Держите вора

— И как ты мог оставить его одного? — спрашивает Карин.

— Как, как? Всегда один и тот же вопрос. Да я и сам не знаю как. Просто пошел к остальным. Я ведь стараюсь честно рассказать тебе все как было, хотя мне это не просто. О некоторых вещах я предпочел бы не говорить. Вот так. Пожалуйста, чай.

— Потом ты собираешься продолжить красить?

— Нет. Больше не собираюсь.

— Если хочешь, мы могли бы немного поплавать в бассейне у меня дома.

— Не стоит, пожалуй. Я не хотел бы купаться в вашем бассейне.

— Почему? Тебе не нравится наш бассейн? Или потому что Артур позволил себе несколько идиотских замечаний?

— Я еще ни разу не видел ваш бассейн вблизи, поэтому мне трудно сказать, нравится он мне или нет.

— Или ты боишься встретить там мою маму и бабушку? Они там бывают только до четырех часов. Потом пьют чай, а потом у мамы встречи в разных обществах. У бабушки свои дела. Массаж или что-нибудь в этом роде. Поэтому мы будем там одни.

— А Артур?

— Сегодня после обеда он с кем-то играет в теннис. Кажется, отборочная игра за выход в более высокую группу. В любом случае для него чрезвычайно важное событие. Сегодня на обед он ел только салат. А ты играешь в теннис?

— Нет.

— Почему?

— Иногда ты задаешь такие вопросы, что остается только пожимать плечами.

— Ты прав, — говорит Карин. — Иногда я действительно задаю глупые вопросы.

— Я не играю в теннис, потому что у меня нет ракетки, нет теннисных туфель и мяча. Потому что я не член клуба и у меня нет на это времени. Дело в том, что по вечерам я вынужден продавать газеты.

— Я знаю. И сколько ты за это получаешь?

— Десять франков за вечер.

— А сколько времени ты работаешь каждый вечер?

— Это зависит от того, как быстро я распродам газеты. В общем, час-полтора.

— Надо сказать, что платят тебе не так уж много.

— И все же на эти деньги я могу многое себе купить.

— Значит, зайдем ко мне? Там мы наверняка будем одни.

— Что ж, ладно. Но только до шести часов, не позже.

— Хорошо. Рассказывай дальше.

— Только не спрашивай каждый раз: а как? а как?

— Значит, вот. Итальянец так и не сдался. Когда истекли пять минут, Штрассер послал одного из нас к остальным, дежурившим за домом, с приказом штурмовать одновременно с нами заднюю дверь. После того как тот вернулся, Штрассер громко объявил: «Теперь вперед!» — чтобы эту команду было слышно и находившимся за домом.

«Дверь штурмовать поодиночке, — сказал нам Штрассер. — Каждый мчится к ней изо всех сил. Каждый последующий срывается с места, когда предыдущий добежит до двери. И не забудьте про свои дубинки. Начну я».

И Штрассер с разбегу кинулся к двери. Добежав, он дал знак следующему. Между тем я неотрывно следил за окнами дома в ожидании, что вот-вот приоткроется ставень и из него высунется револьверное дуло. Но ничего так и не произошло. Поэтому я бежал спокойно предпоследним, уверенный в том, что никакая опасность мне не угрожает. Теперь-то мне стало ясно, что никакого револьвера у Каневари нет, из-за чего все вокруг предстало как во сне или словно на съемках какого-нибудь вестерна или детектива.

Собравшись в кружок, мы стали колотить дубинками по закрытой двери, из-за чего внутри стоял, наверно, невообразимый грохот. Но дверь не поддавалась.

«Нет, так дело не пойдет, — сказал Штрассер. — Так мы ничего не добьемся. Дверь придется взломать. Наляжем все вместе. Внимание! Раз, два, взяли!»

Как раз в тот момент, когда прозвучала команда «раз, два, взяли», из-за дома донеслось:

«Вот он! Вот он!»

Почти одновременно раздался еще один голос:

«Да он же выпрыгнул из окна».

Мы как безумные бросились туда, откуда донеслись эти голоса, и… увидели Каневари.

Оказавшись в нижней части откоса, он поскользнулся и упал. При этом его так закрутило, что бросало то на спину, то на живот.

«Уж теперь-то мы его возьмем, — прокричал Артур, — теперь ему от нас не уйти».

Скатившись по откосу, Каневари вскочил и посмотрел на нас снизу вверх. Мы заметили, что лицо его было окровавлено. Затем он, прихрамывая, направился к кустарнику.

Преодолев оцепенение, Штрассер подбежал к нам. При виде прихрамывающего Каневари, который удалялся в лес, он рассмеялся.

«Теперь ему от нас не уйти, — проговорил Штрассер, — особенно в таком состоянии, как сейчас. Мы его возьмем без труда. Он уже наш. Его надо просто подобрать. Как упавший на землю плод. Все это вы проделали блестяще. Теперь у нас только один враг — время. Нам надо его схватить засветло, пока еще хоть что-то видно. Ведь через полчаса уже стемнеет. Поэтому — вперед! Спустимся по правой стороне откоса».

Мы бросились бежать что было мочи. Запыхавшись, спустились вниз. И тут нашему взору предстали могучие сосны, росли они очень часто, а среди них низкие деревья с кустарниками. Было ясно, что Каневари надо поймать ДО наступления темноты. Времени оставалось в обрез. Уже сейчас видимость в лесу была метров десять не более. Под покровом темноты итальянец мог легко скрыться.

«Мы устроим ему настоящую охоту облавой. Вы знаете что это такое?»

Выяснилось, что никто из нас этого не знал.

Выстроившись в ряд примерно в пяти метрах друг от друга, мы стали внимательно просматривать все деревья. Такмы прочесали всю рощу. Действовать надо было не только быстро, но и тщательно. И вовсе не обязательно трясти каждый куст, достаточно было поковырять в нем палкой.

С дубинками в руках мы продвигались все дальше. Причем я нисколько не сомневался, что скоро итальянец будет в наших руках. Так оно и случилось — не прошли мы и сотни метров, как я увидел его: пригнувшись и слегка прихрамывая, он пытался уйти от погони. Я обратил внимание других: вот он, вот он, видите!

Впереди показалась почти отвесная скала, не очень высокая, наверно метров десять. Он устремился к ней. Мы все бросились вдогонку. Когда итальянец понял, что его обнаружили, он попытался бежать, но с вывихнутой ногой это было не так-то просто сделать. Вначале я не понимал, почему итальянец рвется к этой скале, ведь там он был более уязвим для нас, чем в лесу. К тому же трудно было рассчитывать на то, что ему удастся вскарабкаться на вертикальную скалу.

И только подойдя ближе, я понял, в чем дело. В скале была пещера, о существовании которой мы и не догадывались. В общем, не настоящая пещера, а, скорее, расселина в скале, может быть, четырех или пяти метров глубиной.

Но сейчас она могла стать для Каневари убежищем. Мы уже почти настигли его, но в последний момент он все же успел заползти в эту щель. Чуточку растерянные, мы стояли перед скалой, не зная, что теперь делать.

«Ему ведь все равно придется вылезти оттуда, — сказал Артур, — давайте подождем здесь».

Хайнц заметил: мы ведь не можем караулить его здесь всю ночь напролет. К тому же скоро совсем стемнеет, а у итальянца еще нож; все это малоприятно, и прежде всего потому, что итальянцы, как кошки, хорошо видят в темноте.

«Ерунда все это», — проговорил я.

Тяжело дыша, к нам приблизился Штрассер.

«Вы уж больно шустрые, — сказал он. — Ну что, схватили его?»

«Да здесь он, в щель залез», — ответили мы.

«В щель? — рассмеялся Штрассер. По нему было видно, что эта затея доставляет ему все большее удовольствие. — Но щель-то не очень глубокая, долго там ве просидеть. Сейчас надо встать в полукруг, чтобы оказать ему достойную встречу, когда он соблаговолит покинуть свой салон, наш господин взломщик».

Мы выстроились полукругом, и Штрассер крикнул:

«Каневари, а ну, вылезай!»

В ответ — ни звука. Штрассер, настроившись на шутливую волну, проговорил:

«Его можно понять, конечно, я был с ним недостаточно вежлив. Ведь итальянцы — народ деликатный. Ну так, синьор Каневари, разрешите еще раз предложить оставить ваш салон?»

Все засмеялись. И не потому, что это было смешно, а потому, что у нас принято так реагировать на шутки учителя. Между тем итальянец не подавал ни малейших признаков жизни. Если бы мы не видели, как он залез в щель, можно было бы подумать, что его здесь вообще, нет. Настроившись на иронический лад, Штрассер был убежден, что мы должным образом воспринимаем его юмор, и поэтому продолжал:

«Синьор, видимо, не желает вставать. Видимо, он изволит спать. Но мне известно средство, как его разбудить. Мы поступим с ним так же, как при охоте на лис. Вы знаете, как можно выгнать лису из норы?»

«Выкурить дымом».

«Верно. Вот мы и попробуем проделать это с нашим другом. Кто знает, может, он поведет себя именно как лис».

Развести огонь перед пещерой оказалось не просто. Бумаги почти не было, ветви отсырели. Наконец нам это удалось, и, хотя дым не попадал прямо в пещеру, от жары итальянцу пришлось явно не сладко. И наверно, ему не хватало свежего воздуха. Прошло совсем немного времени, и до нашего слуха донеслось, как Каневари стал кашлять и ругаться. Но потом, когда он вдруг выскочил из своей щели, мы все же оторопели. Если бы он не промедлил, а бросился на одного из нас, мы бы наверняка расступились. Настолько все получилось неожиданно. Конечно, далеко итальянец не ушел бы, ведь он едва мог ступать на левую ногу. Просто мы считали, что из-за тесноты в этой расселине нельзя ни повернуться, ни тем более выпрямиться.

Поэтому мы рассчитывали, что Каневари сможет вылезти из своей щели лишь ногами вперед и тогда угодит прямо в костер. Если бы при этом он еще слегка подпалил себе ноги, нас бы это только обрадовало.

Но там оказалось достаточно места даже для того, чтобы повернуться, чего мы никак не могли предугадать. Вдруг итальянец влез ногами прямо в костер и начал его яростно топтать. Он стал разбрасывать горящие ветки в разные стороны, и мы, пораженные, чуть отошли назад. Только теперь мы поняли, что Каневари и не думает сдаваться. В руке у него был нож, правда перочинный, но ведь это как-никак лезвие примерно в семь сантиметров.

Мы обступили его плотным кольцом. Мы — это шестнадцать человек. Или, точнее, пятнадцать, так как Сильвио все еще оставался наверху, около хижины, привязанный к сосне.

Я еще ни разу в жизни не был свидетелем такой сцены. Думаю, остальные тоже. Мы обступили маленького, морщинистого и тяжело дышавшего итальянца, а он оглядывался по сторонам, как загнанный зверек, судорожно ищущий пути к спасению. Руку с ножом он держал прямо перед животом. Он тяжело дышал. Мне казалось, еще мгновение, и итальянец набросится на одного из нас. Видимо, у других в мыслях было то же самое, поэтому все невольно сделали шаг назад.

Наверно, мы довольно долго стояли так друг против друга, потому как я перестал ощущать время. Я видел перед собой только итальянца с ножом и ребят с дубинками в руках. Вдруг как-то неожиданно и вне всякой связи с происходящим я увидел Сильвио. Привязанный к дереву, он сидел передо мной и бесстрастно, словно речь шла о школьных уроках, говорил: «Хуже, что ты так ничего и не понял».

Признаться, я бы не рискнул утверждать, что в ту минуту мне все стало ясно. Тогда, в общем-то, и разбираться было не в чем: Каневари похитил наши деньги, и вот он стоит перед нами, и взгляд у него как у дикого зверька, да еще угрожает нам ножом. А мы ему своими дубинками. Все просто и ясно, сложности начались потом.

Каневари напоминал дикого зверька, но в его взгляде сквозил и жуткий страх, и даже отчаяние. Однако этот страх и это отчаяние пробуждали во мне не сострадание, а решимость взять над ним верх. Так же, как и я, думали наверняка остальные.

Я не знал, где сейчас Штрассер и что он делает. В глазах у меня были только итальянец и этот нож, нож, который он лезвием вниз держал перед собой. До сих пор еще никто в жизни не угрожал мне ножом, и, хотя теперь я отчетливо ощущал опасность и в мыслях явно преувеличивал ее, я все-таки радовался, чувствуя неповторимость этой ситуации.

Искоса поглядывая на Мартина, я увидел, как он наклонился, схватил с земли камень и бросил его в итальянца. Тот втянул голову в плечи, прикрыв лицо рукой, в которой был нож. В тот же момент полетели камни, брошенные другими. Каневари отвернулся, чтобы камни не попали ему в лицо.

И тогда мы набросились на итальянца. Мне надо было сделать большое усилие над собой, чтобы нанести ему первый удар. Ясно, что для каждого из нас это было не просто. Каневари сразу повалился на землю. Нож выпал у него из рук. Он лежал на животе, стараясь прикрыть голову руками.

Нанести первый удар и, возможно, второй было совсем непросто. Но как только итальянец оказался на земле и перед нами был лишь его грязный костюм да прикрытый руками затылок, ничто больше не сдерживало нас. Все пошло своим чередом. Словно всю свою жизнь я только и занимался тем, что старательно отрабатывал удары по мягкому полупустому мешку.

Я не особенно усердствовал. А вот некоторые, как мне запомнилось, наносили удары насколько хватало сил. Не знаю, как долго мы его избивали. Может, минуту, а может, две. Но мне кажется, даже минута — это уже немало.

Тут до нас донесся голос Штрассера:

«Только не надо по голове. Это слишком опасно».

— И ты его тоже бил? — спрашивает Карин.

— Да, я тоже бил, — отвечает Петер.

— Это называется бить лежачего…

— Я знаю, о чем ты думаешь… Но ведь все били.

— Значит, все вы трусы.

— Ну уж, нет. Это неправильно. Мы били его не потому, что он не мог защищаться. Какое это имеет отношение к тому, что он не мог защищаться? Я об этом думал, тут совсем другое. Дело в том, что мы не видели его лица. Если бы мы видели его лицо или если бы он по крайней мере кричал от боли, то до нас наверняка бы дошло, что перед нами на земле лежит человек. Но у нас этого и в мыслях не было. По крайней мере у меня. Откуда-то из далеких глубин сознания до меня доходило, что Штрассер стоит за нами и наблюдает за происходящим и что он за все в ответе. Не я. И не мы. Поэтому все сразу отошли в сторону, когда раздался голос Штрассера: «Ну, теперь хватит. А то вы еще его убьете».

Карин молчит. Но по взгляду ее Петер чувствует, лучше бы он ей этого вообще не рассказывал. В ее присутствии у него всегда получается не так, как хотелось. Надо было рассказать ей о чем-нибудь еще, только не об этом. Но тогда все утратило бы смысл. Ведь для того он и затеял весь этот рассказ, чтобы в конце концов избавиться от мучающей его картины: человек лежит на земле, он бьет его, а тело человека совсем мягкое, словно это мешок с тряпьем.

— Боже мой, — произносит Карин, разглядывая Петера поверх чашки, будто видит его впервые. — Боже мой. Да вы же могли его убить.

— Ясное дело, что могли. Но в тот момент я даже не задумывался об этом. Как, наверно, и другие. Одно тебе скажу: все было проще простого и без каких-либо угрызений. Я видел, как другие подняли свои палки и стали бить итальянца, и тогда я как все.

— Мне этого не понять, — говорит Карин. — Мне этого просто не понять.

— И мне тоже. Сегодня, некоторое время спустя. И не только мне. Другим тоже. Я их спрашивал: ну что это на нас нашло? Почему мы не отдавали себе отчета, а просто остервенело били, словно это наша привычная работа. Причем били до тех пор, пока не услышали голос Штрассера. Никто не мог мне сказать в ответ ничего вразумительного. Одни утверждают: во всей истории нет ничего предосудительного, хотя, разумеется, лучше бы было обойтись без избиения. Но ведь у итальянца был нож и он нам угрожал. Впрочем, все это уже в прошлом. Но для меня все случившееся еще не успело порасти травой. Я так и не могу понять, что же на меня нашло. И спросить мне некого, что за бес в меня вселился. Даже собственную мать боюсь спросить, потому что она наверняка скажет, что было глупо так себя вести, но теперь, мол, эта история уже отошла в прошлое, поэтому выброси все из головы. Но в том-то и дело, что все происшедшее до сих пор живо во мне. Может быть, для итальянца это уже в прошлом, если только смягчились его боли, но не для меня. Хайнц говорит, это был угар, такое иногда случается. Но это не был угар. Ведь если бы это был угар или какое-то безумное опьянение, то мы наверняка забили бы его до смерти. Но большинство били его без особого усердия, скорее так, словно это привычная для них работа. Подобно тому как человек при ходьбе не задумываясь переставляет ноги.

— Итак, мы оставили Каневари в покое. Он лежал на земле, не подавая никаких признаков жизни. Мы всполошились. Стали пинать его в бок ногами, приговаривая: «Эй, ну-ка поднимайся!»

Но итальянец не пошевелился, и тогда я подумал, что он без сознания. Я никак не думал, что мы его забили до смерти. Нет. Этой мысли я не допускал ни на секунду. Но, может быть, он потерял сознание.

Штрассер нагнулся над ним, повернул на бок. И тут мы увидели, что он в полном сознании. В его взгляде струился все тот же дикий свет — свет отчаяния. Это успокоило нас и заглушило все переживания, связанные с тем, что мы его избили.

Затем он поднялся с земли. Не без труда. Видимо, ему досталось больше, чем мы думали. Выпрямившись, итальянец отряхнул грязь со своего костюма. Когда он нагнулся, чтобы почистить брюки, мы подумали, уж не собирается ли он снова взять в руки нож. И тогда в воздухе опять мелькнули паши палки. Итальянец закричал: «No-o, нет».

«Ага, — проговорил Штрассер, — синьор говорит по-немецки».