Помоги проекту - поделись книгой:
Люди осени и ведьмы лета
(вместо предисловия)
Представлять читателю нового автора всегда сложно, ибо за словами «молодой писатель» обычно звучит предупреждение — «писатель неопытный». Молодой писатель должен подавать надежды, автор же предисловия обязан разъяснять читателю масштабы этих надежд и авансом расточать похвалы еще ненаписанным книгам. На этом фоне сам текст, о котором ведется речь, как бы отходит на второй план: все его недостатки оправдываются молодостью автора, а достоинства рассматриваются лишь как прелюдия к будущим достижениям. Словом, лучшего способа вогнать автора в краску, а читателя — в тоску и представить себе невозможно.
По счастью, книга Елены Первушиной не нуждается в объяснительных записках и оправдательных приписках. Перед нами текст, принадлежащий опытному писателю, профессионально владеющему литературным языком, способному двумя-тремя фразами увлечь читателя и заманить его в свой мир. Заинтриговать сочетанием таинственной недосказанности с логическим анализом, романтики — с легкой, едва заметной иронией, живых и полнокровных характеров — с подробным (но не до чрезмерности) описанием реалий мира, его культуры, истории, обычаев и национальных особенностей населяющих его народов. Пусть даже этот мир выдуман автором — читатель погружается в него полностью, начиная искренне сочувствовать не только героям, но их народам, культурам, к которым они принадлежат. Культурам очень разным, временами враждебным, но неизменно — живым и предельно реалистичным.
«Культурологическая фантастика» вовсе не является изобретением нашего времени. Однако в большинстве своем произведения, затрагивающие проблемы культуры и национальной психологии несуществующих народов, в конечном счете сводятся к банальной этнографии (чего не избежала даже Урсула Ле Гуин). С другой стороны, авторов, воссоздающих историю, географию, политику и экономику фантастического либо «альтернативного» мира, культурные аспекты обычно интересуют в самую последнюю очередь. Для них куда важнее глобальные политические изменения или участь втянутых в эти события людей, судьба империй или отдельных героев — но не народов и культур.
Роман «Короли побежденных» принадлежит к тому странному жанру, который можно охарактеризовать как «фантастику без фантастики». По всем внешним признакам он должен относиться к фэнтези, однако эта фэнтези почти лишена волшебства. Здесь отсутствуют чудесные путешествия и волшебство, а главным фантастическим элементом является сам мир. Перед нами — классическая «псевдоистория», повествующая о незнакомых нам, но вполне реалистичных странах и временах, находящихся где-то в обобщенном (но тем не менее весьма точно выписанном) Средневековье.
Время действия романа весьма условно можно определить как шестнадцатый, семнадцатый или даже восемнадцатый век — но только застывший на много сотен лет. С нашим миром его связывают очень тонкие ниточки — в основном латинские названия растений да европейские корни некоторых имен. Само же действие «Королей побежденных» разворачивается на неизвестном острове, несколько веков назад заселенном асенами и тардами, отнявшими эту землю у аборигенов-церетов.
Культура всех трех народов тоже находится в общих рамках европейской, но при этом не является христианской, что неоднократно подчеркивается автором. При желании у всех трех можно попытаться найти реальные прототипы и исторические корни. Цереты похожи одновременно на евреев и на протестантов Северной Европы — германских лютеран или французских гугенотов. Они консервативны, основательны, плохо воспринимают чужие культуры, крайне привязаны к единоплеменникам и очень неловко ощущают себя в обществе чужаков (особенно хорошо это описано в повести Елены Первушиной «В городе и мире», не вошедшей в данный сборник). Напротив, тарды открыты, энергичны и воинственны, они целиком принадлежат средневековой католической Европе и более всего походят на франков Карла Великого или германцев времен Священной Римской империи.
А вот с асенами провести подобный анализ сложнее — несмотря на то, что именно попытке воссоздания менталитета этого странного и красивого народа целиком посвящен первый роман сборника (точнее, цикл из трех повестей, разделенных достаточно крупными временными промежутками). В именах асенских персонажей отчетливо слышны кельтские корни, да и по своим манерам они во многом напоминают ирландцев, но практическое хитроумие и ярко выраженная торговая жилка скорее отсылают нас к Шотландии доанглийских времен. В то же время принцип безответственности аристократа, возведенный в ранг национального стереотипа и поднявшийся до уровня изощренной эстетики, поневоле заставляет припомнить средневековую Польшу. Хотя другие народы искренне считают асенов колдунами, истинное их колдовство таится лишь в умении сделать красивыми любую вещь или действие. Другой магии у них нет, а чудесные способности Ивора, с помощью которых он ведет свое расследование, выглядят исключением — недаром сами асены воспринимают Ивора как выродка.
Безусловно, именно асены, «люди осени», являются главными героями романа. Духом этой необычной, изысканной и чуть печальной культуры пропитаны страницы «Королей побежденных». Именно описание этой культуры становится главной задачей автора, и даже перипетии сюжета — все эти приключения, расследования, политические интриги и династические дрязги асенских аристократов — отходят перед ней на второй план.
Безусловно, автор прекрасно умеет держать читателя в напряжении, то и дело подбрасывая ему загадки или приковывая внимание очередным неожиданным поворотом интриги. Но даже традиционный и слегка мелодраматический промежуточный хеппи-энд, когда все герои находят свою любовь или просто обретают душевное благополучие, не выглядит чересчур слащавым и неправдоподобным — может быть, потому, что он тоже окрашен в грустные тона осени и присыпан пеплом надвигающейся войны.
Роман вполне можно расценивать и как иллюстрацию к теории Льва Николаевича Гумилева, описывающую завершающие фазы развития этноса, — хотя ни имя Гумилева, ни его терминология на страницах книги не упоминаются. В первой части романа изображается инерционная фаза эволюции народа асенов (кстати, у Гумилева эта фаза тоже именуется «Золотой осенью»), когда внешнее развитие достигает своего пика и на этом почти полностью прекращается, а все силы нации целиком уходят в культуру. Вторая часть являет нам мемориальную фазу, в которой внешняя деятельность народа полностью прекращена, государство постепенно распадается, но этнос все еще сохраняет в законсервированном виде прежнюю культуру, живя воспоминаниями о своей былой славе и могуществе. Третья часть — полное угасание этноса и его культуры, когда сохраняются лишь базовые стереотипы поведения, заставляющие человека вести себя вопреки действующим обычаям и традициям. Принадлежащим уже совсем другой культуре и той нации, что заняла ныне доминирующее положение и находится на стадии подъема. Стрелка часов обегает круг, сменяются эпохи и империи, и тот, кто когда-то был покорен и унижен, вновь оказывается могущественным владельцем этой земли — но лишь для того, чтобы пройти весь цикл заново.
Роман «Умри, ведьма!» написан в более традиционном ключе — конечно, если добротно сделанную романтическую фэнтези можно назвать «традиционной». При этом флер тайны и смутное, бередящее душу предчувствие «страшных опасностей и ужасных приключений» повествованию придает именно отсутствие у героев навязчивого стремления немедленно в эти приключения впутаться. И юная ведьма Десси, и ее маленькая сестра, и прочие персонажи — все они более всего желают спокойной жизни, и если уж покидают дом, ввязываясь в упомянутые опасности и приключения, то лишь по очень крайней необходимости. Другое дело, что многие из них, и в первую очередь Десси, не могут не понимать, что спокойная, сытая и размеренная деревенская жизнь для них тоже была бы равносильна смерти. Исключение составляет разве что странный Дудочник — волшебник и учитель, явно представляющий прославленное в фантастике племя гаммельнских крысоловов. Он бродит по странам (а может быть, и мирам) с группкой своих учеников-детей, гостит у эльфов, творит легкое, почти незаметное волшебство и время от времени вставляет в свою речь цитаты из песен Михаила Щербакова или вскользь поминает фокусника Дэвида Копперфильда.
Как и в первом романе, этнографическая составляющая здесь тоже играет немаловажную роль. Однако на этот раз автор воссоздает не культуру отдельных народов, а исследует тесное взаимодействие нескольких культур, причем находящихся на разных стадиях развития. И все же в центре повествования здесь лежит уже не мир, а развивающиеся в нем характеры героев — в первую очередь юной Десси. Героине придется отыскать свой путь и свою роль в происходящих событиях, шаг за шагом на протяжении всех трех частей распутывая закрученный автором клубок сюжета, куда вплелись и государственный переворот, и нашествие варваров-дивов, и эльфы, и интриги магов, и личная жизнь самой волшебницы.
В своей статье «Герои, которых мы выбираем», опубликованной в приложении к любительскому журналу фантастики «Анизотропное Шоссе», Елена Первушина сформулировала мысль о том, что фантастику интересует лишь тот герой, который находится на грани, принадлежит одновременно миру реальному и миру непостижимому, неведомому, резко отличному от общепринятых представлений об окружающей действительности. В романе «Умри, ведьма!» она иллюстрирует эту мысль текстом — здесь сходятся сразу несколько таких граней, на стыке которых волею судьбы оказывается героиня. Автор вновь демонстрирует нам свое умение в рамках самой классической (и, что греха таить, навязшей в зубах читателя) средневековой фэнтези создать не только красивый и завораживающий мир, но и увлекательно описать приключения в нем вполне реальных и непохожих друг на друга людей. Живые и полнокровные персонажи вызывают неподдельный интерес, симпатию и стремление узнать об их дальнейшей судьбе и приключениях.
Впрочем, на этом месте автору предисловия пора остановиться — дабы не превратиться в рецензента и не начать пересказывать читателю сюжет, в который ему еще только предстоит окунуться…
УМРИ, ВЕДЬМА!
Три темноты, которых следует избегать женщине, — темнота ночи, темнота леса, темнота тумана.
Пролог
ЛЕТО. СТРАСТЬ
Ночь была такая, что вытяни руку, и пальцев не увидишь. Даже Меч Шелама — сверкающая полоса на небе — повернулся сегодня лезвием и казался лишь цепочкой тусклых жемчужин. Притихла, заснула маленькая лесная крепость. Вздыхая, рылись в сене коровы, вздрагивали во сне псы, изредка негромко плескала в реке рыба, да потрескивал на берегу маленький, желтоглазый, умело сложенный костер.
Человек, лежавший у огня, вдруг поднял голову и осмотрелся. У кустов, не приближаясь к границе светлого круга, маячила какая-то тень.
— Ты что здесь делаешь, пигалица? — сурово спросил человек.
— Не спится, — донеслось из темноты.
— Младая грудь томится? Гляди, добродишься — отец проснется.
— Ничего, небось не проснется. Погреться у тебя можно?
— А с чего это ты озябла? Говори путем, зачем пришла. Или спать иди.
— Я спросить хочу. Клайм, я тебе нравлюсь?
— Откуда мне знать? Я тебя и не вижу толком.
— Так мы лет десять, почитай, знакомы.
— То-то ты десять лет от меня по всяким темным углам и прячешься. Хочешь, чтоб я тебя увидел, иди ближе.
Из темноты, в неверный свет костра послушно вынырнула, махнув подолом нарядной юбки, девушка. Остановилась, теребя кончик бледно-рыжей косы, потом потянулась рукой к пестрым пуговицам на кофточке.
— Да погоди ж ты! — поморщился мужчина. — Хочешь, чтобы у всех водяников глаза от любопытства повылазили? Стой смирно, я и так все, что надо, вижу.
И, окинув критическим взглядом ее фигурку, заключил:
— Ничего. Толк будет. Скоро совсем созреешь. И достанется все это добро какому-нибудь славному парню, который отлично умеет выбивать перины.
— Ничего ему не достанется, — сказала девушка.
Она, не дожидаясь приглашения, опустилась на колени и протянула руки к огню.
— Вот как… — протянул мужчина, забавляясь, — что ж ты без мужа делать будешь, юница неразумная?
— А ты меня обольсти.
— Ага. Я — тебя, а ты — меня. И будем мы навек друзья. Не получится, милая. Я на тебе не женюсь. Колдуну жениться смысла нет. Дома мне не надо: мне весь лес — дом. А женщин на свете много.
— Так ведь и ты не единственный тут мужик, Клайм, — сказала девушка, улыбаясь. — Не единственный и не самолучший. Да я и не прошу тебя сватов слать.
— Так что ж тебе надо, в третий раз тебя спрашиваю?
— А я понову отвечаю. Не спится. Хочу с тобой спать.
— С чего ж это?
— Девки говорят, ты это здорово умеешь. Вот я и хочу проверить. А потом уходи — за штаны тебя держать не буду.
— А есть хоть с кем сравнивать? Да не красней ты, я же сам все узнать могу.
— Вот и узнай.
— А отца не боишься?
— А ты?
— Ох, рот-то тебе и вправду пора заткнуть. Ну, иди сюда, обольстительница.
ОСЕНЬ. ВЛАСТЬ
Такого, чтобы пес забежал в Храм Пантеон перед самой коронацией, еще не бывало. Впоследствии это сочли дурным предзнаменованием.
Но сейчас маленький кудлатый черныш повизгивал, жалуясь на холод, и жался, будто нарочно, к пьедесталу статуи Вольпана — покровителя охоты. Молодые служки не знали, что и делать.
Наконец один из старших жрецов махнул рукой и, пригрозив незваному гостю пальцем, велел: «Тихо сиди, а не то попросим твое сиятельство отсюда метелкой!» Песик, к немалому удивлению служек, тут же замолчал, припал к усыпанному тростником полу и благодарно забил хвостом.
На том и порешили. В осенние праздники и людям, и зверям позволялось многое: никто не знал, сколько из них не доживет до весны.
Осень в этот раз была ранняя, холодная. По узким улицам столицы вольно гулял западный ветер, и люди, толпившиеся у дверей Храма в ожидании молодого короля, стучали зубами и дули на замерзшие пальцы.
В Храме было не теплей.
Сайнем, Сын Неба и Маг Солнца, нареченный на Острове Магов именем Вианор — Указывающий Путь, ставший совсем недавно Хранителем Равновесия Эона, втиснутый в одну из ниш толпой таких же «почетных гостей», все время ощущал спиной леденящее прикосновение каменной стены.
Нишу с ним делила маленькая бронзовая статуя — одна из трех сотен богинь и божков Храма. Судя по полураскрывшимся цветам в волосах и знакам воды на одежде, то была богиня весеннего дождя.
Пар, заполнивший Храм от дыхания людей, соприкасаясь с холодным металлом, превращался в капли, и Сайнему казалось, что маленькая богиня плачет. Он хотел бы утешить ее, но не знал как.
В Храме звонко пели трубы, славя святость королевской власти. Их голоса метались под каменными сводами, создавая причудливое эхо и превращая торжественные гимны в бессмыслицу.
Королевича облачали.
Кожаная куртка. Кольчуга. Серый плащ. Фибула в виде копья — на плечо. Пояс. Золотая цепь с рубином «Волчий Глаз».
Родственники короля: троюродные братья, сестры, девери, невестки и свояки — выстроились в ряд, каждый со своим предметом в руках, и подносили их сначала Верховному Жрецу — для благословения, а потом наследнику — для облачения.
Королевская семья. Хардинги. Почти все они собрались сегодня в Храме, все уцелевшие в кровавых войнах за престол прошлого Эона. Все — и женщины, и мужчины — бывалые бойцы, волки-оборотни, много лет охранявшие Королевство от Напасти с Севера. От дивов.
Королевич был худеньким и бледным шестнадцатилетним мальчиком. Облачаемый в доспехи своего отца, он все больше и больше походил на огородное пугало. Он покорно позволял делать с собой все, что предписывали обряды, и только испуганно поглядывал на свою родню и жрецов Пантеона из-под длинной челки. Густые волосы до плеч — знак магической власти королевского рода — делали его лицо еще более длинным и худым. Если бы не надвигающаяся война, его, конечно, не стали бы короновать так рано.
Но облакопрогонники предсказывали малоснежную зиму. Значит, северные реки по весне будут скудны водой, и летом голодные дивы вновь придут на землю Королевства.
Вся столичная знать была, разумеется, тут же, и Сайнем чаще видел затылки своих соседей, чем короля. Впрочем, это не слишком его печалило. Главные герои сегодняшнего действа не переступали священного круга, в котором находились Королевская семья и жрецы. Нет, они стояли в первом ряду и сохраняли на лицах благочестивое и непроницаемое выражение, как и подобает людям, приближенным к великому таинству Королевской Власти.
Они — Кельдинги. Старгард Мудрый — бывший регент, Хильдебранд — его младший брат, главнокомандующий королевскими войсками и Рагнар — сын Старгарда.
Кельдинги сами не обладали магической силой, но умели приманивать удачу. Они были сказочно богаты. Их земли были лишь немногим меньше королевских. Их зеленые одежды (родовой цвет) так и сверкали золотом. И они были щедры. Их, а не малохольного короля-оборотня, обожала армия.
И многие из стоявших в Храме спрашивали себя сейчас: не поторопится ли новый король Кольдскег Хардинг, праправнук Харда Юного, расстаться со своими бывшими опекунами?
Тяжкие мысли, похоже, одолевали и учителя Сайнема — Хугина, Видящего Мыслью, Верховного Мага Солнца. Он также стоял в первом ряду чуть в стороне от Кельдингов, тяжело опирался на посох и кутался в синий плащ Сына Неба.
Но больше всех сейчас интересовал Сайнема его сосед — Армед, гость с Севера, получеловек-полудив. Как узнал Сайнем в Башне Памяти Острова, Армед был младшим сыном дивьего князя и пленницы королевского рода. Кельдинги и жрецы сочли, что в нем достаточно королевской крови, и пригласили на коронацию. А он не побоялся приехать.
Сейчас молодой чужанин мирно дремал, прислонившись к цветному витражу и сложив руки на груди. Очевидно, святость происходящего в Храме таинства нисколько его не трогала. Одет он был в рыжую меховую куртку (то ли лисью, то ли собачью), сверху донизу расшитую алым бисером, и казался огненным кустом рябины в сумрачном осеннем лесу. Из своей ниши Сайнем внимательно изучал лицо Армеда, отмечая про себя широкий лоб, тонкие губы, твердый подбородок и, пожалуй, демонстративно коротко остриженные темные волосы. И ясно видел, что проклятый недочеловек вовсе не прост, не туп, да и, пожалуй, не слишком дик.
По знаку Верховного Жреца король преклонил колено, и Жрец возложил на его голову корону Харда — боевой шлем с оскаленной волчьей мордой на гребне.
Сайнем снова глянул на Армеда и остолбенел. Он сам не заметил, когда стал смотреть магическим зрением, и сейчас ясно видел знаки будущего на каждом находящемся в Храме. Край плаща Хугина лизали языки алого и голубого пламени. Сайнем понимал, что Маг творит сейчас какое-то могучее заклятие. Корона Харда на голове юного короля светилась холодным мертвенным светом. Но ее живой двойник, сотканный из тончайших золотых лучей, сиял над головой чужанина-полудива.
Только теперь Сайнем осознал, что давно уже слышит негромкий рокот Колеса Судьбы — предвестье грядущих перемен.
Меж тем два брата и две сестры Кольдскега вынесли на сером парчовом покрывале меч Хардингов. Он был не слишком велик и все же неподъемен для рук простого человека. Лишь в руки короля он шел сам и лишь королю дарил силу снести бремя священной власти.
Кольдскег поднялся с колен и бросил быстрый косой взгляд на регента. Тот ободряюще улыбнулся. Наследник взялся за рукоять. Смолкли трубы, и в Храме воцарилась тишина. Слышно было только дыхание людей.
И вдруг тишину прорезал звон металла, ударившегося о камень. Король уронил меч.
Казалось, все, кто был в Храме, вскрикнули в один голос. Кольдскег оглянулся испуганно, сжался, словно ожидая удара, но все же снова потянулся к мечу — и снова выронил его. Или, как уверяли потом те, кто стоял в первых рядах, отбросил и затряс рукой, словно она была обожжена.
Меч отлетел за пределы священного круга и упал под ноги отпрянувшим людям. Рагнар бросился вперед, подхватил меч и, преклонив перед наследником колено, протянул ему оружие.
— Возьмите его, господин, — произнес он и, кажется, только тут понял,
По Храму прокатился ропот. Кольдскег в третий раз протянул руку к мечу, но даже не посмел его коснуться и отступил на шаг назад. Ропот превратился в настоящий вой. Лицо Кольдскега перекосилось, он с криком скинул с себя шлем и рванул плащ. Хильдебранд первым понял, что происходит, и бросился снимать с Кольдскега кольчугу. Молодой Хардинг кричал от боли. На его лице и руках вздувались пузыри ожогов.
Армед быстро взглянул на Старгарда, затем на Верховного Мага и Рагнара, повернулся и стал пробираться к выходу. Сайнем последовал за ним.
— Тише! — напрасно взывал Верховный Жрец. — Пусть будет тишина!
Его перебил звонкий девичий голос. Одна из принцесс крикнула:
— Братья, спасайтесь! Здесь измена!
Хардинги прыснули в разные стороны, как стрелы Вольпана. Однако уйти не удалось никому. Оружие на коронацию приносить запрещено: меч Харда не терпит соперников близ себя. А в Храме как-то разом оказалось не меньше сотни солдат Старгарда и Хильдебранда.
В приделе Храма диву преградил дорогу стражник.
— Куда это тебя несет? — мрачно поинтересовался он, поглаживая алебарду.
Армед согнулся, приложил руку к животу и, скорчив жалостную гримасу, показал, как крутит ему кишки.
Стражник сплюнул:
— Что за жизнь такая? Знай, всякую нечисть сторожи. Скоро, верно, зад им подтирать прикажут, — грустно поведал он Сайнему. — Обожрался, видно, с непривычки. Ну пошли, дристун. Да не шали у меня, вперед иди.
Армед благодарно закивал головой. Правой рукой он придерживал занедуживший живот, а левой осторожно вытягивал из рукава кинжал. Сайнем быстро засунул руку за пояс, сорвал завязку с маленького кожаного мешочка, смочил пальцы и окликнул стражника:
Поделиться книгой: