сисина — дирижируя себе пальцем, произнесла: — ухи — уши— терпеливо поправил Сисин — я тебя лублу — люблю, идиотка — поправил Сисин — люблю— голосом механической куклы сказала Сара и рассмеялась — цо ме! цо ме! мосла к! — возопил Сисин громким голосом — Сара терпеливо протерла его лоб тряпкой с уксусом — хватит со мной говорить по-русски, не выдержал он, ты теряешь свое Я — он знал, что потерей своего Я можно напугать любого западного человека, от студента до президента — плевать я хотела на свое Я! — Сисин влюбленно смотрел на нее — зачем ты уехала из Америки? — она пожала плечами — тридцатилетняя — детей не будет — в своем родном Нью-Йорке она работала в журнале — где-то высоко над ней витал Фил с чертами дегенеративного величия — неужели он, в самом деле, собрал лучшую в мире коллекцию сталинских книг? — спросила она — по-моему, да — сказал Сисин — он собрался еще купить московское собрание подарков Сталину — Сара в восхищении захлопала в ладоши — американо-хорватско-еврейско-ирландско-польско-итальянская — давай его разоблачим! — не смей! — сказал Сисин — он жалел, что она не бережет свое тело — во всех саунах она первая — во всех морях — она уже позабыла, что у нее есть тело — нельзя так много раздеваться! — в Нью-Йорке она складывала вещи в чемодан — девальвация — считал Сисин — глядя в ее сладкую промежность — в ее хитрое, перемещающееся очко— его тем временем разрывали на части — вообще: — ни одного пронзительного впечатления — какие-то кусочки — Воркута прислушивается к себе под Чикаго — гостиница в Довилле была отвратительно дорогой, с видом — Сара любила почтовую роскошь — заехали в Шартр — два часа ночи — походили вокруг собора — я внушал ей что-то неясное, поскольку сам плохо знал, о соборе как смешении стилей — она неожиданно громко перднула — я замер от неожиданности — чуть нервно она сказала: ну и что дальше? — тогда я сказал о хвостиках— мне казалось, в ней просыпается четвертое измерение — наговорил кучу лишнего и не к месту — впрочем, это было уже в Париже, за последним ужином, когда Сисин предсказал ей пожизненное несчастье — ужин у нее в квартире — получерныйжрал все подряд, а его подруга обижалась, что бы он ни сказал — Сисин узнал свои собственные семейные радости — Сару несло — разговор шел о броненосцах, на которых ее брат охотится в Техасе — Сисин соблазнял получерногосвоей ладно скроенной историей — своим полусносным французским, который то улучшался, то ухудшался, в зависимости от обстоятельств — даже пересоблазнил — он вовремя понял, что выгодно быть из России — кончили в американском баре неподалеку от Опера — здесь был придуман в двадцатые годы коктейль «Блади Мэри» — сообщил получерный— принялись пить «Блади Мэри» с сельдереем — Сара ушла с подругой, чтобы не мешать, да и подальше от сплетни — получерныйстал звать его к себе домой на диванчик — перестарался — грозил все испортить — мог обидеть — едва увильнул — в Нормандии он показал на улицу Мориса Тореза — кто это? — в шутку спросил — Сара не знала — прилетела красивая — он позвонил приятелю из «Бостон глоб» — поужинали вместе в «Савойе» — приятель из бывших дворян — складно рассказал о русской деревне, об усадьбе прадеда — разбазарено, расхищено, предано — сочетая русскую достоверность с американской доступностью — Сара пришла в восторг от русского идиотизма — Россия лучше, чем Бразилия! — здесь все, ну, совсем все иначе! — он повел ее в Кремль — они ходили по храмам-холодильникам — их рассмешили доверчивые, неуклюжие иконостасы — Сисин чихал и сморкался — потом спохватился — где мойнимб? — где мойвенчик-бубенчик?! — потрогал в недоумении голову — Сара купила русскую шапку из кролика — она жила в небоскребе на Котельнической набережной — Россия напоминает мне мое детство — сказала Сара, глядя на розовую Москву-реку — он отвез ее на дачу — приближалось Рождество — они шли по заснеженным дорожкам — какая у тебя неудобная, продавленная кровать! — подмосковные люди глазели на Сару — на ее расписную нью-йоркскую шаль — она выпадала из местной жизни — борясь с отвращением, Сисин решил на ней жениться — вот только съезжу по Транссибирской магистрали! — Сисин отговаривал — скучно — ничего не видно — одни елки — плохо кормят — отравишься — они пошли в ресторан — подвыпившие сисинские дружки, бывшие конспираторы и совсем новые люди: мускулистые, муксусные парубки с серьгами в ушах — неотличимые от девушек, безгрудые, в тонких чулках телесного цвета, с сиреневой губной помадой — строили планы по созданию своегожурнала — Сара купила им две большие бутылки водки — дружки оценили Сару — они попытались говорить с ней по-английски — вошел Ломоносов — он собирался отбыть в Америку писать диссертацию — Сисин обнялся с Ломоносовым — я буду вашим американским корреспондентом! — дело несколько осложнялось тем, что Ломоносов недавно влюбился — возьми ее с собой — посоветовал Сисин — это чудо-девушка— сказал Ломоносов — я с ума схожу! — я заберу ее когда-нибудь с собой — Сисин не придал этому никакого значения: — у тебя каждаядевушка — чудо — Сисин чувствовал себя покровителем — это он помог Ломоносову поехать в Америку, связавшись с Валентином — Валентин ворчал: — вы что, Сисин, с намисотрудничать собрались? — но сделал — Ломоносову выдали паспорт — подожди, куда вы спешите, я покажу тебе чудо-девушку! ты увидишь! — где же она? — она в туалете — в другой раз — сказал Сисин — нам надо идти — Сара шла по заснеженной тропинке — я хочу остаться в России — мне тут нравится — у вас всё вверх ногами — вы такие дураки! — я решила не ехать по магистрали — я решила поехать на Кавказ — посмотреть войну — ты что, давно не видела трупы, которые разлагаются на солнце? — зачем тебе Кавказ? — хочется — Сисин пожал плечами — Сара, выйди за меня замуж — what? [55]— Сара не верила — ты врешь, как все русские! — страна обманщиков — вечное логово лжи! — не вру — ну, тогда я быстро приеду — давай поженимся в православной церкви! я люблю попов в золотом! — я некрещеный — сказал Сисин — но, хочешь, давай! — я не буду уничтожать ни людей, ни зверей — я не буду обижать приблудных кошек, срущих в моем подъезде — я лучше буду с Сайрой — Сайра, я буду с тобой! — на следующий день она улетела — сначала она звонила — но связь была хреновая — она все удивлялась: — a very bad line [56]— треск и хрюканье — потом позвонил приятель из «Бостон глоб» — ты ничего не знаешь о Саре? — знаю! — сказал благодушный жених — она на Кавказе — ее обыскались — сказал приятель — она пропала без вести — потом привезли ее тело — в тесном спецморге для иностранцев жутко воняло — воняли кафельные стены, столы, подоконники, двери, ручки дверей — вонял ухмыляющийся обслуживающий персонал — Сисин давился в носовой платок — почерневшие гниющие куски с оттопыренным пятнистым задом — анус с шишечками пророс слезоточивой орхидеей — в углу на полу был сложен, как puzzle [57], утопленник-негр — Сисин втянул воздух в свои большие волосатые ноздри — сладкий трупный запах все больше и больше будоражил его — голова кружилась — он забалдел — запах манил его, как детство, в которое ему уже не вернуться — запах щемил душу воспоминаниями о прошлых жизнях — стремительное вторжение крепкого и томного аромата напрягло его мужские соски — он погрузился в симфонию коморской ванили, сандала, кардамона, фенола и ладана из Сомали — кто-то сбросил ему с самолета охапку желтых цветов — ему понравилось — ему не хотелось уходить — ему хотелось, чтобы весь мир, от Анкориджа до Бомбея, пахнул так мощно, терпко, непоправимо, фимиамно — ухи— он крепко взял чернявого препаратора за лямку фартука: — тебя как звать? — зачем тебе? ну, Сергей — Серег, слышь? постой, продай мне ее ухо илимизинец — я тебе, бля, продам! — ну чего ты? мне ж на память! — строго сказал Сисин — охуел, что ли? она же американка! — Сисин назвал сумму — локон— лаконично сказал препаратор — ухо — не уступил Сисин — значит, так: не морочь мне голову! — сказал препаратор — ухо — Сисин показал новую сумму на пальцах — ой, бля, ну, ты мне надоел! — поморщился препаратор — Сисин ушел довольный, с ухом в тряпочке — Сарин оператор — англичанин-дурак — позвал его на Кутузовский посмотреть последнее танго Сары — он тоже влюбился в Сару — они все влюблялись в Сару и в конце ужина говорили: — Сара, мне хочется сказать тебе что-то важное— Сара деликатно уклонялась от объяснений — ей нужно было непременно узнать о правах человека — с этой целью она направилась в милицию — где встретилась с начальником местной милиции — человеком с совсем низким лбом — она сказала влюбленному в нее оператору, что она, либералка и пацифистка, должна улыбаться этой горилле ради того, чтобы получше узнать, как соблюдаются здесь права человека — а тот был многодетным кавказским чудовищем и больше ничем — последнее танго Сары — перед этим Клайв предложил Сисину выпить — Сисин выпил — они сидели, как двойники — влюбленные в одну Сару — хотя Сисин был влюблен дольше и успешнее лохматого Клайва — и все хотел каким-то образом это показать — ухо Сары горело у него в кармане — но он знал: ухо — не аргумент — Клайв включил телевизор — она танцевала с капитаном милиции — дело было в ресторане — или в гостях — Клайв, который снимал, сам не понимал, где находится — капитан ее подталкивал в комнату — она его подталкивала к людям — у нее было испуганное лицо — она делала оператору знаки — маленькие, милые европейские знаки — Клайв сказал, что к ее смерти это не имеет никакого отношения.

Мексиканцы сидели на корточках в ожидании ночи, чтобы нелегально перейти границу — Сисин приехал в калифорнийский райцентр в середине пустыни, поделенный на две части, как когда-то Берлин — нестерпимо хотелось в Мексику — он подошел к парочке американских пограничников — туда, в страну кактусных визионеров, можно было уйти свободно — через турникет — но обратно они сидели и проверяли — проп устите меня назад? — я только на полчаса — они посмотрели его удивительный паспорт и сказали — идите, пожалуйста — делайте, что хотите — он побежал в Мексику — сразу наткнулся на старую женщину, которая стирала белье, низко склонившись к корыту — как это бывает только в России — шесть шагов от границы — вокруг валялись ржавые машины, бутылки, бумага — было очень грязно — ему захотелось обратно, домой, в Калифорнию — поглядев на старую мексиканку, он направился в Америку — каково было его удивление, когда, войдя в дверь, ведущую в Америку, он увидел, что пришло начальство — Сисин хотел незаметно прошмыгнуть мимо него, как совок — издали улыбаясь знакомой парочке — но начальство вмиг поняло, что Сисин лукавит — ваши документы! — а какие у Сисина документы? — кроме его удивительного паспорта с однократной американской визой — тот, главный, в форменной шляпе, говорит: — вам нельзя в Америку — Сисин понял, что дело плохо — он понял, что не имеет права горячиться — во всяком случае, он понял, что ему не надо говорить, что он сын Иисуса Христа — он сказал: — я работаю в Лос-Анджелесе гостевым профессором — читаю лекции на основании своей книги — писатель? — вроде бы как писатель — главный даже расстроился — щит! [58]— сказал главный, писателей мы вообще не пускаем — оставайтесь в Мексике — идите в свое консульство за консультацией — Сисин совсем оробел — какое в пустыне российское консульство? — я же просто турист — посмотреть — я договорился с вашими коллегами — вон с ними — главный поглядел на коллег — парочка сидела с непроницаемыми лицами — Сисин им жалобно улыбнулся — те не ответили взаимностью — те просто искусно делали вид, что видят его первый раз в жизни — Сисин понял, что он остается в Мексике — без денег — без визовой поддержки — совок-совком — в самом центре пустыни — он струсил — он очень терпеливо сказал главному — я не знаю, как быть — помогите мне вернуться в Л. А. — я снимаю дом у вдовы в Вествуде — она врач — у нее большая практика — две дочери — но они в Сан-Франциско — она дала мне свой автомобиль — я приехал сюда — у меня с той стороны автомобиль — с американской — вы понимаете? — я просто вышел прогуляться — автомобильпонравился главному намного больше писателя— а где документы на автомобиль? — в автомобиле — смиренно сказал Сисин, чувствуя, что ветер удачи сноваподул в его сторону — главный выпрямился, сказал: — я не имею права запрещать вам свободу передвижения — проходите! — Сисин бегом побежал обратно в Америку — он обнял автомобиль вдовы — это была самая счастливая минута его жизни — но сначала он побывал в Нью-Йорке, где встретился с Берманом — мой друг Берман также подлежит немедленной ликвидации как лицо совершенно бессмысленное, утратившее первоначальные представления о религии, увлекшееся сначала гнозисом, а затем и вовсе переметнувшееся на Восток в слепой надежде припасть к нирване — писал Сисин в своем секретном докладе — это не вызывает у меня никакого сомнения, хотя как лицо еврейской национальности он, пожалуй, заслуживал бы отсрочки— Берман мрачно угостил его не только ужином в китайском ресторане, но, предварительно поколебавшись, и собственной японкой с христианским именем — раздвинув ей ягодицы, Сисин обнаружил солнце страны восходящего солнца — Сисин снова подумал: кво вадис? — надо выскочить из мясорубки, да, но как и куда? — из Сан-Франциско позвонил Маньке — телефон не отвечал — где ее черти носят? — не сидится ей дома — где шляется? — словно она не хотела заокенского прорыва, крупного перелома пространства — опять наплывала большая она-она— она танцевала в ванне, по колено в минеральной воде — уселись на кухне в большом доме — пили вино — заедали оранжевым сыром — по утрам писавший книгу о том, как жить без цели, Кевин не выдержал, раззевался, отправился спать — она-онатанцевала в ванне, рыжая и загорелая — знак Калифорнии, вылезающий из ванны — она-онатанцевала для него, массажистка, и он думал, что вот — совсем другая жизнь, другое все— обнявшись с обеими бывшиминемками, отрекшимися от своей образцовой страны — достаточно прожить с фарфоровой свинкой неделю, получая от нее инструкции, как себя вести и чего не делать — чтобы понять, что за радость такая — Germania— у-у-у! — в их душах тлеют угольки Освенцима — как мы с тобой хорошо проводим время — у-у-у! — как нам весело — у-у-у! — как тут воняет — дарлинг, что это?! — у меня такой чувствительный нос — в конце концов, в Страсбурге мы ели дымящийся окорок — вот съешь его и тоже станешь хрюшкой — завтра полетишь в Париж — вокруг (уважительно) бизнесмены — а ты хрю! хрю! — она расхохоталась — хрю! хрю! хрю! — Сисин сдержанно усмехнулся — вот видишь, как нам с тобой весело! — что подсказывает тебе твое маленькое сердечко? — я тебе еще нравлюсь? — в ванной не было света — она заметалась — да ты не закрывайся! — она высунулась — с искаженным гримасой лицом — я срать хочу! — а-а-а! — паучок снова полз по занавеске — пиздец любви — метаморфоза — Сисин цепко поймал его двумя пальцами и с удовольствием раздавил — одной дурой меньше! — подумал Евгений Романович, споласкивая руки — а что, если? — он содрогнулся, нагнувшись над раковиной — может быть, Манька тоже большая, усатая она-она? — издали похожая на слепня на вымени? — в Ирме было много немецкого — он зашагал под звездами в ночные ванны, где вторая немка спросила, не будет ли она помехой — нет — когда пар разошелся, возник при свечах высокий американский призрак — он стоял с махровым полотенцем через плечо и виновато смотрел на нас — он куда-то скользнул в сторону, растворился, явился снова, уже в очках — присмотрелся — мы тоже к нему присмотрелись — он выставил вперед свой член, глядя сквозь вспотевшие очки — обрезанный — большая новость — они все в Америке обрезанные — махало кадило — ВАЛЕНТИН, это вы, что ли? — прошептал Евгений Романович — какими судьбами? — почему вы такой высокий — и — и обрезанный? — Валентин стал тихонечко дрочиться на нас, бросая ласковые взгляды — он так был трогателен, так беззащитен в своем онанизме, что хотелось его подбодрить — с собой, однако, брать не хотелось — а вторая, черненькая, хихикала: хи-хи-хи— онанист со стоном спустил— Валентин внимательно протер член, словно хрупкий оптический прибор, пожелал нам have a nice night [59], удалился — и она сказала Сисину, гладя его лицо: you are beautiful [60], и он сказал: нет, это ты! ты! — женщина — это не игрушка — это святое что-то — тихая, неземная, она-онастояла возле кухни — на следующее утро они едва шли по горной дороге — навстречу им пробежал Кевин — при чем тут перевод на многие языки вашей неразумной книги? — она-онаочень долго и очень жалобно говорила ему по-английски — на что-то жаловалась — ее произношение было настолько неясным, что Сисин не понял ни слова — он только кивал — возле волн, при брызгах и солнце, при том, что он страшно не выспался, она-онапрочла ему длинный буддийский гимн — из океана быстро вышел мокрый Кевин — шет чот цунт, чот чот шет шет цунт цунт цунт-цунт цунт цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунт-цунтцунт-цунт-цунт-цун— и я сказал: я могу идти к Папе только через слово, иначе никак — я не могу идти непрофессионально — такая вот незадача — однако в раю каждый день бросаюсь в библиотеку, чтобы со слезой почитать в газете о щепотке свобод для нашего медлительного, негордого народа — во Владимире, на повороте, почтальон простоял — встречая на майском ветру меня плюсамериканскую литературно-художественную пару — два, три, шесть часов подряд — верный разносчик телеграмм — поднялись к нему домой — по лестнице, пахнущей дощатыми сенями сисинской дачи в детстве — ни с чем не сравнимый полууютный запах — мы перед тем поели, радуясь осуществлению общей поездки — которую запрограммировали на коннектикутской вилле с точностью до дня полтора года назад — нас ждал обед, и американцы невежливо отказались от еды и выпивки, и я должен был жрать и пить и нахваливать — там в салате был лук, я не могу, потом все время он лез мне в нос — у меня расстроился желудок — вонючка ерзал в кресле — он был в основном теоретик — сидела невероятная владимирская переводчица, получившая за свои скудные сведения первый международный гонорар в виде пяти долларов — в комнату заглянули дети почтальона, чтобы увидеть американцев — мальчик и девочка — Сисин погладил их по застенчивым головам — как вас, ребяточки-козляточки, зовут? — Петя — а тебя, голубушка? — как? Маша? — замечательно! — отодвинули стулья — мать села за пианино — долго оправляла юбку — и раз! — Петя пустился вприсядку, неожиданно далеко выбрасывая ноги — Маша закружилась в толстых колготках на одном месте — американцы друг за другом сходили в уборную — пусть себе ходят, сколько хотят — добродушничал почтальон — у нас там целая пачка туалетной бумаги — хватит на всех — слив на цепочке с деревянной ручкой, крупные капли на потрескавшейся зеленой краске трубы — деревянный, натурального желтоватого цвета стульчак на низеньком унитазе — нарезанная бумажка в темно-синей сумочке с красной вышивкой, с бусинкой-брусничкой — Сисин п исал, косясь на родное — американцев отправили спать в Суздаль, отдохнуть с дороги — договорились встретиться утром — чтобы гулять весь день по Суздалю — ну, а теперь разговор по душам — почтальон позвал интеллигенцию — интеллигенция набросилась на салат — почтальон в рюкзаке заботливо принес двенадцать бутылок водки и одну — коньяка — на случай, если гость захочет коньяка — Сисин расчувствовался — он заговорил о духовном возрождении родины — о том, что нельзя слепо подражать иностранцам — об особой роли Владимирщины уже в совсем недалеком будущем — мы пили водку до утра — вы хорошие — отрыгивая луком, говорил на рассвете Сисин — я понимаю, почему вы патриоты — еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить — я не хочу вас убивать — зачем же нас убивать? — улыбались владимирцы — на слезинке ребенка дом не выссстроишь— объяснил почтальон — переводчица показала матерчатые куклы собственного изготовления — попа и работника его Балду — краснощекую Анну Каренину — собаку Баскервилей — чертовскиталантливо — прослезился Сисин — братались — договорились дружить — через неделю в местной газете опубликовали теплую заметку, как Сисин посетил древний город — on notait la présence de Jacques Podda, chef de corps des sapeurs-pompiers volontaires — М. Bouvard, président des parents d’elèves — М. Millo, président de la societé de chasse [61]— etc — ты лучше, чем мы думали — говорили владимирцы — мы думали: ты сноб и говно, а ты свой парень — с трудом чокнулись — давай на посошок — задымили папиросы — я иду приготовить место вам — с озабоченным видом говорил Сисин — а куда я иду, вы знаете, и путь знаете — за окном вставало солнце — Сисин стягивал с переводчицы свитер в перекуренной комнате с размазанным по полу салатом с горошком — родина богата салатом с горошком — она отбивалась, как только умеют отбиваться русские женщины — она боролась с собой и с ним одновременно — а ведь мы с тобой знакомы — сказала она, ослабляя сопротивление — ты помнишь? — они так устали биться над каждой частью ее туалета, что когда дело дошло до лифчика и выпорхнули груди, любовники упали, изможденные, на кровать и заснули мертвецким сном — ровно через пять минут явился интуристовский шофер — Сисин сквозь сон прогнал его пить чай на кухне — шофер пил чай вприкуску и говорил с женой почтальона о том, что небольшая война нам не помешает — с кем же ты воевать надумал? — певучим голосом спросила почтальонша — шофер уехал на полдня за бензином — американцы были озадачены — они в одиночестве болтались по Суздалю — хочешь, возьми попа илиАнну Каренину — да ну, что ты! — возьми-возьми! — ну, тогда я — Анну Каренину — я сейчас сварю тебе кофе — босыми ногами побежала на кухню — ремень валялся на полу — я подобрал его — Манька сидела возмущенная — ну, что же — сказал я — мы с вонючкой уходим — я не вонючка — сказал Никифор — я человек! — большая разница! — заметил Сисин — пошли! — нет, подождите — задумалась Манька — ладно, наказывай — снимай джинсы — распорядился Сисин — она сняла — осталась в белых слабеньких трусиках неделька— с красной каемочкой — многократно стиранных — висевших на многих батареях — как бедны (украдкой вздохнул он) наши девочки — и натянула зеленый свитер до колен — она считала, что ей идет зеленый цвет — она говорила, что любит деревья — входная расшатанная дверь ее квартиры закрывалась на палочку — они останавливались на прогулке, держась за руки, чтобы полюбоваться дубами, березами, липами — реже вязами и каштанами — каштан все-таки редкий гость Подмосковья — а платаны вовсе не растут — в народе их тем не менее называют бесстыдница— у нее всегда были мокрые ладошки — в основном лиственными породами — свитер тоже снимай, Муся! — Маньке не нравилось, когда Сисин звал ее Муся— чтобы досадить Сисину, когда Сисин делал не то— например, опаздывал на свидание — Манька звала его котик — котикбыл последним предупреждением — крыксабыл положительный полюс — за котикомначиналась ссора — Манька довольно покорно сняла свитер, пропустив Мусюмимо ушей — она была смуглой и загорелой — пусть смотрят! — она легла на живот — шаловливо не показав никому грудей — лежала, выгнув спину, как на пляже — Сисин встал, подошел к ней поближе — Никифор замер — снимай трусы! — приказал Сисин — вонючка задохнулся — так, весело сказала Манька, с этого места, пожалуйста, поподробней! — да ну тебя! — боясь рассмеяться, покачал головой Сисин — перестань! не смеши меня! — у вонючки обмякли губы — ну, снимай-снимай! — Сисин слегка подергал за резинку трусов — никогда! — откликнулась Манька-пионерка — как же я буду пороть тебя в трусах? — это твои проблемы — сказала Манька, обезьянничая — Сисин пожал плечами и сильно ударил Маньку кулаком в лицо — Манька отлетела в сторону — Сисин рванул трусы — из них выскочила черная пизда — вид у нее был неприбранный, обезумевший — пизда так и бросилась вонючке в глаза — он встал и снова сел, пораженный ее красотой — Сисин схватил ремень и что было силы стегнул ремнем по толстой ляжке — Манька взвыла от боли — она попыталась сопротивляться — но удар в лицо, кажется, совершенно сбил ее с толку — она испугалась — ляг на живот! — приказал Сисин — кому сказал!!! — она повиновалась — Сисин ударил ремнем по попе — выступил горячий красный рубец — больно! — взвизгнула Манька — Сисин только усмехнулся — знаю! — он стал беспощадно ее пороть — она издавала екающиезвуки — он развернул ее и нанес чудовищный удар пряжкой между ног — взвыв, она схватилась руками за пизду — Сисин стеганул по рукам — по лицу — по грудям — Манька запрыгала, как будто ее пытали электрошоком — Никифор в кресле захорошел — от него сильно запахло козлом — Женька! миленький! — дергалась Манька — Сисин порол с вдохновением — теперь он хлестал Маньку по животу, по ногам — он развернул ее жопой к вонючке и решительно показал ему весь ее промежный красно-коричневый срам — на, смотри!!! — Никифор, вывернув шею, смотрел — нравится? — да — тихо, как схимник, промолвил вонючка — ну, так возьми ее — это принадлежит всем! — Манька крупно подрагивала крупом — еби ее! — вонючка вскочил, с готовностью спустил брюки и пестрые, небоевые трусы — со своей косичкой он выглядел на редкость прогрессивно — Манька хотела было возра зить — но Сисин подскочил, снова ударил ее в лицо — так надо! — заорал он — молчи! — свекольный, скользкий хуй Никифора с длинной соплей на конце полетел навстречу растерзанной дыре — он напрягся и неожиданно разрядился в руках молодого порнографа — обляпав Манькину жопу — говнюк! — поморщился Сисин — он поймал вонючку за горло, хотел швырнуть его в кресло, но передумал — вылижи ей жопу! — скомандовал он — быстро! — Никифор, захлебываясь собственной спермой, быстро принялся лизать — Сисин смотрел на это неприязненными глазами — лижи-лижи — ну, и вонючая у тебя сперма! — запах спермы завис тяжело — давай! — ты же любишь ее! — не отрываясь, Никифор кивал — он кивал — оторвался, сказал: ХОРОШО — и снова лизал — хуй у него снова стал свекольного цвета — Сисину почему-то это не понравилось — он схватил вонючку за свекольный отросток и резко дернул — вонючка перестал лизать — я что-то не такделаю, Евгений Романович? — он виновато поглядел на Сисина — да нет, это я просто так — сказал Евгений Романович, забавляясь горячим отростком — Манька стонала во весь голос — Сисин принялся с новой силой стегать ее по спине, безжалостно дроча недоучку — в жопу! суй ей в жопу! — заорал Евгений Романович — Никифор, привстав на цыпочки, выполнял команду — больно! — вдруг басом сказала Манька — в ответ соседка за стеной заиграла на фортепьяно Шопена — она всегда играла, начиная с семи часов — в мирное время, лежа на Манькином диванчике, они злобно слушали дуру — опиши мне ее — просил Сисин — Манька задумывалась — она не умела художественно описывать людей — часы на кухне прокукарекали семь раз — Шопен разрастался — бо-б о— бо-б омне! — схватившись руками за попку, запричитала Манечка — шире жопу! — рявкнул Евгений Романович — аналь! да аналь ты ее! бля! веселей! — Манечке бо-б оочень! — пискнула Манька — она обернулась к Сисину избитым лицом — он даже не поверил — глаз был совершенно ранен — Манька была похожа на кубистическую блядь — вонючка, вот тут уж совсем некстати, опять кончил — он вынул изговнявшийся отросток — струйка жидкого кала потекла у Маньки по правой ноге — Сисин с омерзением оттолкнул Никифора в кресло — Манька бросилась Сисину на шею — Женька, миленький, не бей меня больше — пожалуйста — бормотала она — я люблю тебя— она никогда до этого не говорила ему о своей любви — она стеснялась — и потом, она боялась, что, если скажет, то как ей жить дальше? — непонятно, как жить — она будет во власти Сисина — израненное тело, капающее говном, обвивалось вокруг Сисина — Сисин умилился — в носу у него защипало — он упал на Маньку, и они так немного полежали — тихо — потом он погладил ей волосы и спросил недоверчиво: — правда, любишь? — глаз ее был чудовищен — да— сказала Манька, с любовью глядя на Сисина — незаметно они принялись нежно трахаться — вонючка тоже с умилением смотрел на них, понимая или скорее догадываясь, что до этого жил неверно и слишком погано судил о людях — он спохватился — на цыпочках пошел вон, путаясь в штанах — на пороге с чистым восторгом посмотрел на сросшиеся жопы своих кумиров — на их волосатое счастье — с тихим скрипом прикрыл дверь — в коридоре не выдержал, разрыдался — вдруг он понял, что у русско-еврейской культуры нет в России большого будущего — закончился целый период — ну, а теперь давай есть арбуз — сказал Сисин Маньке, когда Никифор ушел.

Я предтеча новой религии, которая родится из старого бормотания — американцы в одиночестве сожрали глазами Суздаль — полячка имела какие-то психологические проблемы, затем и приехала в рай, кажется, муж ее бросил, несмотря на большую мягкую грудь — Гражина — я пробовал ее обнять — судьба открывала все новые коридоры — она не обнималась, то есть обнималась, прося только о чулости [62]— мой смысл, мое назначение, испробовав все, сказать, что мир существует mostly [63]по недоразумению — клуб не работает — танцев нет — трусы велено снять — в трусах не танцуют — mostly Mozart — Россия не для счастья — сучит ногами по ошибке — помрет, не обидно — развалится, тоже неплохо — однако я все думаю — своим несосредоточенным мозгом, своим бессмысленным умом — откуда это? — откуда пошло? — от ледовитых, переродившихся родителей? — на день рождения я подарил отцу карточку «American express» — научил ею пользоваться в финском магазине «Stockmann» — у него от волнения дрожали руки — карточка падала на пол — он никак не мог поставить подпись в нужном месте — он всю жизнь воевал с Западом — продавщицы глядели с подозрением — Роману Родионовичу казалось, что его сейчас арестуют — нет, он лучше, чем сам о себе думает, Сисин выше свалившегося на него успеха, своей шарлатанской книги — почему он нарушает, готов нарушать, почему на мир смотрит, как на представление, от которого скушно, зевает, ничто не в радость, приелось, и Россия не в радость, надоела, старая курва, почему он такой, не другой, а? — куда пойти покаяться? — Берман принял меня неохотно — поехали, только быстро — он любил приказывать, давить — подозревал всех, кроме себя — я знал, это залог будущей катастрофы, но не вмешивался — мой интерес к нему любопытнее его спасения — он пощупал мне пульс, сказал со значением: — еще поживешь — он всегда со значением: — то буддист, то оккультист, а квартиру, говорит, продам: дороговато — только сначала я думал: а может, отправиться спать? — летел из Парижа, не то чтобы устал, но все-таки шесть часов разница — уже по-парижски утро, Сара идет на работу, и смята постель — еще теплая, я только что выпрыгнул — мне плевать, мне весело, я устал как собака — хватай такси, твердо так, даже с некоторой обидой — я в такси, по Бродвею, смешно, приехал — после летел на самолете через все эти штаты-штаты и думал: — будет помнить с благодарностью — вся жизнь пройдет, будет помнить, это сильнее крахмальной двуспальной постели — в середине вечера вдруг объявляет: — I am a bad girl! [64]— мы нежно осудили ее, поцокав языками — японское вранье — она сама поняла, что вранье — открыли шампанское, вспомнили прошлое, по-английски, из уважения к японке — японка рада, устала, дали передохнуть — мы с ней долго трахаемся, но не кончаем — Берман гладил ее по головке, сидя в позе лотоса — зачем кончать? — экономим энергию — он встал и вышел в уборную — тебе не кажется, что у него трудный характер? — спросила молодая японская женщина — он какой-то негибкий — я пожал плечами — ради него я переехала в Нью-Йорк — я оживился — новизна, вот что полезно — страна восходящего солнца — она ласково провела мне по хую, прощаясь навсегда — мы перемигнулись — она засмеялась — вы чего? — удивился Берман, входя — пошли в китайский ресторан, там никого не было, есть мне не хотелось — устал — катаются на роликах — воскресенье — звуки Нью-Йорка — невидимый сосед играет на большой трубе — пожарные сирены — звонит телефон — телефон! — лениво кричу я Берману — нет! — отвечает он мне — развеваются занавеси — звонит телефон — что значит нет? — это не телефон — Берман начинает рыдать от хохота — это попугай — он научился звонить телефоном — я не верю — звонит телефон — Берман открывает клетку, хватает волнистого попугайчика в руку, кричит в его синее тельце — алло! алло! — попугай перестает звонить — алло! — кричит Берман — здравствуй, сокровище! я принял решение! мы разводимся! — Берман вешает трубку — он стряхивает с ладони перья на пол — теплынь — я выхожу на балкон — они лежат на Риверсайде, подставив спины солнцу — самолет на веревке тащит по морскому небу за собой надпись — love your mother! [65]

Мы похожи — на конференции я высказался — идет дебилизация — у нас Сталин — Ленин вырезали интеллигенцию — мы стали овцами — вас вовсе не понадобилось резать — одобрительно гоготнула аспирантка с Ямайки — эмалевые лица арабов — арабы горячо и лукаво долго жали потом мне руку — в Мейне — краю омаров — Евгений Романович затосковал по России, несильно, пресыщенно, равнодушно, по живым глазам, разговорам, по елкам, что ли, по свежим щам — Россия представилась: с северными закатами, розовыми, с длинными облаками — в Бар Харбор приехали к вечеру — по скрипучим доскам шли в номер — открыли окно — поглядели на залив — через комариную сетку — плескалась вода — меня выгнали с работы — поздравляю — настучали за общение с тобой — он думал об американском доносительстве — все быстро забывалось — история доноса забылась тут же, не было, чем связать — она не прошла детектор лжи — прикрепили проводки — стали задавать вопросы — к чему проводки прикрепили? — она ожидала не этого вопроса — Воркуте казалось, что Сисин, узнав о детекторе, шепнет ей в ухо: marry me [66]— она медленно развивалась — по Флориде ходила высокая, в шляпе с широкими полями — marry me — входила в жаркий, соленый Гольфстрим — marry me — ночью в «Holiday Inn» медленно разворачивалась навстречу Сисину — ущипни меня за щеку — как? — не понял Сисин — ну щипи! щипи! — как-то совсем незаметно Воркута стала феминисткой-мазохисткой — любила и просила щипать — но щипи, пожалуйста, так, чтобы я не теряла при этом чувство женского достоинства! — это не очень согласовалось с ленивыми, слабыми жестами — с движением руки за голову — с цветными бусинками ее браслета — с облизыванием губ — Сисин не доискивался истины — я женщин не щипаю — оправдывал он свою неумелость — ужинали на старом вокзале, переделанном под ресторан — Сисин заказал паровой лобстер — старый официант повязал ему пластмассовую салфетку с изображением любимого блюда — за окном мост блестел, как детский конструктор — по мосту шел негр в красной вязаной шапке — на Западе он беспрестанно жрал — наворачивал килограммовые бифштексы — на десерт съел мороженую фантазию с персиками — на третий год понял, что наелся и что жил в голодной стране — название моей книги — ВП— не надо воспринимать буквально — наклонился Сисин к Воркуте — оно плохо переводимо — но это тоже не вся правда — вся правда — вокруг сидели американские шестерки — качали головами — с невозмутимыми лицами — их старинный идеал: — невозмутимые лица — куда нам, дуракам, с нашими подвижными, как подвижной состав, физиономиями — из ресторана шли мимо скромного кладбища — что ни говори, а кладбища — тонко заметил Сисин — это единственный приют хорошего вкуса в Америке — он шел в элегантном синем пальто — Америка — это липа — в кармане пальто оказались семечки и недокуренная пачка «Беломора» — иди сюда — сказала Воркута с усилившимся от волнения акцентом — она включила белый шум — тряся пшеничной гривой, легла в роскошную постель — ее стало тяжело ебать — это как тяжелый рок — расставила толстые ноги с крепкими икрами — он прикинулся, что ему интересна программа бытового американского юмора, которую он плохо понимал или совсем не понимал — ты говоришь на русскоманглийском — сказала Воркута из постели — и вдруг, прислушавшись, захохотала над шуткой — что он сказал? — она пыталась объяснить, теряя текущие шутки — я знаю, почему ты написал Век Пизды! — в два счета стянула с него трусы — ты отомстил — тебя мама мало любила — нет — сопротивлялся Сисин — когда она взяла его за яйца, он почувствовал, какие они маленькие, никудышные — яйца — подожди— дрочась, она как будто добывала огонь — ее огромная блондинистая пизда дымилась от перегрева — она так шуровала рукой, что казалось, пизда вот-вот отлетит и покатится по комнате, как колесо — ты слишком меня любишь и потому заранее переживаешь свой отъезд! — шумно дышала могучими легкими — теребила его член — посрамленный Сисин готов был согласиться на любую интерпретацию — вибратор! вибратор! — достала вибратор — терла себя беспощадно — Евгений Романович со спущенным хуем загадочно лежал рядом — тебе понравился ВП? — наконец спросил он — ты сводишь счеты с мамой — кого это может заинтересовать? — ты серьезно?! — ему стало обидно как метафизическому барчуку, задумавшему финальную игру в гекатомбу — он всосал часть большой груди и кое-как пожевал все это вместе с соском — Воркута бурно заохала — испустила долгий гортанный звук виляющей жопой — ей захочется командовать Россией, как моими яйцами — насторожился Сисин — он стал часовым — Манька, звавшая сисинский хуй бегемотом— чем отличалась от других, никак хуй иначе, чем ОН, не называвшими — считала, что он бегемотаневолит, загоняя в нелюбимые отверстия — она права, украдкой вздохнул Сисин, лежа в Америке — вспоминая неуловимое выражение теневых Манькиных глаз — капающую из носа русско-мусульманскую кровь — висловатая жопа — дряблые ляжки — обильное выпадение волос — запах изо рта моей замарашки — так, наверное, могла бы выглядеть моя вдова.

Звонки в Москву вызывали падение настроения на целый день — там все было плохо — Ирма грозила расправой с подонками, ударом по чьей-то морде — вдруг выскочила Манькина фамилия — когда Манька терялась, не знала, что делать, как сесть, куда сесть, или в метро наступала кому-нибудь на ногу, она показывала язык — покажет быстро и спрячет — так многие русские стеснительные девушки в момент растерянности показывают язык — покажут и спрячут — а он в духоте, лишенный права на вопрос: как ты? — было ясно, что он делает что-то не то, от избытка невнятных чувств, тщеславия, а также непонятно почему — Воркута призналась подруге, что они ездили во Флориду — показала фотографии — та молвила, обдумав, по телефону, через две недели: наши пути разошлись — затем муж — работавший в Москве — предложил донести, ссылаясь на собственную безопасность — она пошла, без всяких сомнений, убежденная, что подруга предала родину — приехала в местную безопасность и донесла, как просралась после запора — стало легче — ее преступление было незримым с точки зрения здравого смысла — в Мейне пахло Севером, особенно на самой границе с Канадой — она сдавила переносицу — села на постель — водила пальцем по подушке — дрожали бусинки браслета — ты бесчеловечный, сказала Воркута — тебе никого не жалко — он был приятно потрясен человеческой подлостью — его к тому времени все раздражало — он приезжал в Америку удовлетворить детские желания — обогатиться — из Сан-Франциско дозвонился наконец-то до бабушки — та уже совсем распадалась — она жаловалась на здоровье и просила, чтобы он берег себя, кушал лучше — как там, в Америке, с фруктами? — я скоро уйду — хрипела она утробным хрипом — я сон видела — брат-авиатор, разбившийся на территории своей летной части в 1930 году, робкий муж в пенсне и совсем забытая мама, втроем, склонившись к ней, звали к себе — подожди, не уходи — сказал Сисин — дождись меня — не уходи — в Вермонт приехала Римма Меч — с тех пор, как они не виделись, она, не став министром культуры России, стала поэтом смерти— надо спешить — подумал Сисин — смерть превращается в банальность — Феликс ушел от меня — сказала Римма — Любка-сучка вцепилась в его депутатский мандат — какая еще Любка? — твоя подружка! — не знаю я никакой Любки! — в память о нашей с Феликсом любви я посадила перед дачей в Болшеве два кипариса — как ты думаешь, не вымерзнут? — наконец я все поняла — сказала она Сисину — для Ахматовой и Пастернака похороны были праздником, на них соберутся люди — это сказочный театр — после труда умирания праздник смерти — застолье поминок — Римма выглядела по-прежнему довольно немытой — с сальными волосами — ее лекция имела успех — вчера, на Римминой лекции, явилась в новом обличье — прикинувшись эмигрировавшей московской поклонницей — она-онапрошла тяжелый путь от фабричного общежития в Орехово-Зуеве до уборщицы богатой галереи в Нью-Йорке — с особым упором на собственную непонятость — на одиночество в момент смерти матери, наступившей в день ее двадцатилетия — маловнятная череда мужчин гналась за ней, но американцы поразили ее серьезностью подхода к трахательным делам — ее волновали жаргонные словечки — крутой мужик, кайфово — сто лет не слышала! — она-онавосприняла случившееся как братское кровосмесительство — была сочиста, сочна, незловонна — цветок московской тусовки — наутро проспали — вечером она в душ — он подполз на коленях по коридору — глянул в скважину — вспомнил детство — в детстве подсматривал домработниц с дремучими, таежными пиздами — раз вместо Веры случайно, ползунком, подсмотрел Веру Аркадьевну — ее медного цвета живот — с горизонтальным секретным шрамом — не мог забыть — годами ждал за это наказания — из далекой Сибири ночью позвонила мать Бормотухи — вы не знаете, где моя девочка? — понятия не имею — что же мне делать? — в ее голосе Сисин услышал слезы — позвоните в ее институт — в какой институт? — я так понял, что она учится в институте — в каком институте? — может быть, я ее неправильно понял — это кто так поздно звонит? — истошным голосом закричала Ирма — она-онасбегала пописать — он снова прильнул — актриса Грушева тщательно и меланхолично протерла аккуратно стриженную пипку бумажкой — он смотрел с ленивым любопытством — бросила в унитаз — затем так же тщательно и меланхолично протерла попу указательным пальцем — палец застыл в воздухе — она понюхала его, наклонившись — с сосредоточенной, злой физиономией — еще раз понюхала — задумчиво провела пальцем по стене, оставляя тонкий каштановый след — стены разлетелись в разные стороны, его закрутило — он хотел приподняться — не получилось — горло сдавило — он блевал на дверь уборной — вокруг него бегали маленькие возбужденные собачки — on notait la présence d’Alain Legras, président du comité des fêtes — 1’adjudant Petit, commandant de la brigade de la gendarmerie nationale — de Jacques Podda, chef de corps des sapeurs-pompiers volontaires — М. Bouvard, président des parents d’еlèves — М. Millo, président de la societé de chasse [67]— последний жаловался Сисину на мимозу — чертово дерево! — говорил Мийо с мокрыми, зачесанными назад волосами — разрастается не по дням, а по часам — захватывает склоны, набережные — любое пространство — приходится выкорчевывать — но это, поверьте мне (охотник покачал-покивал, покрутил головой по-французски), дело нелегкое! — к тому же эфирные масла — горит на пожаре, как факел — авторитетно поддакнул помпье — собачки набегали друг на друга — карабкались — тряслись — отнимали у Евгения Романовича последнее удовольствие — покусывали друг друга — бесшумно выскользнула красавица Грушева — что с вами? — блюю — виновато ответил Евгений Романович — утираясь.

Кончался пиздячий век.

Когда мне сказали, что я сын Иисуса Христа, я не поверил. В этом идиотском мире возможно, конечно, все, но, во-первых, не согласуется с богословием: едва ли была задумана продолжаться Божественная династия. Хотя, с другой стороны, мои теологические познания не отличались большой глубиной. Библию я читал местами, как все, не до конца. Кроме отдельных сцен, религией там не пахнет. Тоска зеленая, бытовщина. Евангелие читал повнимательней — понравилось — но тоже не скажу, что все — слишком много угроз и торговли — написано явно не интеллигентными руками — хотя как прием — с четырех сторон — без стыковок — с противоречиями — как разорванные руки в «Танце» у Матисса — неплохо — очень даже — однако, mon cher Лука, нельзя же так в лоб с чудесами! — рассчитано больше на дикарей.

Когда в природе возникает долженствование, она всерьез задумывается над ним — деликатная личность смертна не менее дикаря — нужно новое поколение метафизики, как в ракетах, компьютерах, мясорубках — естественно, меня не покрестили — мама, а ты крещеная? — Вера Аркадьевна недавно помягчала к религии — раньше только фыркала — крещеная — мама, ты любила кого-нибудь, кроме папы? — что с тобой? — даже японскую чашку отставила — у нас с Верой Аркадьевной любезные, кофейно-чайные отношения — мне сказали, что я не от него — перестань говорить глупости! — кто тебе сказал? — не клади за столом ногу на ногу, по-американски — Вера Аркадьевна — мастерица переводить разговор на другую тему — советская выучка — она, возможно, единственная марксистка, которую я встретил в своей жизни — у нее все определяется низкими, экономическими соображениями — для нее, как и для Романа Родионовича, иностранцынавсегда остались манекенами со стеклянными глазами — даже меня, исправно покупающего ей в Парижахбелье и всякие кофточки, она упорно подозревает в скупости — правда, Манька в этом смысле тожебыла марксисткой — мама, ты когда-нибудь встречалась с человеком, то есть я хочу сказать — скажи, что ты думаешь об Иисусе Христе? — в наше время он бы очень пригодился для поддержания нравственности — мама, он же не милиционер! — да? откуда нам знать? — она всех их видела на кремлевских приемах: Хрущева, Булганина, Гагарина, Шарля де Голля — в Париже они с Романом Родионовичем даже видели Кеннеди — Роман Родионович не пресмыкался перед американцами — как ни странно, они его уважали — больше того, через него они передавали ценную информацию — только теперь можно открыть секрет — именно по каналу этой недипломатической связи США впервые дали понять, что не будут вмешиваться в Праге — только побыстрее со своими танками! — естественно, Брежнев поцеловал его в губы — впрочем, тоже украдкой — у Веры Аркадьевны в шкафу до сих пор хранятся под нафталином вечерние платья — громоздкие туфли на высоких каблуках — она была целеустремленной студенткой в белых носочках, в туфлях с перепоночкой, которую отлили в бронзе на станции метро «Площадь Революции» — несомненно, Вера Аркадьевна вызывала к себе интерес ангелов и херувимов — я родился в памятном 195… году в процветаю щей и дико благополучной семье — на этот раз никакого хлева — полный блеск имперского материализма — даже бабушки тайком не помышляли о религии — одна жила напротив Кремля — другая — в Ленинграде — мама Веры Аркадьевны была запойная читательница — она прочитала за свою жизнь целые библиотеки книг, но отличалась неверной памятью и перечитывала все по новой, не отрываясь, рыдая над хорошо забытым вымыслом — вторая вообще ничего не читала ни разу — но ее энергии мог позавидовать Днепрогэс — Роман Родионович с отстраненным взором проследовал в спальню — видать, занедужил старина — он никак не мог примириться с двуглавым мутантом — орел клевал его красную печень — предстоял малоприятный разговор с матерью — мама, для меня это жизненно важно! — от этого зависит — ты даже не знаешь что! — ты когда-нибудь изменяла отцу? — ай-яй-яй! — она укоризненно, по-светски покачала головой — что это с тобой сегодня? тебя опять обругали в газетах? — плевать мне на газеты! — ну, не скажи — Вера Аркадьевна знала, что сын темнит, что-то утаивает — что ему больно, когда ругают — по телевидению ты опять выступал какой-то непричесанный — не понимаю, неужели твояИрма не может тебя научить причесываться, вовремя стричь ногти и волосы в носу? — это, в конце концов, неприлично! — мама! ну, что ты такая нетеплая! как будто шведка какая-то! — дорогой мой, иметь самообладание — еще не значит быть шведкой, ты сам прекрасно знаешь, что я желаю тебе только добра — ты же моя мама! — Сисин даже несколько растерялся — ну, разные бывают матери — вспомни Мориака! — нам в нашей заграничной работе приходилось сталкиваться с недоброжелателями, черт побери, с открытыми врагами — в конце концов, мы с папой служили России, как бы ее ни называли — никогда я не услышал ни слова раскаяния — на месте Христа я бы ее оттрахал, Жуков! — медная травма — клянусь тебе!

Редкий в истории России случай — размышлял на бумаге Аполлон — насладиться всем: славой, бабами, деньгами, путешествиями — они(кто?) швыряли в него пригоршнями подарки, отбирая право сосредоточиться — он жаловался, что не может собраться и думать — дни летели, часы превращались в минуты — Сисин заклинал себя просыпаться в десять — вставал отвратительно — полпервого — каждый день без всякого желания вставать — так бы и проваляться до ночи — и опять до утра — неделю — месяц — вывариваясь в ночном поту — переворачиваясь с боку на бок — переворачивая подушку — залезал под горячий душ — в отличие от прошлых времен, ничто под душем не лезло в голову — стоял пустой, с пустыми яйцами, под горячей водой — наступила какая-то эмоциональная кома — он перестал воспринимать, плохо слушал — в него втекал очередной рассказ, очередная предтрахательная исповедь — его угнетала бабья болтливость — он сходил за вином и выбрал подешевле, какой-то калифорнийский кувшин — она-оназавела разговор о муже-программисте, о его дорогих галстуках — ушла с первого курса ГИТИСа — любимый преподаватель ее изнасиловал, зазвав домой смотреть кинопробы — Сисин слушал с очень слушающим лицом — такое лицо он себе натренировал — задрав ногу на ногу — ты был самым европейским из всей этой шоблы — доносился до него ее голос — еще тогда, в Москве — выходит, острота переживания — это только удел молодости и неудачников? — наморщил лоб Жуков — зачем им(кому?) понадобилось доводить его до тотального пресыщения? — до тотальной деконцентрации мозгов — во время прощального бала студентов они побежали между казарм — между кирпичными копчеными домами Новой Англии — забрались на второй этаж нар — на нарах было пыльно — поеблись на скорую руку — его обыскались — он так и не понял, кончила ли она, да и не поинтересовался — Мандельштам писал бы полжизни о ней стихи.

Сисин тычет вилкой в капустный пирог — делает вид, что завтракает — Спиридонов, глядя на него, пустился в пляс — на кухне, напротив кремлевской поликлиники с ее спокойным куполом бессмертия, повисшим над арбатскими переулками, он пляшет под «Европу плюс» — пристрастился к танцам — все пляшет и пляшет часами — в квартире, буфете, кино — танцы ему заменяют потерянный андеграунд — иронически посмеиваясь, Сисин рассказал о провале идеи голландской башни русского творчества — а мне не предложили и не предложат — усмехнулся Спиридонов — какой я, к черту, творец! — я жулик, который боится разоблачения — ошибаешься! — возразил Сисин — тебя объявят страдальцем и канонизируют за невыносимую чистоту линии — никогда! — нахмурился Спиридонов — в перерыве между танцами Спиридонов сказал, что русские — это маугли — они прошли возраст, когда учатся разговаривать — они навсегда останутся животными — они скоро вымрут — заверил его Сисин — хорошо бы — вновь заплясал Спиридонов — хорошо бы — плясал он — русский человек — добавил Сисин — больше удивляется тому, что ружье стреляет, когда он нажимает на спусковой крючок, чем тому, что оно калечит и убивает — Спиридонов соглашательски плясал — не веря в Русь — и снова пляшет и пляшет — Воркута отозвалась письмом — почему ты порвал со мной? — Ирма, встреченная в Нью-Йорке, была охвачена истерикой — Сисин чуть было не пропустил ее прилет — тяжелые самолеты — она звонила из Гандера, куда Аэрофлот залетает заправиться — он был в Коннектикуте у литературно-художественной пары, которую положил считать друзьями, не вдаваясь в подробности — the couple [68]справляла десятилетний юбилей своей скаковой лошади Pushkin— the miracle (по их словам) of the stable [69]— пили за чудо конюшни — за копейки проплыли мимо статуи Свободы — недолго смотрели из бухты на Манхэттен — два здания мировой торговли превратили (сказали друг другу Сисин и Ирма) Манхэттен в нечто устойчивое — Берман вынужден был продать богатую нью-йоркскую квартиру — дорвавшись до денег, мадам Берман растратилась на тряпки — одних туфель «сокровище» накупила свыше 400 пар — она наотрез отказалась от гуталина — грязные туфли она выбрасывала — когда я пришел к ней, она выползла, как тень, было страшно смотреть на бывшую красавицу — он меня, кажется, бросил — буддист, а, блядь, такой жмот! — она все не верила — попугает и останется — они с двоюродным братом то начинали его поносить, то думали, как удержать — вы определитесь, сказал я, хотите вы Бермана или нет — такая постановка вопроса их озадачила — вот и Сара любовно советует: пиши проще, пиши глупее, развлекательнее — для Америки нужно писать реализм— Сара заснула, ласково засунув указательный палец Сисину в рот.

В «Ротонде» встретились — я издали увидел его скептические черты — приветственно приподнялся навстречу — он только что вернулся из Англии — ничего не хочет — только пьет и гуляет — Фредерик — попробовали повеселиться — ходили по барам — по частным клубам — напились — ругали Париж — в Лондоне было повеселее — в Лондоне не было веселее — нет — сказал Фредерик — веселее всего было в Москве — конечно — сказал Сисин — в Москве ты был важной персоной — в Нью-Йорке они снова напились — с тремя рыцарями нью-йоркской порнографии — работать в ней вредно для цвета лица — они вызвали Фредерика поднять им уровень продукции — припудрить французской иронией — нью-йоркский ранний Маяковский, Ник, с длинной косичкой — застенчивый бунтарь, он боялся теще сказать, что работает в порнографии — суперзадастый Дэйв, победитель последнего конкурса САМАЯ БОЛЬШАЯ ЖОПА НЬЮ-ЙОРКА (приз $50 000) — протестант/ ценитель порнографической музы, пожиратель жареных орехов — enfin [70], выходец из Восточной Европы, прыткий, стареющий польский пан Юзек — пан Юзек сразу стал хвастаться Сисину роскошными бесплатными ужинами с выпивкой, которые в Америке во множестве имел — тутай можно вспаняле жичь! [71]— все трое лениво хотели быть левыми, остроумными — как французы, совмещать секс и политику — но остерегались «проливать кровь», кое-как жили за счет рекламы hot lines [72]— мы попросили показать нам что-нибудь нескучное — в Даунтауне открылся новый с/м клуб — Дэйв навалял хвалебную статью — прошли через татуированные бицепсы — семи зрителям показывали за $20 истории о жестоких медсестрах и средневековых грешницах — грешницы в новомодном белье закатывали глаза, хихикали невпопад — актрис т-т-точно из них не выйдет — меланхолично выдавил из себя Ник и энергично, как все заики, махнул рукой — в соседних комнатах стояли топчаны, обитые черным кожзаменителем — висели розги — жовиальный мини-Фредерик заглянул — c’est quoi, ça? [73]— ошейник с шипами, палки на ремне — он нас приветствовал, сняв шляпу — с кривыми ногами ковбоя — мы разговорились после спектакля — торговец нью-йоркской недвижимостью — забыл представиться — поведал грустное: — у него было две жены, но ни одна не желала его пороть — пришлось развестись — на миг ему показалось, что мы готовы его выпороть — Дэйв понимающе похлопал его по плечу — тот расцвел в предвкушении — мы вежливо отказались — а нет ли в городе чего-нибудь повеселее? — спросил я — рыцари переглянулись — может быть, транс-с-с-сексуалы? — предположил Ник — ну их в жопу! — скривился Дэйв и с удивившим меня проворством вскарабкался на табурет за стойку бара — здесь не Амстердам— набросился он на жареные орехи — а в Амстердаме говорят: здесь не Нью-Йорк — заметил я — Дэйв хрипло расхохотался — его чудо-жопа свешивалась со всех сторон — пан Юзек обиделся было за Захуд [74], однако смолчал — Ник стал хвалить Кубу и ругать Иосифа Бродского как человека, профессора и поэта — Фредерик улыбался и пил неразбавленный скоч — на рассвете, расставшись с рыцарями (пан Юзек хотел было увязаться за нами, но передумал, остался с «медсестрами»), поехали на Фултонский рыбный рынок от нечего делать — ходили по рынку — на рынке кипела работа — нью-йоркский пролетариат терзал рыбу — шла дикая перекладка рыб по всем направлениям — люди ходили с ножами и в фартуках — рыбы трепыхались — мы смотрели на рыбы — наконец утомились, сели в Paris cafe возле рынка и заказали устриц — вокруг люди завтракали и пили кофе — вокруг пахло рыбой — слушай — сказал Сисин, особенно бледный после бессонной ночи — что же такое получается? — а что? — спросил Фредерик — понимаешь: все, что можно, то скучно, а что нельзя, то нельзя, или ты просто не человек — выходит, что так — согласился Фредерик — у меня к тебе есть предложение — ну? — сказал Фредерик — Сисин откашлялся: — видишь ли, 1’indifference générale montre que les hommes ont soif de la fin [75]— что-то знакомое — Фредерик с хрустом почесал небритую щеку — тем более! — обрадовался Сисин — давай совершим преступление против человечества! давай их всех уничтожим! — хозяин-ирландец подал устрицы, а вина не подал — подал кетчуп — кто же ест устрицы с кетчупом! — в этот ранний час подавать вино в Нью-Йорке незаконно — Фредерик принялся убеждать ирландца — но Сисин только рукой махнул: он уже знал Америку — безнадежно — есть устрицы без вина это, конечно, не дело — без вина устрица — не устрица, а медуза — стали пить лимонад — кого ты хочешь уничтожить? — спросил Фредерик — людей — каким образом? — у меня есть средство — а мы спасемся и начнем новую жизнь — Сисин уронил устрицу на рубашку и по привычке чертыхнулся — нет, сказал Фредерик, я не хочу — чего ты не хочешь? — не хочу никакой новой жизни — пусть будет так, как есть — ну, это же тоска — сказал Сисин — ну и что? — сказал Фредерик — Сисин стал настаивать — Фредерик ни в какую — у нас с тобой разные фантазмы, сказал Фредерик — к тому же, я люблю хорошую обувь — а ты носишь дрянь — это дорогие ботинки — сказал Сисин, выставляя желтый ботинок с пряжкой — я не говорю, что они дешевые — Сисин промолчал — пусть они живут, мудаки — добавил Фредерик, расправляясь с устрицами — я не хочу брать на себя ответственность за то, что они подохнут — но я же Бог! — сказал Сисин — я все устрою — может, ты и Бог, сказал Фредерик, но мне это не интересно — что не интересно? — обиделся Сисин — он, можно сказать, впервые в жизни кому-то признался! — открылся! — а Фредерику не интересно — поехали спать, предложил Фредерик, мне надо пол-одиннадцатого идти к мудаку-мэру брать интервью — Сисин доел свежие устрицы без всякого удовольствия — только ты никому не говори о моем предложении, сказал Сисин, мало ли что — предложение, конечно, фашистское — одобрительно позевывая, сказал Фредерик, видя, что друг обиделся — так не скажешь? — не напишешь? — не волнуйся, сказал Фредерик, они этого даже печатать не станут — тоже верно, кивнул Сисин, поехали спать — пахло рыбой.

— Почему ты не пользуешься холодильником? — удивился Жуков.

— У меня есть погреб, — объяснил Сисин, — настоящий бункер! Генерал выстроил его на случай ядерной войны. Пошли, покажу.

— Впечатляет, — огляделся Жуков, — картошку хранишь?

— Храню, — сказал Сисин.

— На случай потопа? — Жуков хитровато подмигнул и, довольный шуткой, погладил бороду.

Сисин испытал странное чувство. Он даже не успел прийти в ярость — он просто вышел из себя — он ощутил страшную боль в голове — казалось, мозг раскалывается на две половины — зажмурившись, он попытался справиться с болью — но нет — он просто с треском вырвался из себя — он увидел двух друзей в полутемном, цементном бункере — почувствовал резкий запах гниющей картошки — он поразился своему тщедушному пузатому тельцу — которое всегда представлялось ему цветущим, молодым и очаровательным — ему стало нестерпимо жаль себя — застывшего в обиженной нищенской позе — втянувшего голову в плечи — нескладно побритого — взъерошенного — носителя нелепой человеческой фамилии — взять псевдоним? — или не брать? — он всю жизнь болезненно стеснялся своей фамилии, страдал от нее — на темной улице в Беркли Барлах заметил при Ломоносове, что, по его глубокому убеждению, Век Пиздыцеликом родился и выплыл из сисинской фамилии — Mr. Tits! [76]— немедленно сделав перевод, фыркнул Ломоносов — новыйСисин, который уже был не Сисин, не мистер Титс, почувствовал, что сейчас — за дело! — он разнес бункер — опрокинул дачу — сжег поселок — березовый лесок — прилегающие поля — деревни — согнул в дугу железнодорожные пути — бросился в город — растерзал в клочья большую дуру Москву — сорвал крыши — порушил высотные здания — проломил мосты — уничтожил все вокзалы (кроме Савеловского, который не заметил) — сковырнул библиотеку имени Ленина — разнес Новый Арбат — Большой театр — Лубянку — Замоскворечье — распотрошил склады — вырвал из земли Останкинскую башню и бил ею, как колотушкой, кружевные павильоны ВДНХ — вдавил в землю засранные заводы — растоптал сотни тысяч машин — разломал крашеную игрушку Кремля — пинком в Москву-реку отправил с горки Университет — оглянулся — плюгавый Жуков бежал, пригибаясь, по голому полю — Жуков, который посмел — его гнев перешел в сотрясающий хохот — он поймал плюгавого Жукова, хотел превратить его в мокрое место — вместо этого откусил ему голову — он заметался — рванулся туда-сюда — гоняя во рту языком голову друга, как леденец — увидел огромную лужу — в злобе выплюнул голову друга в сторону океана — пронесся над Атлантикой — постепенно успокаиваясь — разжал ладонь — выпало в воду безглавое туловище — увидел гирлянду зеленых островов — пляжи — длинные волны прибоя — дамбу — крохотный истребитель завис над дамбой — он резко поворотил назад — очнулся от толчка — у него начались одинокие полуторачасовые поездки в набитом городском автобусе через Беверли-Хилз, через черные и желтые опасные кварталы — бестротуарный город будущего — лос-анджелесский славист принес ему почитать свой рассказ — есть такие широкобородые — очкастые — рыхлые — они, как правило, вторичны.

Калифорнийская вдова, кудрявая, резвая малышка лет 60-ти, чьи родители вышли в небо через трубы Дахау, на старой «тойоте» под блюзы, под блюзы завезла Евгения Романовича в рай — рай состоял из растений, собранных по богатым и бедным мещанским квартирам, от герани и фикусов до хлебных деревц — высаженных на взморье — рай состоял из черных блестящих птиц с наблюдательными глазами — там можно было забыть обо всем — вставать на рассвете — валяться на солнце — кормить в бухте морских львов — сидеть в серных ваннах — кормить пятнистых белок — вдыхать эвкалипты — смотреть в костер — танцевать под африканские барабаны — как мало успевают люди в своей повседневной жизни, засоренные невзгодами! — закричал Сисин калифорнийской вдове, стараясь перекричать нигерийский оркестр — весь рай плясал ритуальный охотничий танец — стучали об пол голые пятки — бу-бу! — бу-бу-бу! — бил в барабан старый, в пестром бубу барабанщик, сверкая ладонями и обезьяньими пальцами — они не успевают насытить свои тяжелые желания и освободиться! — кричал Сисин — их распирают, как газы, неудовлетворенные страсти! — бу-бу! — бу-бу-бу! — приплясывал барабанщик со слезящимися (будто их мухи обсели) глазами — после поговорим! — вдова бросилась в круг и закружилась, раскинув руки — РУССКИЙ! — закричал нигерийский старик в микрофон — иди к нам! присоединяйся! — иди к нам! — завопили охотники и охотницы — РУССКИЙ, иди сюда! — я не Спиридонов — подумал Сисин — я не танцор — он запрыгал на одной ноге и захлопал в ладоши — давай, РУССКИЙ! — завопил барабанщик — давай! давай! — мокрая вдова бросилась ему на шею.

Нажми на них! — сказала вдова — Сисин присел и нажал — вдова засмеялась — не бойся, они не укусят! сильнее! — Сисин нажал посильнее — его палец втянулся во что-то липкое, зелено-коричневое — что это, растение или животное? — спросил Сисин — сколько их здесь! — он оглянулся вокруг себя — было время отлива — возраст не играл роли — напротив, ее обе дочери из Сан-Франциско — Манькины сверстницы — выглядели сырым мясом— он возвращался сюда опять и опять — он всякий раз возвращался сюда, когда бывал в Америке — он продвигался все выше и выше по шкале кайфа — он стал чувствовать себя частью пейзажа — люди подолгу стояли в раю обнявшись — обменивались светлой энергией — это заинтересовало его больше их промежностей — в раю он понял, что рая с пиздойне бывает — это было как избавление — избавление от ВП— который, впрочем, его кормил — крутил по конференциям — его решили опозорить — собралась международная мафия кастратов — ждали нервно, как он провалится — ждал доктор философии из Иерусалима — ждал московский эрудит Барлах — широкобородый лос-анджелесский славист засел посреди студенческой аудитории — Сисин не готовясь — не защищаясь — выкарабкался — привычно блеснул— раскрыл суть недавнего изобретения— сорвал студенческие аплодисменты — профессора прошли в студенческую столовую — самое время помириться — сказать всем добрые слова — расцеловаться — но он уехал со случайными людьми в пустыню — в Долину Смерти — позвонил в Москву из автомата, забив его квотерами, напротив Забриски-Поинт — я в Долине Смерти! — ты что, уже умер? — удивилась Ирма — впрочем, не слишком сильно — сидели, облитые желчью и ненавистью — он слишком много на себя берет, этот Сисин — он же никто! — так решила мировая элита — какую слабоумнуюкнижку он написал! — но Сисин знал твердо теперь: он Бог — а они не боги — ху-й-й-й-як!

Над Гонолулу взорвалась гроза.

«Творчество на крови стало в наш век эквивалентом моцартовского наивного и циничного творчества», — говорил Сисин, прогуливаясь с артисткой Грушевой. Перед тем, как пригласить ее на дачу, он выбросил все окурки, проветрил дом, убрал тряпочкой разводы спермы на одеяле, вычистил унитаз. «Значит, вы так в одиночествеи живете?» — спросила Грушева, глядя на него серыми сильными глазами. Продавщица сельпо узнала ее и остолбенела. Они купили немного мандаринов, шоколадные конфеты. Инвалид предложил им подержанный прожектор для ночной борьбы с хулиганами. Они спокойно отказались. Сисин шел с прозрачным кульком, словно с новогоднего утренника. «Я похож на полярного исследователя, — горько усмехнулся Сисин, — у которого дом в Лондоне, богатая семья, красивые дети, а он сидит на льдине небритый, голодный, продрогший до костей и с непонятным энтузиазмом старается разобраться в загадках природы». Грушева молча кивнула. Ее привлекал этот грустный человек с хрустальной душевной организацией, который даже при встречах и расставаниях стеснялся ее поцеловать, как следует, в щеку. «Я понимаю вас, — вздохнула она, втягивая в нос его отдаленный приятный запах. — Мне все чаще стали говорить, что я лучшая актриса России, но жизнь моя страшна и неуютна». В отличие от оккультистов, Сисин не верил в коллективные танцы, но разделял с ними идею, что мы живем в тяжелом для улучшения месте — он жил на генеральской даче, куда приезжал перед смертью полковник Рубинский — вот — Рубинский замялся — приехал проститься, товарищ генерал — генерал сделал вид, что насупился — ты помнишь, Красиков, нашего полковника? — помнишь нашу тамбовскую дивизию? — помнишь, как я охранял бензин? — в воскресенье просыпаюсь на вышке с автоматом в руках — от шума мотора — они уже в бронике— кубарем с вышки вниз — стучу прикладом по броне — без толку — стучу сильнее — изо всех сил колочу — вылезли две веселые морды — вы что, охуели?! — сейчас вас перестреляю — мы девок покатаем и приедем — они нас в деревне ждут — вылезли по пояс — а ты кто? — я студент — а! студент! — огорчились — не свой — пошли отсюда — куда пошли! — вы печать на воротах сорвали! — я вас арестую — они достали пятак — выдавили новую печать на сургуче — я хотел их арестовать, но не знал, как это делается — не хотелось выглядеть глупо — я их отпустил — ночью снова кто-то приполз — воровать бензин — Сисин сидел и срал на поле, держась за автомат — у него была молодая жена — Манька сказала: кошмар! — мне по ночам сны снятся: как я к тебе в квартиру забираюсь — Сисину интересно — дальше не рассказала — расстались навеки — с сильно бьющимся сердцем она проходила под липами по увешанному мемориальными досками Сивцеву Вражку, где жил Сисин, получив квартиру от родителей — через моссоветовских мошенников, которых посадили — он не видел себе применения — общей идеи — рядом гулял пешеходный Арбат — по внутренней поверхности черепа ползали муравьи.

Моим образом веказаинтересовались в небесной канцелярии — я был востребован и даже обласкан — когда-нибудь расскажу подробнее — здравствуйте! — помните? — моложавый французский посол, залитый красным вином — ха-ха-ха — мы рядом стояли — мы внутренне аплодировали — Сисин поморщился — лучше не напоминайте — мы с удовольствием ознакомились с вашим сочинением! — во многом, хотя не во всем, разделяем ваши воззрения — вы, конечно, пижон, но что делать, что делать, такой уж век, как вы сами — того — слушайте, дьяволы — ну, какие мы дьяволы? — мы готовы вас поддержать — пошла гулять энергия — пишете вы — по либерально-консервативным кругам — закружилась на одном месте — поднялся в воздух столб пыли — людям, справедливо пишете вы, ничего не осталось, как развлекаться — смерч — или скорее намекаете — дайте санкцию на уничтожение — начнем все заново — е2-е4 — но почему я должен все это закрыть? — помимо помоек России существуют некоторые страны — назовите! — ну, я не знаю! — Америка — ну, так езжайте, смотрите! — пусть живут, как хотят — слушай, Жуков, они хотят все уничтожить как раз тогда, когда возникла надежда, тьфу, слово дурацкое, не мое, на то, чтобы жить нормально — я видел американку, которую выгнали с работы — я видел американца, которого бросила жена — это были раздавленные, жалкие существа — что это за цивилизация, которая не владеет эстетикой поражения? — нет, в этом смысле мне ближе поляки — раздавленные, они пели — они, наоборот, не переносят побед, как и русские — русская победа — всегда пиррова, всегда дрянь — я так избалован свободой, что не выдерживаю малейшего насилия — я очень чувствителен, вот слабое место — мне предложили писать отчеты: о положении культуры, о перспективах — я сказал, что не очень гожусь, мало видел, не был почти нигде — мне сказали: будешь иметь, что захочешь — на что купится русский человек? — на поездки — что взамен? — всё — хорошо — а потом? — потом посмотрим — хорошо: на кого я буду служить? — на высшее! — на какое высшее? не окажется ли оно низшим? — я сказал, что не имею права, я простой смертный.

Сисин был испуган — он не был трусом — посмотри на меня, сказал он, похож я на сумасшедшего? — откажись от работы на их ведомство — наибольшее благоприятствование — я решил написать материал — мне жаль людей, пусть живут, но, право, противно — впрочем, всего не зная, я исхожу из трех убогих измерений — что дальше, не говорят — очень вежливые — подписку о разглашении брали? не брали? — не помню — спасибо, милый, так они могут и меня? — не бзди, Аполлон! — я пишу трактат о пользе человечества в космической перспективе — должно ли продолжаться все, что продолжается? — наверное — может быть — вялые ответы — мне казалось, что Сисин сошел с ума и теперь всякий контакт с ним потерян — возможно, так оно и было — я собирал о нем сведения, об этой звезде, о моей ноющей зависти к ней, несмотря на всю его пошлость, шарлатанство, кощунство — в конце концов, я преодолел эти чувства — прорвался благодаря ему — хоть этим он сгодился — конечно, он врал — вокруг него было большое поле вранья, всегда, с самого начала, и неприличного везения — которое и подозревает за ним Божественное происхождение — у него было удивительное чувство экстерриториальности— в нем было не то, что бесчеловечное — внечеловечное — я собирал материал по друзьям, по родственникам, образ получался невнятный, но как можно более полный — наконец, мои чувства не выдержали — он меня предал — это что за блядь такая? — спросил я — это твоя будущая жена, писатель — ответил Сисин — мы больше никогда не возвращались к этой теме, но когда он стал устраивать эксперименты над Ирмой, я сказал ему: — побойся Бога — это ее, в самом деле, убьет — зачем подложил видеокассету? — она сама нашла — но я не верил — подложил, черт! — нет, ты черт, назвал я его еще до того, как он мне сам все рассказал — у него был толстый хуй, такая, надо сказать, совсем неинтеллигентная хреновина, может быть, не самая длинная, какую я видел в жизни, но толстая дубина, с красивой, нежного цвета залупой — а он сказал: опять ты не туда смотришь, ты на яйца смотри — это самое совершенное, что во мне есть — герой нашего времени с совершенными яйцами! — тухлый, сонливый, с отсосанной энергией — корреспондент небесной канцелярии.

Амстердам меня несколько воскресил — я не стал осматривать дамбы — я съездил на цветочные поля, подышал запахом нарциссов и навоза — Виллем рассказал сходную историю про свой mid-life crise [77]— у него никого нет — он говорил вечные банальности, перевернутые в педерастической перспективе — я запросился в педрильный бар — обилие гомосексуалистов обещало альтернативу — здесь бабы слабеют от этой альтернативы, потеряв монополию — более 20 % — в придорожном кафе хозяин спросил у Виллема: — где-то я вас видел — не в веселыхли барах? — здесь это принято — я шагнул в темноту — страшно жить одному, нужно жить для другого — проститутка соскочила с витрины — я предложил мне пососать — она скорчила гримасу и закрыла дверь — жрать не хотелось — пить не хотелось — Виллем катил велосипед — они тут все катят велосипеды — они не проверялись, не делали тесты — верили в счастливую смерть — у Виллема был когда-то Жан-Жак — Жан-Жак был красив — слабенький, как цветочек-нарцисс — я ходил вдоль каналов — шла бесчисленная весна — вторая — в Москве ждала третья — все было так безотрадно — хотя, с точки зрения родного недожора, это звучало кощунством — но никакие музеи — я уже заметил — ничего не действует — вот Ван Гог — я замечаю его рост — энергию — я смотрю на это отчужденно — я быстро забываю — они едут на велосипедах — диско заполнено до предела — разные возрасты, лысые, молодые — на экране пара парней сосали друг друга и трахались в жопу со спортивным напором — мелькала лента предупреждения, что они занимаются небезопасным сексом — Сисин пил пиво и поглядывал на экран — вспомнилась армия, полковник Рубинский — ведь я убил его, ничего не зная о нем — что он любил? — он не любил мой пластырь — старомодное шоу со стриптизом и скучными проститутками показалосьмне более милым — нет — нет — у него был безумный вид и расстегнутый ремень в брюках — что вы делали там в темноте? — спросил я неделикатно — мы трогали друг друга, и он мне сделал peep [78]— он предложил мне пива, сказал Виллем — они разговаривали — он тебе понравился? — спросил меня Виллем — какой-то парень с застывшими, замороженными волосами — он молоденький — а этот переживает свой кризис — я дал ему свой телефон — удовольствие есть удовольствие — Виллем меняет партнеров — три-четыре в неделю — это в основном safe sex [79]— только раз, два раза в год, признается он, он теряет голову — ничего не помнит — один парень сидел на другом — у того, кого ебли, хуй полуторчал — они поддрачивают — они всё произносят — нет славянской тайны — в зале орала музыка — мужики танцевали, кто друг с другом, кто так, перед зеркалом — в основном пили демократическое пиво — почему-то все это меня не увлекало — я не люблю, я понял, демократии ни в каком виде, даже в этом — бегущие буквы предупреждали, что показывают небезопасный секс — на канале в порномагазинах выставили негра с полуметровым хуем — надо бы купить и показать Маньке, подумалось мне — я решил разобраться в Маньке, но почему-то не разбиралось — она говорила, что любит деревья — Женька, смотри, какое дерево! — правда, красивое? — Сисин: красивое — нет, правда, красивое? — стояли, любовались деревом — après! [80]après! — закричал он мне, помчавшись за португальцем — я пошел за ними, куря марихуану — на третьем этаже была какая-то возня — было темно — раздавались чмокающие звуки — кто-то потянул меня на себя — я куда-то опрокинулся — с меня стали дружески стягивать штаны — ласково погладили ноги выше колен — не снимая трусов, поласкали яички — залезли пальцем сбоку, не снимая трусов, осторожно потрогали, как опытные девочки — сорвали трусы — он выскочил, тяжело болтаясь — его поймал чей-то рот — кто-то меня сосал — кто-то повел меня за руку — меня вели и сосали — я упал на пол — на меня упали и задышали в рот — кто-то больно стиснул мочлен — я вскрикнул — кто-то сказал — что, больно? — я сказал — осторожно — кто-то сказал — мы же тебя предупредили — если ты не хочешь — скажи — я сказал — что вы имеете в виду? — я не очень понимаю — их было трое или четверо — они сказали — все это было в темноте — кто-то рядом стонал — мочлен лежал у кого-то во рту — я сказал — я этого не понимаю — они сказали — это все шло по-английски — он, кажется, стал богоизбранным зхыком— они сказали — ну, как твоя ручка? — я прямодушно сказал — прошла — они сказали — хочешь еще? — я сказал — я вас не понимаю — они сказали — почему ты тянешь? — почему не кончаешь? — я сказал — я вас не понимаю — я сказал — я ваш начальник — начальник синагоги — what? — вы должны терпеть — они сказали — почему, сука, тянешь? — я сказал — неужели нельзя нормально поговорить? — зачем устраивать эти театральные засады? — они сказали — тебе же сказали, что делать! — делай! — я сказал — я еще не решился — они сказали — сколько можно ждать? — я сказал — я не знаю — а вдруг это был не он — откуда мне знать — они сказали — если ты этого не сделаешь — мы сами сделаем — но сначала тебя прикончим — я сказал — неужели я вам не начальник? — пароль: Халкидон! — они сказали — сколько можно ждать? — скажи да — почему ты не говоришь да? — ты же их не любишь — я сказал — зачем вы меня вынуждаете? — я сам решусь — я скорее склонен сказать да— но это непросто — кто-то внизу жевал мочлен — я сказал — неужели нельзя все это обсудить в баре? — пойдемте вниз — мне душно — я даже не вижу вас — они сказали — сколько еще ждать? — кто-то схватил меня больно за яйца — у меня закружилось в голове — я сказал — если вы будете меня мучить — я откажусь иметь с вами дело — он папе пожалуется — засмеялся кто-то — я сказал — отстаньте — пожалуйста, перестаньте меня мучить! — кто-то сказал — он в Лурде молился — я сказал — ну и что? — кто-то засунул мне палец в зад и так круто повернул палец, что я от неожиданности перднул — они захохотали — я сказал — ну, чего вы, ребята? — это же больно — так не надо — кто-то сосал — я сказал — здесь очень душно — я не очень понимаю, что происходит — кто-то пошлепал меня по щеке — я сказал — что? — я обливался потом — я плохо себя чувствую — отстаньте — они сказали — когда? — я сказал — скоро — они сказали — ты все видел — ты писал неутешительные рапорты — они сложены в одной папке — ты не открутишься — вывод готов — я сказал — я еще должен подумать — нельзя так сразу — они сказали — сколько времени тебе надо? — я сказал — дайте мне год — они сказали — ты что, совсем рехнулся? — я сказал — ну, сколько тогда? — они сказали — сегодня — я сказал — я сегодня не могу — я не могу под принуждением — кто-то жевал мочлен — он так его отчаянно жевал — я кончил непроизвольно — он кончил! — объявил жевавший — они сказали — ну, вот! — а еще ломал из себя целку! — понравилось! — это хорошо! — я молчал — от них шел какой-то песий запах — я сказал — я сейчас задохнусь — они сказали — дайте ему пива — кто-то стал вливать в меня пиво — я захлебнулся — пиво текло по голой груди — закашлялся — потерял сознание — я пришел в себя — вокруг кто-то возился — все было темно — я поднялся — не смог идти — я пополз на карачках — натыкаясь на чьи-то тела — где мои документы? — думал я — где мой паспорт?! — где-то вдали показалось какое-то пятно — я пополз туда — я медленно полз — потом опять все слиплось — если я не скажу да— они меня прикончат — какая разница — мои апостолы сбесились — нужно понять их тоже — я мешаюсь у них под ногами — они уже зарядили проект — жопа горела — нельзя так в ней крутить пальцем! — или это был не палец? — что они со мной сделали?! — они же хотят как лучше — я, пожалуй, соглашусь — я опять потерял сознание — когда я очнулся, я снова пополз — блеснул свет — я выполз на лестницу — Виллем поджидал меня там — у меня был безумный вид и сбившиеся на щиколотки штаны — он качал головой и улыбался — ты получил удовольствие? — помоги мне встать — Виллем помог мне встать — нагнулся, увидел мой красный воспаленный член — переработался! — я сказал — я там заблудился — он сказал — пойдем, я отвезу тебя в «Амбассадор» — у тебя завтра в десять пресс-конференция — Господи, что подумает Ирма! — пронеслось в мозгу — тебе надо выспаться — книга продавалась — вроде бы да, успех — ВП! — я чувствовал себя вяловато, тухло, в духе конца века — по вечерам пил джин из мини-бара и раскисал — вяло глядел в окно — на каналы, на деревья в зеленом пуху — уже продавалась вешняя клубника — уже черешня продавалась — крупная такая — совки очень любят ягоды и фрукты — мы с Сарой в поезде ели мангустины— интереснейшие плоды — Маньке не стал звонить из гордости — пусть ей Ломоносов звонит! — Сара крепкая, здоровая — пошла вон! — Sarah liked to kid me [81]— скажите, пожалуйста! — the perfect balls! [82]— ура! — и потом что-то в ее голосе мне не нравилось — она намылилась было — но не приехала — пропустила самолет — я отнесся спокойно, значит, пойду к педрилам, погляжу, как там они — после долго болтали по телефону — что ты хочешь от меня? — я искренне: — не знаю, Сара, но знай, этозначит немало! — она говорила с грустинкой, которая меня раздражала — так выражаются дебилы чувства — не хватало нежности — нежности не было в том размахе, который приятен славянской душе — на секунду я стал славянофилом — в Амстердаме это позволительно — Лас-Вегас — ага, играл — Венеция! — был! был! — Сиена! — да-да!!! — очень! — княжеский дворец видел, в рулетку играл — выиграл — 9-32 — Сара! — шампанское — Монте-Карло — в Мюнхене на крышу лазил, вниз смотрел, панораму видел — Death Valley? — лунный пейзаж! — Касабланка! Краков! Освенцим! Ниагара! — там церковь, как ее? — под Мюнхеном — как же ее? — еще такая розовая — рококо! — Углич! Бизоны! Беловежская Пуща! — в Сицилии? — в Тауромине? — самая вельветовая панорама в мире — волшебная Этна — дышит! — древнеримские девушки в бикини — на полу — под дождем — лечу — а пинакотека? — (нет, что-то с музеями у меня не того) — на «Свободе» отметился — по Би-би-си вещал! — и по «Дейче вейле!» — и по «Голосу» — с другом Кевином — про русскую философию — про Чаадаева — про ВП — только, пожалуйста, не называйте название вашей книги — придумайте эвфемизм — эфир — скажите, пожалуйста, господин Сисин, почему на смену мужскому началу приходит женское? — почему? — Коста-Рика — Фуко — дихотомия — в своих путешествиях я во многом ориентируюсь на совковые мифы — все, что мог, ты уже — по всем голосам сразу и одновременно — на всю родину — покрывая ее равнину умным шорохом своего голоса — покайся, Сисин! — избранник Божий — ну, это вопрос не ко мне — никто не любит французов — слышите, французы? никто вас не любит — никто не любит американцев — немцы — ну, это банальность — бельгийцы — сплошной анекдот! — их настолько не любят, что им стало модносимпатизировать! — финны не любят шведов — китайцы не любят японцев — поляки не любят чехов — чехи не любят — никто никого не любит — что делать? — как что? — на площади Святого Марка пить капуччино на веранде — ночью — вдвоем — с возлюбленной Сарой — не какой-нибудь там болгаркой или венгеркой с грязной пиздой — с просвещенной американкой! — я набирал совковые очки — я всех победил — это не передается — не пересказать — рассказать некому — расскажу на нарах — дурак ты, Сисин — сказала княжна Манька — моя кавказская княжна — дурак, что меня не выбрал — а вдруг в самом деле дурак? — Манька, как никто, чувствовала меня — каждую мою фотографию — переживала за мои глупости — за мой красный рот.

Ты не выполняешь договор — раскраснелась Манька — я температуру мерю — а если бы я в прошлом месяце забеременела? — я бы иначе — и тут, Жуков, я что подумал — восточный базар развела — я подумал — поэтика прямой кишки — я всегда недолюбливал Северный Кавказ — когда я был на Домбае — мне всегда не нравилось, как их глаза наливаются кровью — обязательства! — я бы иначе не пошла на это — весной ты говорил другое— я тебе поверила — претензии — не с того края зашла — все-таки старое говно лучше нового — лучше не ковырять — я слышу во всем этом блядские интонации — конечно, она во многом права — но тон не тот — разборки не те — сначала любила одного — сорвалось — полюбила другого — потом в другом разочаровалась под моим чутким руководством — конечно, русская баба будет посамоотверженней западной — самоотдача — но не до конца — сю-сю пу-сюразводила — куклы- масикина память дарила — а как до дела — обязательства! — она сильна, когда в нее влюблены — я, Жуков, боюсь — я стал выгодной партией — жесткая стала — давай выполняй договорные обязательства — как будто мы на производстве! — это мне не совсем понравилось — а как же маляхаха? — маляхаха — да — маляхаха это не в мою пользу — сидим в компании — говорим — отвлеклись от нее — я вдруг взглянул: Боже, какие глупые, плоские глаза! — ну, прямо плошки! — и фотография в комнате не фотогеничная — застывшее лицо — рука протянута, чтобы погадали — я думал: она сразу в окно — сбежит по обыкновению — но нет — велит побриться — я побрился на ночь — курили — пили — давай выпьем за грустное— чтобы нам с тобой хорошо было друг без друга — не буду, говорю, за эту глупость пить — а она тянется чокаться пивом — кто пивом чокается? — да и вообще — без тостов не может — выпила пять или шесть пол-литровых банок немецкого пива — ни хуя себе! — три литра влила — зачем мне она такая? — надоело, и стал читать «Аргументы и факты» — пока она писать ходила — она приходит — недовольная, что читаю — я вроде как обвиняемый — мне не полагается читать — полагается отвечать на вопросы.

Хорошо — давай вопросы — или давай спать — она немного пьяная от пива — противное опьянение — по себе знаю — пошла мыться — приходит — трусы тигрового цвета с черными горошинами — с боков волосы лезут — черные-пречерные — как черная вермишель — я всегда думал — у Татьяны Лариной — нет — русская была девушка — мне все же блондинки милее — торчат, как усища — меня ее растительность озадачивала — ну, эти усы — мы с ней никогда — она два раза по пьяни — Сисин, у меня усы — я в сторону — а потом, уже этой весной, я говорю — чего ты — как-то решился ей сказать, чтобы не было между нами недосказанного — волосы словно брызнули — чего ты, спрашиваю, усы не сведешь? — много способов разных — не хватает ей русской крови — не долили — но — говорит — я такая русская! — ну, скорее московская — она говорит: я люблю свои усы — они мне нравятся — ну, если нравятся — в тигровых трусах полезла в кровать — майку сними — сам сними — вроде как обычно — подняла попу, стащила трусы — нравственные люди не имеют обыкновения лгать — намеренно или случайно — и уж тем более — называя себя Богом Вседержителем — пора, говорит перед воротами дачи, оставить супы из пакетиков — кормить меня обильно собралась, выходя за меня замуж — суп-харчо — из баранины — плов — кинза — улеглись — подрочили друг друга — поцеловались — повернись — она подробно вылизала мне жопу — пахнет, говорит, земляникой — у тебя не зад, а земляничная поляна — я сначала решил: прыщи! — нет, запах земляничный — божественный — Сисин, ты как покакаешь, не подтирайся — ну, понятно — ты покакал? — подрочились — повздыхали — трахнулись — дело под утро — перекурился — отравился — ты спи — она в ванную — вдруг с кровати соскочила — перегородка тоненькая — я подумал было: блевать после пива — ошибаюсь — глухо рыдает.

Рыдала-рыдала — я лежал довольно равнодушный — я думал: почему я равнодушный? — ведь в ванной рыдает девушка моей мечты — или нельзя так смотреть на все под микроскоп? — есть степени увеличения, после которых и кожа не кожа, глаза не глаза — чего рыдает? — мечта не сбылась — не выйдет за меня замуж, не родит от меня девочку — заснул — засыпая, испытал чувство злорадства — я, наверное, Жуков, недобрый человек — а Отец завещал быть добрыми — я еще совсем молодым ходил по блату в стоматологический институт — там была знакомая девочка-врачиха, очень хорошая, кстати, врачиха, ее мой тогдашний приятель, да ладно, которая мечтала выйти замуж за военного и очень любила парады — к ней очередь — есть жуткие — я ее спрашиваю — как ты не брезгуешь? — а она на меня такпосмотрела — не понимая — заснул — через какое-то время она меня будит — Сисин — чего? — я поехала — ну, я так и знал, про себя — куда? — домой — да перестань — меня зло взяло, за столом — это, говорит, твои проблемы — и это тоже твои — и подарок не даришь — подожди, говорю, я в подарок полушалочек привез — я поехала — когда электричка? — в шесть с чем-то — не валяй дуру — ложись на диване — наверху — где угодно — нет — дай мне месяц! — плачет — волосы в пучок — губы накрасила — пояс болтается — папин подарок — как-то приезжает — смотри, что мне папа привез из Египта! — смотрю: жуткий, безвкусный костюм с ярлыком «доллар» — нравится? — очень хороший костюм! — а сам думаю: да, надо будет с самого начала — дай месяц! — не отвечает — ты устала — схватил — потащил на кровать — сними хоть ботинки — скинула — ложись — мы пока спорили, ушла электричка — до следующей полежи — легла у меня под мышкой и утихла — но не спит — а вот эти все порывы вон, на станцию — они сгущают энергию — подрочи — ой, смотри, он из трусов язык показывает — будто и не хотела бежать — я давай сиськи гладить — обмякла — схватилась за бегемота— я штаны ее черные стал снимать — не снимаются — помогла, как намекнула — а так, будто я сам — я в трусы — там мокро — там мокро, говорю — она попу подняла — я снял — бегемотналился кровью — она ойкнула — он в нее влез — задрал ей майку — а сиськи у нее хорошие — не на ножке — не козьи — а полновесные — почти изнасилование — ее удовольствие — вцепился взглядом в сиську — она мне тоже соски ласкает — чтоб долго не мучился — сладко кончил — ой, говорю, сладко кончил — а у нас с ней такое табу — издавна — не говорить, если о трахе, сладко — из этого лексикона: сладенько-вкусенько — а мне все равно — сладко и все — не возражает — ой! — испуганно посмотрела на меня — это просто воздух выходит — любимая! — пусть себе выходит — благодушно разрешил я: — пизда пердит — не жопа! — дурак! — дурак— это самое ночноеслово русского языка — самое нежное — с хрипотцой — сама дура! — Сисин, меня поласкай — она у нас, по иной терминологии, клитороманка — я стал ласкать — она говорит: расскажи что-нибудь — в сквере на Бегах ей писать захотелось, и мы искали кусты, и я охранял — а с другими писал? — тяжелым голосом похоти — расскажи — ей бы только рассказать — у нее судороги по губам пробегают — раз, рассказываю, путешествуя по Алазанской долине — это где вино, что ли? — да — мы, слушай, там такой шашлык сделали! — нанизывали на шампуры по очереди: мясо — помидоры — мясо — помидоры — и репчатый лук — и лимон — целиком помидоры нанизывали! — нерезаные! — малиновые! — Женька, мне не есть, мне кончитьхочется! — прости — короче, пошел я писать с тремя девушками — и вот эти троедевушек — Женька! дурак! прекрати! — ну, они трусы белые сняли, жопы выставили — видела бы мировая общественность этого тридцатилетнего (скоро будет) интеллигентного ангела, сочиняющего кандидатскую диссертацию, который поглощал мою нехитрую историю! — жопы выставили — а ты? — у меня хуй вспух — одна писает и сосет — упали в траву — вторая подошла сзади — яйца трогает — подружку вокруг пизды гладит — я вытащил и засунул во вторую — ой-ой-ой — все, кончила! — ой, как я здорово кончила — ой — как будто можно не здорово— я из нее это кончание до последней капли выдавливал, водя пальцем по дорожке от клитора к дыре, чтобы содрогалась, уже кончив — проведу — содрогается — не надо — я опять проведу — ой! — я опять — ой! ой! — разойкалась — отошла потихоньку — а когда это ты был в Алазанской долине? — будничным голосом — выдумал! — нет, правда, в каком году? до меня? — примитивная ты, говорю, особа, Джойса любишь, а под всякую поебень кончаешь — нет, скажи: до меня? — до тебя! — она развеселилась, стала прыгать, залезла на меня — ты меня, говорю, сейчас раздавишь — радовалась, что я почти без перерыва дважды кончил — ты раздавишь меня! — перевернулась — ноги раздвинула — бесстыжая — заснули — где-то около десяти международный — мне из Италии должны были — я не брал трубку — не звонили бы — проспала бы до обеда — женились бы — родили бы девочку — я снова заснул — опять, с накрашенными губами, будит — пока, уезжаю — я калитку закрою — тогда, в прошлый свой побег, не закрыла — спасибо — когда проснулся, калитка настежь.

Другой любви они почти не знают — нагота женского тела — насилие над женщиной — надругательство мужа над любовником — роман в большой степени построен вокруг плотской любви как стигмата — вероятно, автора вдохновило чтение Ветхого Завета — именно взгляд издалека, не подсматривание в щелку делают эти сцены шедеврами прозы XX века — но как радоваться провалу последней религии? — приходу в мир ощутимых признаков энтропии? — не проще ли набросить на клетку черный платок — не подаренный Маньке — но обещанный — она нехорошо говорила: — по три раза звонишь домой! — я сразу услышал голос репрессий — и эту маленькую мстительницу — ебущуюся в чужой постели — для равновесия измен — но я, приехавший со Сретенки — от Бормотухи — что побудило Сисина? — чем он мотивирует свой поступок? — свое трехэтажное надувательство? — далее Барлах пишет: — сам Христос мыслится героем книги как один из древнекитайских пророков — пусть так — но в последующем христианстве или христианской Церкви ему чудится — для равновесия измен — тело Сисина приняло смиренный вид — чудится — чудится — глухо рыдает — и курит-курит — с подружкой Гулей вынашивая циническое отношение к мужчинам — в отместку или как? — видя мужчину как инструмент своего самоутверждения — она поплатилась за это — я так и сказал в предпоследнюю встречу — ты бортанула Ломоносова — а кто бортанет тебя? — ей это очень не понравилось — однако оставить самонадеянную блядь в дурах — считающую себя неотразимой — это стоит семейного счастья — далее Барлах пишет: — отпадение от древней веры, частично объясняемое тлетворным греческим влиянием — соблазн излишне легкого увлечения православием — нового его огосударствления — для того, чтобы это — не нужно — вместе с тем — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и культуры — меня как историка религии и ку — смущает — кислое лицо — чешется — одутловатая голова набок — несколько примитивный дуализм— если продумывать эту мысль до конца, то сюжет книги кажется ущербным — что сделал герой на всем протяжении текста, чтобы реализовать свою мифологическую миссию? — он скорее воплощает архетип Дон-Жуана — в конце концов, слава Богу, что у нас есть хоть такой сотворенный нашими жалкими потугами Бог — помолимся ему — могло быть хуже — как у арабов — постоянство мысли о нем уже кое-что обещает — любят же в наших краях одних только обездоленных, несчастных, пьянчуг — у нас любовь пропитана жалостью, как — как — как — (придумать сравнение или сократить вообще на хуй все — еще одна трещина в тексте; опять-таки из археологииэтого романа) — насчет любви-жалости Манька соглашалась — была расчетлива — мы даже не знаем, какую горечь нам еще предстоит испытать, расплачиваясь за весь этот пот — за всю эту кровь — поколениями — до какой степени национального унижения — ни пером описать — до отделения мяса от костей — до Ивана Калиты — разматываясь назад — конечно, есть странные сближения — на Западе все отлито в формулы: жизнь, творчество, искусство — зато нашадуша — образ жизни — не поддаются никаким математическим расчетам — мы все равно при нашем хаосе остаемся людьми творческими — если мы не подчинимся западным формулам и не станем жалкой пародией на них — может быть, мы найдем какой-нибудь выход — для того и нужны созидающие силы.

Вы что, дураки, мир прекрасен! — мы все его сыны, дорогой — они устроили мне мясницкую встречу, чтобы прочистить мозги — мне казалось, я мало что приобрету — слепой старик, раздавленный собственной биографией — рабским рытьем каналов — нанесенных на пачку народных папирос — ловкач — пожелавший обмануть взрослеющую цензуру — бритвой подчищающий в московском трамвае красный карандаш по дороге в типографию — как он перенес эту раздавленность? — на табуретке в углу — в чем ваша главная новость как философа? — православно понимаемый неоплатонизм — учение о Первоедином, без которого ничего не может быть — оно, конечно, выше всего — оно, конечно, ни на что не делимо — все это правильно продумано, и продумано по-христиански — но оно не имеет имени, и поэтому не имеет священной истории — оно не есть личность — в средние века пришли к понятию личности — пошли дальше и выше античности — Новое время тоже стоит на точке зрения личности — но только имеет в виду личность не абсолютную, а человеческую — абсолютизирует человеческую личность — просто это историческая пауза, переутомление, неврастения, упадок сил, переизбыток алкоголя, постоянные возлияния, пережор — я отчаянно жрал на Западе, нажирался, отрастил пузо, стал совсем плохой — эмпиризм — пора как можно дальше бежать от разжатой любовной темы — нет ничего хуже опредмеченного мира любви — архетип ДонЖуана — я менял многих на многих, не находя одной — а что такое эмпиризм? — использование одной из способностей человеческого разума — но единое существующее опять-таки относительно, а не абсолютно — абсолютно существующее непознаваемо — мне оторвало голову во время автомобильной катастрофы — что это? — это акт Божественной любви ко мне — значит, это нужно для моего вечного спасения — почему? — а потому, что ты дурак — вопросы «почему?» в отношении Бога нельзя задавать — и все, что ни есть, к лучшему? — да-да — что ни есть, то к лучшему — да-да — только это не самодовольство, а трагическое христианство — Сисин кивнул — вот совершается какое-нибудь кровопролитие: гибнет двадцать миллионов людей — казалось бы, это противоречит воле Божьей — что должен религиозный человек думать? — что это делается по воле Божьей — как же так? — это же есть высшее благо — Бог! — а такое кровопролитие допускается — а это потому, что ты дурак, и дело не твоего носа соваться в Божественные планы — он рехнулся, подумал Сисин — он — если он прав — да, двадцать миллионов гибнут, но Богу это для чего-то надо — для чего? — такой должна быть сильная неинтеллигентская вера — какое слепое чудовище! — зачем тогда браться за философию — если не совать нос? — а если он прав? — для чего? — в общей форме можно сказать: для спасения всего мира — но почему? — молчим — формулировать Божественные решения, намерения Божественной воли ты не имеешь возможности — у тебя нет таких данных — вот почему мы умираем и в то же время благословляем Божественную волю — вот почему мы теряем двадцать миллионов на войне и считаем, что это есть проявление любви Божественной — понял! — обрадовался Сисин — где двадцать миллионов, там и миллиард, три, пять миллиардов — все! — для спасения всего мира — понял! — внучокты догадливый — значит, нет плохого Бога, а есть дурак-человек.

Какой может быть заговор? — Христос все по определению слышит — Христос устал — говорили мне — Христос надломлен — Христос сломлен, exausted [83]— но это человеческие дефиниции, слабо возражал я — я брел по миру сквозь туман предложения — удачливый циник, мечтавший сочинить энциклопедию новейшего цинизма — еще с Детей— по утрам я играл с «детьми» в теннис, катался по Москве-реке на водных лыжах, после полдника — азартные игры — вечерами пьянствовал — ночью, пьяный, записывал — Сисин зашел в церковь, испытывая недоверие к своему статусу, про который ему наплели и напели — был будний день — церковь была полна — Богоматерь мелькала в свечах — по окончании службы баски покрыли головы своими беретами — я сказал Ему: они хотят нас с Тобой разлучить — вышло фальшиво — мы сняли комнату на холме — по утрам Сара натирала мне яйца особым маслом — мыла в старой ванне на ножках — ее тело мне было противно — я все задавался вопросом — отчего так? — казалось, ничего лучше нельзя придумать — светило чистое благополучие — все недоумевали, затаясь — что было противным в ее теле? — полубритая белобрысая пизда совсем не прельщала меня — куда занятнее Бормотуxa — молчаливый неартикулированный зверек — чтобы кончить в Сару, не разрушая каникульную идиллию, я думал о том, как Бормотуха медленно опускается на дно ванны — и долго-долго лежит на дне в свое удовольствие — презирая законы природы — хозяин гостиницы был какой-то странный тип — у меня хватило благоразумия не подозревать его ни в чем трансцендентном — Ирма рыдала в приемной психушки — хозяин был болтлив и, по-моему, подвирал — я не вдумывался — мы снова сильно пили — гуляли по ночному пляжу — забыв о войнах, Сара переживала свою главную любовь — я старался вежливо ей не мешать — в том измерении жизни я не узнавал себя — ну, что еще надо? — она была напориста — одевалась как-то очень безвкусно — над ней за глаза смеялись парижские девки-коллеги — она бешено работала, как истинная американка — мне не нравилась эта уоркомания — она силилась состязаться со мной — но, уже обучившись семиотике Запада, я был достаточно автономен — почему все-таки так не нравилось мне ее тело? — как редко какое другое — в этом смысле я либерал — ну, подумаешь: не нравится! — стерпится! слюбится! — я почти что стал себя уважать — я ходил, обдумывал предложение — начать с нуля — гуляя по гранитным улицам Сент-Себастьяна, со сломанной ручкой — она объявила меня the man of her life [84]— временами она смотрела с ненавистью — никто до меня ее так не унизил своим невниманием — why didn’t you touch me? [85]— спросила с болью на аэродроме — невинное дитя капитализма, она была далека от моих терзаний — на французской стороне pays de Basques — красные ставни — было приятно сбежать от зимы, как с уроков — в придорожном ресторане ели прямо на улице — светило солнце — чахленькие пальмы — странная, разделенная мною любовь к мифологии юга — мы больше не говорили о любви — Лурд был полностью пуст — я даже вздрогнул — пустые гостиницы, пустые улицы — кругом стояла Бернадетта — ум был засорен — половое созревание девицы — в гроте тоже никого не было — мы подошли купить толстые свечи — Сара вывернула карманы — блеснула мелочь — посыпалась в ящик — с хитрой улыбкой сказала: дала, что было — ухватила три жирные свечи и поспешила, независимая, к алтарю — меня охватила какая-то особая русская брезгливость — я подумал: вот блядь, кого она надувает, кроме себя? — она стала мне еще отвратительнее — я подумал: осторожно, не покажи своего отвращения — над рекой на скалу тяжело опустилась церковь — я честно выложил за свечу тридцать франков — зажег с постным видом и двинулся в грот — было самое время — сталактитами свисали костыли вылечившихся калек — что-то там капало и мерцало — от тысяч людей место было затерто, наэлектризовано даже в холодной ночи — Жуков, я помолился совсем неуклюже! — спасибо, Папа, что я не разбился — да срастутся ребра у Эллы Борисовны! — хрен с ней! — с защитницей юманитэ! — а я думала, грот будет закрыт — сказала Сара — я видел: у нее разгуливается аппетит — уже обожравшийся на месяц вперед, я думал только о том, как бы поспать и не трахаться — плотоядная Сара мечтала о ветчине, о хуе и о любви — со свечкой в руке, при входе в грот, она призналась, что ни с кем не еблась, кроме меня, вот уже полтора года — потом испугалась — я никогда так много себя не трогала, как в месяцы нашей разлуки — ни с кем не трахалась — переживала главную любовь — и неуклюже завралась — мы, русские, врем куда более гладко — развивая тем самым наше воображение — куда более складно — и, когда я грубо схохмил, что j’écris avec ma bite [86]— она растерялась — я пояснил: это еще Ренуар так сказал — хотя не был в этом уверен, то есть с понтом — она еще больше растерялась — ее растерянность была мне противна — она захотела вникнуть в русский мир — накупила случайных книжек — как я по христианству — зайдя во «Fnac» — мне, наверное, не мешало бы изучить философию Папочки — разобраться в византийских спорах о Троице — в монофизитстве — во Вселенских соборах, утвердивших Папин имидж — в афонских монахах — иконоборчестве — стяжателях Духа Божия — не успевал — не хватало времени — ленился — не видел, признаться, надобности — чтение банковской корреспонденции меня увлекало гораздо больше — я начал свое покорение Запада с покупки золотой цепочки — через полгода она покрылась зеленой слизью — Сара взяла пару уроков русского языка у старой армянки — и окончательно утонула — русский мир ей виделся амебой — чтобы слиться с ним, она заказывала в «Chez Dominique» польскую «Zubrowku» — в качестве аперитива — в зимнем Лурде негде поесть — мы сидели в местном café de la Paix — сожрали сэндвич с ветчиной — Сара рассказывала мне (а потом при мне по телефону приятельницам), что, когда была в Лондоне, жила в огромном трехкомнатном «люксе» за полцены — директор слал ей букеты и фрукты с записочками — возможно, она была просто глупа — американцы слишком близко к сердцу приняли дурные истины демократии — поверили в нее всерьез — я думал над предложением — начать с нуля, с водопадов-потопов — открыть шлюзы — снять запруды — бессмысленное человечество бродило вокруг меня — отвернуть красный кран — я зашел в барочную церковь в этой самой баскской, как ее? — борьба с нигилизмом, отпор молодому тщеславию — все образумится — дошли до ручки — последние бастионы сдаем один за другим, напряжение падает, в такой энтропии — вы его сын единственный — вам как не понять? — что вы цепляетесь за страну, которая откликнулась на вас диким рыком? — начнем все заново — стояла грязная московская весна — раздроченное тщеславие потихоньку сникало — и сникло — лазутчик небесной канцелярии — лже — анафема — отщепенец — Отрепьев — самозванец — ты знаешь, Жуков, молвил он, озираясь дико — я — я — дико — сын — Иисуса Христа — я, опешив, взирал на него — он был подонок, мерзавец — они меня выбрали как понятого — при общем шмоне пространства и времени — на Страшном суде — что-то там не сработало — восстали против разгула — инфляции — энтропии — Жуков и Сисин, вечная парочка — мы прожили вместе около полутора лет — есть помоечные части Москвы — шоссе Энтузиастов — Люблино с Чертановом — в общем, свалка — однажды в Пахре собрались два товарища по несчастью — отъезжант с диссидентом — поздний вечер — Евгений Романович увидел длинные желтые взгляды французских фар — они тянулись в разные стороны — лаская отдыхающее пространство — сквозь облака — рядом группа бесчинствующих казахов — раскачивает самолет — он чувствовал, как спокойствие снисходит на него — здесь был его дом — он возвращался из пожизненной экспедиции в стране, где все почитают друг друга говном — les Russes sont pourris avant qu’ils soient murs [87]— этнический вывих — грязные маугли — где говорят о морали — ей нисколько не соответствуя — страна чудовищной духовности — нестерпимой духовки — Сисин задал робкие вопросы по поводу предназначения родины — но обмененный на везение — на везение купленный — он удостоился уклончивых ответов — его любопытство терпели — не более — они терпеть не могли, что он их использует — здесь они сходились с американцами — думал Евгений Романович — которые подозрительны в дружбе и любви — ибо денежный эквивалент — тем не менее иные американцы бывали порой щедры — куда больше, чем эти французы — признавал он — французов он недолюбливал — но Франция — конечно, не вся — иногда ему хотелось устроить великое переселение французского народа куда-нибудь на хуй — так сильно они раздражали — однако их вкус — их жратва — переселение откладывалось — на неопределенное время — прохладный свет сисинских глаз, поражавший меня всегда — завидовал ли я ему? — или скорее его беспределу — но почему он был так уверен, что он агент небесной канцелярии — выдвинувшей на вакантное место сына (внука) — словно есть метафизические вакансии — он всерьез предполагал провести разговор со своей атеистической матушкой — во время смуты отодвинувшейся от коммунизма на расстояние вытянутой руки — навсегда сохранив уникальную общность тверских комплексов с комплексами гранд-дамы, усаженной не по протоколу — я завидовал его беспечномубеспределу — естественному полету — дикой везучести — за которую, впрочем — на которой он, впрочем, помешался — мы шли вдоль белых акаций — совсем не типичных для средней полосы — однако мы шли вдоль них — не веришь? — мимо ехал пожилой мудак с удочками на черном велосипеде — Сисин посмотрел на него и сказал: — я ничего не хочу тебе доказывать, но — щас этот мудак упадет — мудак наскочил на пень и растянулся — крутилось грустно колесо — из самодельного садка бросились врассыпную по кустам рыбы — и сколько! — мудак кинулся за рыбой, матерясь — вы не разбились? — Сисин подошел к нему, дружески вручил шоферскую кепку, очистив от пыли — ого! — восхитился Сисин — это что за красавец? — сазан — сазаан?! сами поймали? — в магазине купил! — огрызнулся потерпевший.

Да — закручинился Жуков — я вижу, что ты не прост — это почтивсе, что я умею — признался Сисин Жукову — у тебя дар Шерлока Холмса — недоверчиво заметил Жуков — склонность к дедукции — не убедил! — подытожил он — Сисин пожал плечами — они шли по аллее белых акаций — приведи другой пример! — дурачился Жуков — да отстань ты от меня! — отмахнулся Сисин — сазан! сазан! — дразнился Жуков — хочу рыбки покушать! мы, патриоты, любим покушать рыбку! — он захохотал прямо Сисину в рот — Евгений Романович беспокойно отстранился — они шли по аллее белых акаций — у тебя что, племянник пропал без вести? — полувопросительно сказал Сисин — да! а что? — встрепенулся Жуков — где пропал-то? не в Гвинее? — в Гвинее — морячок? — ну да, Стёпик — насторожился Жуков — откуда ты знаешь? — Сисин пожал плечами — поминай племянника за упокой — сказал он ласковым голосом — акулы Стёпика съели — Жуков смотрел на него, как ошпаренный — с вами, наверное, иначе нельзя — пробормотал Сисин, страдая от одиночества.

А ведь я тоже шпион — шепнул он американской разведчице — застеснявшись — я засмущался и сказал: ты знаешь, я тоже лазутчик — только вот — Воркута подскочила на месте в своем тесненьком авто — она думала, он наклонился, чтобы шепнуть: marry me — ну, какой ты шпион! — со вздохом сказала она — ведьма Элла Борисовна правильно поняла угрозу, исходящую от него — или он — или все остальные — ей нужно было бы дать орден «Почетного легиона» — или что там дают в ООН? — она угадала, что он разжижаетфирн — она решилась на героический акт его истребления — простая, маленькая служащая ООН, обеспокоенная — Рыжий Крокодил — ой! — как она жрала в Германии! — восторгался Сисин — ты бы только видел, как жрала эта томная дура — решившая про себя, что она покорительница бомонда — равноапостольскаяпосредством интимных знакомств — как модно стриженный Крокодил шикарно говорила «мы» жирными губами за ужином — поданным в номер — он ел, давясь от сытости омара — мы! — не случайно изверилась бедная Ирма — устала неврастеничка — но согласись — не выдержал Жуков — что ты это специально — с пленочкой — а? — Сисин блеснул глазами — это они! — я много думал, как избавиться от Ирмы — гуляя по берегу Черного моря, я думал, что развод обрастет хлопотами, дележом, беспокойством — я думал о чудесном избавлении — они подсунули Ирме кассету — я хотел ее стереть на следующее утро — я колебался — спрятал — они подсунули — он соскочил с поезда — пошел по дороге — к солнцу — он не сказал ни да, ни нет — соскочил с поезда — в Сан-Себастьяне стояло уже, по русским понятиям, лето — он снял обувь — босыми ногами — пошлепал по конче— небесный детектив.

И тут понял главное: — если не любовь, то тогда всё — пиздец! — ее глаза горели хулиганством — она разъедала мужчин, как ржавчина — Сисин, а ты сам-то когда-нибудь кому-нибудь сосал? — с интонациями замятинской «Пещеры», давным-давно услышанной Сисиным по «голосам» — запавшей ему в душу в задушевной антисоветской транскрипции — Сисин вяло отнекивался — расскажи, Сисин — эгоистка! — он стал героем клипа для ее кончания — в их постотношениях, избавившись от обузы неосуществленной, невозможной, едва ли радостной перспективы — теперь Сисин был низведен до нежных встреч, разжалован (в свою очередь) в нежные рядовые — он то сожалел, то радовался — не в силах понять — зачем он не сделал того, что, казалось бы, было возможно — а она сидела, подвыпив, как дама с собачкой — но тогда, когда сильно запахло любовью— или, вернее, Сисин достиг такого состояния, что стеснялся проронить это слово — перед признанием мы стали на время косноязычными — стало быть, дело было нешуточным — он дезертировал — однажды, еще в отношениях, встретив на «Пушкинской» на эскалаторе — она пробежала мимо — Евгений Романович не бросился вслед, пораженный ее некрасивостью — в конце концов запутался, не знал, кого винить — они же, каждая по-своему, винили его в нулевой степени чувств — находя его то жестоким, то бесчувственным, то монстром, то просто говном — ты — говно, Сисин, говорила ему Манька — you are a shit — вторила Сара — выходило, что он глобальное, всемирное говно — он Маньку сильно замучил, но не хотел отстать — она барахталась отчаянно — он пальцем не пошевелил — потом, в постотношениях, она помягчала, повзрослев, в ней появился налет цинизма — которому Сисин не обрадовался — в ней был маленький красный уголок блядства — умозрительного блядства московской интеллектуалки, читающей «Вехи» в час «пик» в метро — извините, вы на следующей? — так вежливо-вежливо — но не толькоумозрительного — подарочки она любила на манер проституток из модернистских романов — она выклянчивала их, намекая на жмотство, жлобство — сердилась и дулась — она разыгрывала драму своей тайны — ты ничего обо мне, в сущности, не знаешь — ты меня так мало знаешь — но Сисин знал: то бабская риторика — так говорят они все — западные — не западные — у них у всех в душе неразгаданная тайна — и неужели, думал Сисин, только раз с ним приключилось настоящее, по молодости лет — и Ирма даже пискнулаот счастья — впрочем, подумал он, спасибо Маньке и за то, что научила мыть лицо перед сном — и цветочки — клянчила она — Сисин дергался, зная ее тайну: в ней ум, но таланта в ней нет — а ты хочешь всего, дорогой? — он хотел всего — тогда она выучила его, как попугая, называть ее уникальной — за это раздавались постельные премии — всегда плохо сосала, но смачно лизала — она гнула свою линию — всегда немножко подтекала — она хорошо, подробно вылизывала жопу — меня удивило, Аполлон — призналась она мне потом — ко мне она относилась всегда слегка насмешливо и свысока — она не очень, кажется, любила, что я делал, и это меня уязвляло — Сисин был недосягаем для меня в ее глазах — ее принадлежность к Сисину была ей лестна — меня удивило, какон сказал — как гениально сказал: — между нами нет менструации — я открыла рот и сдалась — теперь она принижала Сисина — что на самом деле творилось в ее душе? — они были родственники — так утверждал сам Сисин — да ну, хмыкнул Сисин, слова-то какие — душа! — он вдруг резко захохотал — чтобы немножко отомстить ему, она утратила в него веру — в этом была своя логика: отвалить от живого трупа — однажды, напившись, она сказала: можно ли любить двоих сразу? — вот здесь была уже маленькая драма психологии — в ресторане, спросив, любит ли он ее — и Сисин покорно и с чувством ответивший — да — это «да» обещало продолжение, о котором он не мечтал — слова не проходят без оговорок, которые нуждаются в дополнениях — так создается особый текст со скобками в скобках, со сносками в сносках — грустный текст fin du siecle [88]— который вступает с рынком в особые игры — она потупилась и сказала нет — Сисин, думающий, что через нее просто плохо проходит — да — стал давить — но Маня сопротивлялась — поехали к нему — он уже ликовал — тогда она ему заявила, что любит — за столом на кухне — но другого — Сисин (уверенный в том, что, кроме него, больше некого, не полагается) не только охуел, но даже почувствовал себя плохо, в груди загорелось что-то — каким-то щемящим поджариванием — но дальше логика ее поведения была не совсем логичной — ей захотелось его помыть — отправила в ванную — Сисин, стесняясь своего живота — колониальное яйцо, по определению знакомой француженки — залез в ванну, сильно напившийся по поводу всего— она тоже довольно поддатая — но никогда на его памяти не блевавшая (только икавшая и глотавшая, сидя на кровати) — без особого энтузиазма помыла ему шею-руки, но зато очень обрадовалась хую — она действительно хорошо относилась к нему — родной бегемот! — бегемотне откликнулся вовсе — она этому почему-то скорее обрадовалась — найдя в этом знак своего превосходства — сколько тут было игры, сколько чувства? — какой процент того и другого? — Сисина это заинтересовало — даже лизание не помогло — седые яйца, золотые зубы, отвислый живот — все это было противно — зубы он затем поменял за границей — но тот, Ломоносов, любитель сладких кошечек — Сисин хмуро и неделикатно сказал, что Ломоносов не умен — даже хуже того — он поверхностный завоеватель — то есть просто взял и попер — что он хотел на самом деле?

Схема ее сознания — вот: она ни хрена не смыслит в метафизике, тупа по этому делу — она играет в остранение — делает вид, что не понимает, где и как живет — это дает ей сильную позицию над схваткой, когда все чего-то хотят и собачатся — зачем я пишу гадости? — зачем я обсираю свою жизнь? — она презирает всякую там политику — и ждет, когда она понравится — она нравится женщинам, потому что она мила — но она врет, потому что она нравится тем, кто ей не нравится, и она, сука, пользуется ими — с мужиками она играет более провокационно — она ждет, когда она им понравится — а затем — ты ее любишь? — Евгений Романович редко о ком размышлял так подробно и неумно — давай лучше про Америку — нет, стой! — мы с нимитоже говорили о ней — я просил большую зону свободной воли, иначе не разобрать, где я, а где предопределение — то есть наш договор поначалу строился на таких основаниях — они мне задавали тему — охотно подозреваю, что поначалу я не был их единственным консультантом — ты ей сказал об этом? — интервью — самый необязательный из жанров, и я отрекусь — ты можешь врать, сказал я — на хуя мне врать, удивился Сисин — что же они от тебя хотели? — моего мнения — очень просто — что я думаю о том, о сем — я говорю: я маленький человек — тогда мне шлют приглашение в Кремль — я покупаю темный двубортный костюм — новый галстук — яростно чищу ботинки — всплывает обед у двух президентов — и, перегруженный сервизом и говном, обед идет ко дну — подводный беспокойный пир с умеренным разливом «Шабли» — пузырится — трещит по швам — предсмертный Сахаров в маразме — маршал Язов с немыслимо крупными звездами — холеный русский барин Лигачев — парад в вечерних аквалангах — напичканный электроникой Валентин моргает — мигает — подмигивает мне — я говорю ему: стойте, где я и где вы — разграничим — почему ты думаешь о верхе, а не о низе, в конце концов, по их меркам, ты скорее достоин низа? — а это одно и то же, заметил Евгений Романович — игра в одни ворота — старая еретическая мысль — ты что-нибудь от них выведал? — не слишком — а если, извини меня, это плод твоей фантазии? — может, ты переутомился и — глюки? — а? — ты сам-то не глюк? — нахмурился Евгений Романович — видишь, ты нахмурился — психушка не проходит даром — она за углом — это было бы хорошо, вздохнул он, несколько, впрочем, фальшиво — нравится быть избранником? — сынком? — вот слушай: ониговорят: давайте свернем историю, как пыльный ковер — и на свалку — начнем все сначала — ты убежденный сумасшедший, сказал я ему — мне не нравится историческое движение России к нормальности, сказал я им— нормальность и Россия несовместны — и не считайте это какой-либо формой ностальгии! — с чего ты взял, что она нормальна? — в России важен вектор, не результат — о Господи, это уж мне скорее решать, не тебе! — идиот, я смотрю на нее издалека — это умеет делать всякий параремесленник — чего ты хочешь в качестве доказательства? — у тебя не получится — почему? — ты играешь против их воли — я сам по себе воля! — Жуков остановился и тихо молвил свое, сокровенное, выстраданное: помоги России — ну ее на хуй! — помоги России! — ей ничто не поможет — помоги, Жень, России! — она прославит тебя как героя — наставим тебе по скверам памятников, будем славить и петь аллилуйю! прошу, помоги! — Жуков упал перед другом на колени — прямо посреди аллеи белых акаций — с мокрыми глазами — без меня обойдетесь! — озлобился Сисин — немцы помогут!!! — я бездарный — загоготал — сынишка! а ты тожехорош! — в конце аллеи мелькнули походные люди с неподъемными рюкзаками — встань! — засмеют! — Сисин принялся поднимать Жукова — оглядываясь на туристов — пишешь ты, брат, тухло — ворчал Сисин, возясь с Жуковым, который отсутствовал в мыслительной прострации — впрочем, это адекватно — очень — детектив — фантазм — эротика — балдеж — тухлая проза! — ничего не ответил Жуков — медленно поднялся с колен — извини — сказал Сисин, беспокойно заглядывая другу в глаза — извини меня, Аполлон!