Прекрасная толстушка. Книга 2

— Конечно, грустно, такой парень пропадает… Для кого пропадает? Для женщин, для тебя? Извини. А кто сказал, что я должен жить для тебя? Для себя я не пропадаю. И для таких же, как я, тоже далеко не пропащий… На отсутствие внимания не жалуюсь…

— И все-таки, как это начинается? — не удержалась я от вопроса. — Когда и как ты узнал, кто ты?

— Это происходит не сразу… Тебе действительно интересно?

— Да, конечно. Иначе бы я не спрашивала.

Лека остановился. Мы уже были в начале Тверского бульвара около магазина «Армения».

— Не хочется идти домой… — сказал Лека. — Если ты не устала, пойдем к тебе… у тебя выпить есть что-нибудь?

— Найдем, — сказала я.

— Тогда пойдем, — сказал Лека, облегченно вздохнув.

— Подожди, — спохватилась я. — Ты что — не собирался проводить меня до дому?

— Да нет, что ты! — испугался Лека. — Просто если б у тебя не было выпивки, я бы сбегал напротив, в «Елисеевский».

— Так он же не работает.

— Сторож торгует до утра.

— И где он сидит?

— Есть одна заветная дверца со стороны Козицкого… — загадочно ухмыльнулся Лека. — И специальный стук, чтобы он знал: идут свои.

— А мне не скажешь?

— Зачем тебе?

— Как зачем? Зачем тебе, затем и мне.

— Тебе поклонники сами принесут.

— Ага, — сказала я, — значит, когда ты идешь… — я засомневалась в правильности слова, но во второй раз с разбегу одолела: — Когда ты идешь на свидание, то выпивку покупаешь ты?

Лека поморщился.

— Опять примитивно мыслишь и, как следствие, дела ешь неправильные выводы.

— Никаких я выводов не делаю…

— Делаешь, делаешь. Ты ведь подумала: «Ага, если он по купает выпивку, значит, он вроде кавалера, а тот, другой, вроде дамы. Этот активный, а тот пассивный». Это расхожее заблуждение. В любви не бывает актива и пассива. В любви все равны. Когда вы, то есть обычные люди, встречаетесь, вы же не думаете, кто из вас активный, а кто пассивный.

— Да разве можно сравнивать?

— Можно. Если я не буду сравнивать с обычными любовными отношениями, ты ничего не поймешь!

— Но когда парень подходит к девушке, чтобы познакомиться, она играет пассивную роль.

— Только не надо лицемерия. А то, что она стреляла в него весь вечер глазками, перешептывалась и хохотала с подругами, разговаривала чуть громче, чем нужно, — это ты в рас чет не берешь. Бедному парню только-только одна единственная мыслишка в голову пришла и он подошел, а тут какая предварительная работа была проделана… Да и не всегда парень первый подходит. А если, к примеру, девушка пригласила парня на «белый танец», и они так познакомились и впоследствии поженились, то ты будешь считать этого парня пассивным, а ее активным партнером?

Он замолчал. И я молчала. Для меня это была слишком новая точка зрения.

— Я же тебя спросил?

— А я думала, что это риторический вопрос.

— Никакой риторики. Я тебя прямо в лоб спрашиваю: парень, к которому первой подошла девушка, активный или пассивный?

— Не знаю…

— А если она его всю жизнь будет сильнее любить, ревновать и все такое прочее?

Я пожала плечами.

— То-то и оно! — воскликнул Лека. — Вы все примитивно рассуждаете, что пассивный гомик — это тот, кого имеют, а активный — тот, кто имеет… Стало быть, пассивный — это псевдоженщина, а активный — это все-таки еще мужчина. И так определено природой. При этом к пассивному вы относитесь с презрением, а к активному — с легким непониманием… Нет, Мэри, это не так. Тут дело не в физиологии, а в темпераменте…

Мы подошли к моему дому, и Лека галантно открыл передо мной нашу тяжелую входную дверь.

На лестнице у нас, как обычно, лампочки горели через одну, и Лека бережно подхватил меня под локоть.

— И все-таки ты не рассказал мне, как это начинается…

— Ты хочешь, чтобы я насухую рассказал историю своей жизни?

— Да нет, я просто хотела узнать, как это со всеми бывает, — гнула я свое. Мне не давала покоя моя история с Никой. В какой-то момент разговора я начала опасаться, что я скрытая лесбиянка и сама этого не знаю, но именно поэтому и не нахожу нормального счастья с мужчиной.

— А со всеми это происходит каждый раз по-разному. У каждого своя история. Я могу рассказать только свою. О других у нас рассказывать не принято.

4

У меня дома был коньяк и немножко «Шартреза» для Татьяны. После того случая с неудачной попыткой спровоцировать выкидыш я на него смотреть не могла. А для Таньки он по-прежнему оставался любимым напитком.

Разволнованная своими мыслями, я с удовольствием тяпнула с Лекой рюмочку коньячку. Он выпил сразу вторую, пососал лимонную дольку, налил себе третью, сделал маленький глоток и заговорил:

— Началось, как я уже сказал, еще в школе, в восьмом классе. Все мои друзья ходили смертельно влюбленные и морочили голову своими любовными переживаниями. А я их не понимал. Ну девчонки и девчонки. Ну у одной грудь, у другой ноги, у третьей задница. Ну волосы… Один мой дружок признался, что когда он видит, как сбоку под черным фартуком обтягивается грудь у его соседки по парте, то у него сразу встает. Он даже несколько раз дрочил прямо на уроке. Засунет руку в карман и щиплет за головку до щекотки…

— До чего, до чего?

— Пацаны тогда слово «кончать» еще не знали… Дрались до первой кровянки, а дрочили до первой щекотки. — Какое неприятное слово…

— Зато точно передает ощущение.

— Я не про щекотку…

— Не станет же пацан в пятнадцать лет говорить: я мастурбирую. Он такого слова не знает. А словом «онанизм» нас с пятого класса врачи пугали на внеклассных занятиях. Говорили, будешь онанировать — пропадет память, потеряешь аппетит, покроешься прыщами, не сможешь вести нормальную половую жизнь. Так что это слово самое подходящее.

— Извини, я тебя перебила.

— Ничего, — криво улыбнулся Лека, — я не собьюсь. Это же моя жизнь…

Он налил себе еще коньяка, махнул рюмку залпом и продолжал:

— Так вот они мне рассказывали, а я не знал, верить им или не верить. Со мной ничего подобного не происходило. Я и в Пушкинский музей с пацанами ходил и на самых голых теток смотрел, и на пышных рубенсовских и на худых голландских, и на ренуаровских розовых женщин — ничего. Хоть бы что-нибудь шевельнулось во мне… Потом ребята постоянно приносили порнографические фотографии, знаешь, такие мутные и очень похабные, которыми торгуют в электричках глухонемые. Так вот, пацаны от одного взгляда на эти картины становились малиновыми, начинали пых теть, как паровозы, и лезли рукой в карман, а на меня и эти карточки не действовали…

— А у тебя вообще это бывало? — осторожно спросила я.

— Конечно! И в трамвае от тряски, и утром в постели…

Только я при этом никаких баб, извини, себе не представлял… Желания мои были совершенно расплывчатые… Что то такое розовело, манило, а что именно, мне никак не удава лось рассмотреть. Все было как в тумане, и я никак не мог навести фокус моего воображения… Но когда еще в пятом или в шестом классе пацаны собирались у кого-нибудь дома, пока родителей нет, и, насмотревшись карточек, начинали дрочить, то и я, глядя на них, дрочил. У нас было соревнование. Кто первый додрочит до первой щекотки, кто до второй, а кто и до третьей. Выделяться при этом почти ничего не выделялось, так, прозрачная капелька, но этого было достаточно, чтобы зафиксировать победу. Да и ощущение было совершенно не таким, как у взрослых. Резкое, короткое, бес плодное, потому что почти не утоляло. Членчики даже не ложились от него. Так, может быть, мягчали на мгновение, но потом снова твердели. Я от них не отставал. И совершенно не понимал, что возбуждают меня они, а не их дурацкие снимки…

Он снова махнул рюмку коньяку и, посыпав ломтик лимона солью, с аппетитом съел его.

— А знаешь, Мэри, я ведь это никому не рассказывал… Даже странно, что я так разоткровенничался…

— Но ведь мы же с тобою старинные друзья, — сказала я холодея. «Ну, вот оно, панически подумала я. Мы с ним одинаковые. Он не мужчина, а я не женщина. В этом мы и сошлись…»

— Да, наверное… Ведь у меня нет друзей-ребят, так же, как ты, наверное, не можешь дружить с мужчиной. Если он тебе неприятен, то никак не попадет в число твоих друзей, а если нравится, то очень скоро дружба перерастет в нечто большее… А тогда я еще ничего про себя не знал, друзей у меня было много и я очень злился, когда вместо того чтобы идти со мной на каток или в кино, они убегали на свидания с девчонками.

Я тогда еще не знал, что просто ревную их. А их подружек я ненавидел. Меня от них просто тошнило самым натуральным образом, а они это прекрасно чувствовали и отвечали мне тем же.

— От меня тебя тоже поташнивает? — с кривой улыбкой спросила я.

— Да ты чего, Мэри. Сидел бы я здесь, откровенничал. Ты мне очень нравишься…

— В каком смысле? — удивилась я.

— Во всех.

— И ты мог бы со мною поцеловаться?

— Конечно!

— И быть со мною в близких отношениях?

— Может быть.

— Ничего не понимаю. Ты только что говорил, что возненавидел девчонок.

— Не всех, а только подружек моих друзей. А к остальным я был равнодушен.

— А ко мне ты неравнодушен?

— А ты мне нравишься. Ты красивая, добрая, умная. Ты своя. Родная.

— Значит, для тебя еще не все потеряно! — обрадовалась я.

Он досадливо поморщился.

— Вот опять ты рассуждаешь с точки зрения обывательских предрассудков. Ты считаешь, что быть натуралом хорошо, а гомосексуалистом — плохо.

— А ты как считаешь?

— Одинаково. Мне совершенно не мешает мой гомосексуализм. И я стараюсь делать так, чтобы он не мешал окружающим. А то, кроме всего прочего, существует статья Уголовного кодекса, по которой за мужеложство дают до шести лет. Это только за факт. А за изнасилование или совращение малолетних — на полную катушку. Так что теперь я в твоих руках.

— Дурак! — сказала я.

— Шучу, — сказал Лека. — Но, кроме шуток, закон карает за мужеложство, то есть за сексуальные действия мужчины с мужчиной на ложе, а за любовь мужчины к мужчине статьи не предусмотрено.

— А что, бывает и любовь? — простодушно спросила я. Лека нахмурился.

— Обидный и глупый вопрос. А сонеты Шекспира? Разве можно такое написать без любви?

— Какие сонеты? — совершенно обалдела я.

— Ты еще спроси, какой Шекспир; — желчно ухмыльнулся Лека. — Те самые, в переводе Маршака.

— Так что — Шекспир был…?

— Еще как был!

— Не может быть! — убежденно воскликнула я.

— Ты спрашиваешь или отвечаешь? — ехидно поинтересовался Лека.

— Просто очень обидно за Шекспира, — оправдалась я.

— Вот опять! — разозлился Лека. — Ты считаешь, что Шекспир от этого стал хуже. Или я его тем самым пытаюсь принизить. Это никакого отношения к его творчеству не имеет. Хотя что я говорю! Конечно, имеет, но только в положительном смысле. Он тоньше, болезненнее чувствовал. Им владели могучие страсти.

— Да, но сонеты… Я всегда считала, что они посвящены женщине…

— Люди долгое время считали, что Земля плоская… Ты встречала в этих сонетах хоть одно прямое обращение к жен шине, чтобы он там писал: как ты прекрасна или как ты ужасна? Он пишет: я тебя обожаю или я тебя ненавижу, и поди скажи, к кому он обращается…

— Я никогда на это не обращала внимания, — виновато сказала я и решила тоже выпить коньяку.

Мы чокнулись с Лекой, и он опять посыпал свой лимон солью.

— Дай и мне попробовать, — попросила я.

— Сделать тебе?

— Нет, я хочу попробовать от твоего.

— Давай я тебе сделаю.

— Не надо.