История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 7

– Я не почувствую никакого огорчения, сердце мое, давая тебе такое обещание и поклявшись тебе в этом.

Я нашел Аннет девственной, и не подумал в этом усомниться утром, когда увидел, что алтарь у жертвы не был окровавлен. Это у меня случалось часто. Я из опыта понял, что нет никакой законной связи этого ни с увлажнением, ни с сухостью. Нельзя никак убедиться, что у девушки был любовник, разве что если он ее оплодотворил.

Аннет покинула меня после двух часов дебатов, и к моему пробуждению я увидел ее у моей постели вместе с Вероникой, у которой на лице не осталось никаких следов недовольства. Вероника сказала, что диета и сон ее, как всегда, прекрасно вылечили. Я был того же мнения. Ее сестра Аннет меня также прекрасно вылечила от любопытства, которое гнездилось в моей душе. Я его чувствовал, и я его удовлетворил.

За ужином г-н Гримальди, видя меня веселым и спокойным, решил, что это в связи с тем, что дело сделано. Я пообещал ему, что приду завтра обедать с ним к Сен-Пьер д’Арена. Я явился туда и передал ему длинное письмо для Розали, полагая, что увижу ее теперь лишь женой П-и. Но не сказал ей об этом в своем письме.

В тот же день, ужиная с этими двумя девицами. я делил свое внимание между ними обеими, и Вероника, укладывая мои волосы в папильотки, сказала, когда осталась наедине со мной, что теперь, когда она видит, что я стал разумным, она любит меня намного больше. Я ответил, что мое предполагаемое благоразумие происходит оттого, что я оставил надежду одержать над ней победу.

– Прекрасная Вероника, я смирился со своей участью.

– Ваша любовь оказалась не столь уж сильной.

– Это был едва родившийся ребенок. От вас зависело сделать, чтобы он вырос, и тогда бы он легко мог остаться в живых.

Не зная, что мне ответить, она пожелала мне хороших снов и ушла в свою комнату. Аннет не пришла ко мне с визитом, как я надеялся; я не знал, что и думать.

Я увидел ее утром, когда позвонил. Она сказала, что ее сестра лежит в постели больная, что она всю ночь писала, и она отдала мне письмо. Я понял причину, почему Аннет не пришла.

Это письмо, очень длинное, которое я ей вернул, меня почти насмешило. После рассуждений, пустых и утомительных, она говорила, что ускользнула от моих желаний, потому что любила меня всем сердцем и не хотела рисковать потерять, как только удовлетворит мой каприз. Она ответила бы моим желаниям, если бы я захотел отдать ей то место, которое занимала Розали. Я должен был выехать из Генуи вместе с ней, дав ей расписку, которую подпишет г-н Гримальди и в которой я обязуюсь [2048] жениться на ней к концу года, дав ей в приданое 50 тысяч генуэзских ливров, или, если не хочу жениться, дать ей эту сумму, оставив ее свободной… Если она забеременеет за то время, что будет жить со мной, я должен согласиться оставить после нашего разделения дитя, девочку или мальчика, которого она выведет в свет. При этом условии она соглашается стать моей любовницей и предоставить мне все услуги, которых я мог бы пожелать.

Этот глупый проект дал мне ясно понять, что бедная Вероника лишена разума, который был бы ей нужен для того, чтобы сделать из меня своего дурачка. Я был уверен, что г-н Гримальди не является его автором, и что когда я его ему сообщу, он над ним посмеется.

Аннет, принеся мне мой шоколад, сказала, что ее сестра надеется получить ответ на свое письмо. Я сказал, что она его получит. Я поднялся и сразу пошел к ней лично, держа в руке полученное от нее письмо. Я застал ее сидящей в постели, так что ее неглиже могло бы меня соблазнить, если бы ее безумный поступок не заставил меня выкинуть ее из моей головы.

Я уселся на ее кровать, и Аннет вышла из комнаты, даже закрыв дверь, но она сказала мне впоследствии, что осталась подслушивать.

– Зачем нам писать, – сказал я ей, – если мы можем говорить?

– Часто более удобно писать, чем говорить.

– Это верно в политике и в коммерческих делах, когда пытаются обмануть; но в делах сердечных я с вашим мнением не согласен. Любовь, дорогая моя, дает карт бланш : никаких записей, никаких гарантий; отдайтесь мне, как сделала Розали, и начните с того, что отдайтесь мне этой ночью, не получая от меня никаких обещаний. Доверьтесь любви. Вот проект, который окажет честь нам обоим, и который, если это может доставить вам удовольствие, я представлю на одобрение г-ну Гримальди. Ваш проект, даже если он вас и не позорит, внушает большое опасение относительно вашего ума, потому что может быть одобрен лишь дураком, совершенно лишенным здравого смысла. Невозможно, чтобы вы любили человека, которому делаете такое предложение, и я уверен, что у г-на Гримальди он вызвал бы возмущение, и он отказался бы в нем участвовать.

Мой высокомерный ответ ее не смутил. Она сказала, что любит меня недостаточно сильно, чтобы отдаться, не зная, на каких условиях. Я ей ответил, что, со своей стороны, тем более не люблю ее настолько, чтобы дать ей победу на тех условиях, которые она мне предписала. После этого я ее покинул и приказал Коста известить хозяина фелуки, что хочу уехать завтра на рассвете. Определившись с этим, я пошел попрощаться с маркизом, который сказал мне, что этим утром представил П-и Розали, и она его достаточно хорошо приняла. Я был этим очарован. Я обновил у него мои рекомендации, но они не понадобились.

В этот год две женщины, которых я безумно любил, обе, исполненные достоинств, и с которыми я бы никогда не расстался, если бы это зависело только от моей воли, были отобраны у меня двумя стариками, которым я помог в них влюбиться, сам того не желая. Они решили судьбу той и другой; но косвенным образом они именно мне принесли большое благо, так как избавили меня от обузы. Они должны были бы знать, что моя судьба, несмотря на все ее кажущееся величие, не была прочной. В последствии мой читатель в этом убедится.

Я провел день, раздавая подарки Веронике и Аннет за их хлопоты по укладыванию моих чемоданов. Я не хотел, чтобы с этим связывались Ледюк и Коста. Вероника, ни веселая, ни грустная, имела вид вполне довольной своей судьбой, и говорила со мной, как будто между нами не было никаких разногласий. Я был этим вполне доволен. После ужина они уложили меня в постель, и своим пожатием руки Аннет известила меня, что придет ко мне с визитом. Я был этому рад; Я решил подарить ей пятьдесят цехинов, так, чтобы Вероника этого не знала, поскольку не хотел отметить ее тем же. Я положил сверток цехинов на свой ночной столик, и дал ей его, когда она пришла. Сказав мне, что Вероника спит, она спросила, что бы я сделал, если бы Вероника согласилась оказаться в моей постели.

– Я все слышала, – сказала она, я узнала, что вы ее любите.

– Я уверен, моя дорогая, что она никогда на это не согласится. Я люблю только тебя.

Но полчаса спустя меня ждал сюрприз в виде появления Вероники, которая, с подсвечником в руке, подбодрила свою добрую сестричку взрывом смеха. Я рассмеялся также, не выпуская ее из моих объятий. У Вероники на теле была только рубашка, она была прекрасна, и у меня не было никаких причин ее отпускать.

– Вы пришли, – сказал я ей, – чтобы прервать наши наслаждения и высказать упреки вашей сестре, которую в дальнейшем вы будете презирать.

– Я всегда ее буду любить.

– Рабыня любви, она отдалась мне без всяких условий.

– У нее больше ума, чем у меня.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Очень хорошо. Так обнимитесь же.

При этом приглашении она ставит на ночной столик подсвечник и присоединяется к Аннет, которую покрывает поцелуями. Эта сцена пришлась мне по душе. Я приглашаю ее лечь рядом с сестрой, освобождая ей место, и она проскальзывает меж простынями. Я чувствую, как она озябла от холода, и красота этой картины, которую я никак не ожидал, меня соблазняет и вдохновляет. Я не могу себе отказать в желании сделать перерыв. Мне необходим обстоятельный комментарий, чтобы мое сладострастие развернулось во всей моей полноте. Прошу прощения.

– Эта очаровательная игра, что вы со мной ведете, – говорю я двум сестрам, – вы о ней договорились заранее? А вы, Вероника, знали ли вы, где окажетесь в настоящий момент?

– Ничего заранее не было договорено. Я была искренна этим вечером, и я искренна сейчас, когда вы меня видите. Я разработала нелепый проект, который прошу вас забыть, и считаю себя за него строго наказанной; Но вы можете сейчас же прервать мое наказание.

– Каким образом?

– Сказав мне, что вы меня прощаете, и доказав мне это.

– Я вас прощаю; но каким образом могу я вам это доказать?

– Продолжая заниматься любовью с моей дорогой сестрой, не слишком обращая на меня внимания.

Такое мне представлялось верхом комизма, и энтузиазм бросился мне в голову. Моя роль не должна была превратиться во вполне пассивную.

– Что скажешь, душа моя? – обратился я к своей блондиночке, – твоя героическая сестра, превыше всяческих похвал, хочет быть только зрительницей наших любовных трудов. Разве ты не чувствуешь себя достаточно щедрой, чтобы позволить ей стать тоже актрисой?

– Нет, дорогой друг; но это ты должен показать себя щедрым завтрашней ночью, разыгрывая ту же пьесу, с единственным отличием, что это Вероника будет играть мою роль, в то время, как я буду, как она даст нам пример этой ночью, с большим удовольствием, зрительницей.

– Это было бы замечательно, – говорит Вероника неискренне, если бы месье не решил уезжать на рассвете.

– Я останусь, очаровательная Вероника, но лишь для того, чтобы стало очевидно, что вы – обожаемая девочка.

– И что я люблю вас.

Я не мог потребовать, чтобы она объяснилась заранее, и сразу убедить ее в моей благодарности; но это бы получилось в ущерб Аннет и я исказил бы чистоту этой прелестной пьесы, и очень некстати. Аннет была ее автором, всякий раз, когда я вспоминал об этом приятном событии в моей жизни, я видел, что оно было сотворено самой прекрасной природой, и Аннет была здесь всего лишь ее выразителем.

Вероника, утвердившись в качестве зрителя и не желая ни во что вмешиваться, расположилась на своей стороне, приподняв подушку, положив на нее свой локоть и подложив руку под голову. Я приступил к исполнению фарса, как и должно, уверенный, что сыграю превосходно, поскольку зрительница внимательно наблюдала за действием. Я смотрел все время на нее, что она должна была отнести на счет моей вежливости; но она заметила, наконец, что мое доверие основано на интересе, который она испытывает к действию. Аннет ничего не видела, ее близорукость не позволяла ей заметить, куда устремлен мой взгляд. Каждый раз, когда в процессе пантомимы сдвигалось одеяло, Вероника старалась вернуть его на место, предлагая мне, как бы случайно, новую картину и наслаждаясь быстрым эффектом, производимым ею в моей душе, полной старания показать ей то активное воздействие, которое оказывает на мою душу ее шарм. В пылу великодушия она старалась выставить мне все свои сокровища, позволив с улыбкой догадываться, что она довольна тем, что я проникся ее мыслью. Она должна была поверить, что пьеса, которую я представляю, в сущности, не более чем репетиция той, что я должен играть с нею в следующую ночь, и ее воображение лишь усиливало очарование. Я думал так же, как она.

Вынудил отложить эту прекрасную игру Коста, который постучал в мою дверь, чтобы сказать, что фелука готова. Недовольный этим перерывом, я подошел к двери и сказал ему, чтобы оплатил еще день хозяину и сказал, чтобы тот был готов назавтра. Вернувшись в кровать, я увидел, что мои подружки рады моей честности.

Нам надо было поспать, но пьеса не должна была окончиться, из-за задержки, как всегда, неприятной, перерывом. Это должен был быть не более чем антракт, и я должен был продолжить партию после перерыва, который природа сделала для меня необходимым. Я предложил омовение, что вызвало смех у Аннет, и что Вероника нашла честным, достойным и правильным. При этой освежающей процедуре, явившейся новой закуской, я легко уговорил ее нас сымитировать; две сестры оказывали друг другу взаимные услуги в разных позах, исполненных так, что я нашел предпочтительной всем прочим роль зрителя.

После омовений, при которых нежные щекотания сопровождались изящными смешками, мы вернулись на сцену, где я должен был представить последний акт. Мне не терпелось его исполнить, и я был уверен, что справлюсь с ним с честью, рассчитывая, однако, на Аннет. Без нее диалог не мог бы состояться. Но слишком юная девочка, как я уже и предвидел, забыла свою роль. Жестокий бог, который сыграл с ней на этот раз шутку, был Морфей. Вероника рассмеялась, когда увидела ее заснувшей, и я должен был тоже смеяться, поняв, что она спит как убитая. Необходимо было ее оживить, и Амур должен был бы тому способствовать. Такая развязка приобретала вид катастрофы. Какая досада, говорили мне глаза Вероники, но она говорила мне это только глазами. Она опасалась, как и я, взять на себя роль Аннет без того, чтобы попросить у меня позволения, я же ждал, что она меня пригласит. Я счел своим долгом воздерживаться от посягательства на пьесу, которая должна была начаться только в следующую ночь. Вероника пошла спать в свою постель, и я проспал с Аннет до полудня.

Мы провели день в очень интересных разговорах по поводу нашей собственной истории и решили поесть только один раз, усевшись за стол лишь с наступлением ночи. Мы провели там два часа, насыщая свой аппетит изысканными яствами и бросая дерзкий вызов Бахусу. Мы поднялись, когда увидели Аннет добычей неодолимого сна. Мы не сочли, однако, это небольшое несчастье способным помешать нашей маленькой пьесе. Аннет оказалась неспособна играть роль зрителя, и ослепительные чары Вероники захватывали меня так, что не было никакой необходимости смотреть при этом на посторонних. Мы пошли ложиться и, в объятиях друг друга, провели больше часа, ничего не делая и не шевелясь. Догадываясь о причине, Вероника из вежливости мне ничего не говорила, и ее сдержанность мне нравилась. Она сдерживалась, не прерывая своих ласк, но я бесился. Я ничего не понимал. Такое несчастье случалось со мной лишь в результате долгой работы, скрепленной моей кровью, или из-за сильного удивления, способного подавить все мои естественные способности, как это случилось у меня с Жавоттой, когда я вышел из Великого Круга и решил, что меня сейчас поразит молния. Но в этом случае, в котором я находился, в цветущем возрасте, с девушкой, у которой было все, чтобы нравиться, которая меня очаровала, которую я видел согласной и нежной, расположенной не отказывать мне ни в чем, чего бы я ни захотел или смел попросить, – такого я не мог постигнуть, и от этого я приходил в отчаяние. Вынужденный, в конце концов, сбросить маску и поговорить разумно, я первый пожаловался на свое несчастье.

– Вы слишком много сделали вчера, – ответила она, – вы слишком много пили ликеров за ужином. Не переживайте, дорогой друг, потому что я уверена, что вы меня любите. Перестаньте пытаться насиловать природу, потому что ваши усилия лишь приведут к ее ослаблению. Мне кажется, что спокойный сон – единственное средство, к которому вы должны прибегнуть, чтобы снова стать мужчиной. Мне это не нужно, но не беспокойтесь обо мне. Давайте, спите. Мы займемся любовью потом.

После этого краткого вразумления, которое показалось мне и мудрым и скромным, Вероника повернулась ко мне спиной, и я поступил так же. Мне было ясно, что я могу надеяться только на сон, и я решился на это, но впустую. Та же природа, которая лишила меня возможности работать, отринула от меня сон. Мои воспаленные нервы не хотели расслабиться; забытье, которого я желал, им не было необходимо, и им совсем не нравилась идея, что их согласие имеет что-то общее с тем, что мне необходимо, чтобы быть в состоянии удовлетворить мои любовные порывы. Мои пламенные чувства желали, наоборот, бодрствовать, чтобы быть свидетелями моего наслаждения, и, далекие от того, чтобы, вопреки мне, забыться сном, они должны были мне этого желать и имели право сетовать, что, вопреки здравому смыслу, я пытался притушить силу, необходимую для того, чтобы удовлетворить требования Амура, чье действие и божественная радость есть именно то, что их более всего затрагивает, и в чем они участвуют, ведь любовные чары никогда не могут скрыться, если они уже присутствуют. Именно поэтому в горячке и в невозможности заснуть я пытался утешиться, предаваясь физико-метафизическому анализу моих чувств, чтобы иметь полное основание жаловаться только на себя. В заключение, я был удовлетворен. Удовлетворен тем, что счел себя дееспособным! Странное удовлетворение; но единственно пригодное, чтобы философ, удрученный несчастьем, почувствовал себя счастливым. Человек, будучи неправым, обретает великую победу, если, осознав себя виновным, признается сам себе в этом. Это единственное счастье, которое я ощущаю сегодня, когда беседую сам с собой. Во всю мою жизнь все несчастья, что случались со мной, происходили только из-за моих ошибок, и я приписываю случайному сочетанию обстоятельств почти все удачи, что со мной случались; по правде говоря, это немного несправедливо и оскорбительно. Но таков человек. Я буду безумен, если в разговорах с самим собой сочту себя несчастным не из-за моих собственных ошибок, потому что я не буду знать, где искать их причины, по крайней мере если я не считаю себя глупцом. Я знаю, что я не глупец. Глупец – тот, другой, глупый мой сосед, которому нравится меня убеждать, что глупцы рассуждают лучше, чем мы. «Я соглашусь с вами, – скажу я ему, – что они рассуждают лучше, чем вы, но не лучше, чем я». Этот ответ доставит мне врага, хотя и содержит половину его утверждения.

Вероника провела три часа в объятиях сна и была удивлена, когда я сказал ей, что нисколько не отдыхал. Она нашла меня в таком же ничтожном состоянии, как и оставила, и я, в конце концов, обеспокоил ее, когда захотел, может быть чересчур горячо, убедить ее в том, что это несчастье происходит не из-за моей дурной воли. стараясь приписать его себе самой, и в то же время огорченная мыслью, что такое может быть, она стала пытаться разрушить то очарование, которое сделало меня неспособным. Для достижения своей цели, она использовала средства, которые я считал непобедимыми, и я напрасно пытался ей воспрепятствовать, но все было впустую. Мое отчаяние сравнялось с ее собственным, когда я понял, что надо прекращать игру, обескураженный, униженный и раздосадованный почти до слез. Она покинула меня, ничего не говоря, и оставила в печальной необходимости провести в одиночестве два или три часа, что оставались до возвращения Авроры. Багаж мой был собран. Бессонница меня не покидала.

На рассвете Коста пришел сказать, что ветер сильный и противный, и что фелука не сможет его преодолеть.

– Мы отправимся, как только позволит погода, ответил я.

После чего я поднялся, зажег огонь и сел писать.

Два или три часа спустя мне захотелось спать, я лек в кровать и проспал восемь часов. По своем пробуждении я почувствовал себя спокойным, но без всякого желания смеяться. Обе сестры обрадовались этому, и я думал, что замечу в Веронике некий упрек, и она имела к этому основание. Я чувствовал за собой вину, что не остался. Перед тем, как сесть за стол, я сделал ей подарок в сотню цехинови так же поступил с Аннет, которая этого не ожидала, так как думала, что получила достаточно.

Ближе к полуночи хозяин фелуки пришел сказать, что погода хорошая, и я с ними попрощался. Я увидел, что Вероника плачет, но я знал, почему. Я отплыл на Леричи со своими двумя слугами и причалил туда на следующий день, сразу наняв почтовых лошадей, чтобы направиться в Ливорно. Но вот маленькое поучительное событие, вполне подходящее к серьезности моей истории и не очень достойное быть сообщенным читателю, который ее с удовольствием читает.

Глава VII

Ловкое мошенничество. Происшествие в Ливорно. Пиза и Корилья. Мое мнение о косоглазии. Флоренция. Я встречаю Терезу. Мой сын. Ла Корличелли.

Видя, что я внимательно разглядываю четырех лошадей, которых мне запрягают, ко мне подошел человек, на лицо которого я не обратил внимания, и спросил, хочу ли я оплатить проезд вперед или на станции.

– Заплачу сейчас. Вот вам португез , принесите мне сдачу.

– Через секундочку.

Десять минут спустя, а именно тогда, когда я пошел спросить сдачу с моего португеза , появляется хозяин почты, который спрашивает денег за проезд.

– Я уже заплатил и жду сдачу с моего португеза . Разве не вам я его дал?

– Мне? Прошу прощения, нет.

– Кому же я его дал?

– Это у вас надо спросить.

– Проклятье. Это может быть только кто-то из ваших людей.

Я говорю на повышенных тонах. Меня обступают кругом; хозяин почты спрашивает, кто получил от меня португез ; никто ничего не знает. Я ругаюсь, я посылаю все к черту, затем понимаю свою ошибку, плачу во второй раз и смеюсь по поводу ловкого мошенника, который так искусно меня надул. Так и учатся жизни. С этого дня я платил на почте только в верные руки. Нет такой другой страны, где бы мошенники были так ловки, как в Италии, за исключением Греции, древней и современной.

В Ливорно, остановившись в лучшей гостинице, я узнал, что тут есть комедия. Мне, к несчастью, пришло в голову туда пойти; Меня узнал актер, подошел ко мне, выразил радость от того, что меня увидел, я пригласил его поужинать со мной, он представил мне человека, как он сказал, превосходного поэта и большого противника аббата Кьяри, которого я не любил, потому что он сделал на меня оскорбительную сатиру, а я за нее не отомстил. Этот якобы поэт был генуэзец, его звали Джакомо Пассано, и он написал против аббата Кьяри три сотни сонетов. Он сказал мне, что если бы он мог их напечатать, аббат умер бы от ярости. Это меня насмешило. Достав рукопись из кармана, он прочитал мне дюжину, я счел их средними. Когда сонет посредственный, он плох, потому что он должен быть изысканным.

Если бы я дал себе времени рассмотреть физиономию этого человека, которому было лет пятьдесят, я бы понял, что он мошенник; но его сонеты против Кьяри меня отвлекли. Я прочел на фронтисписе его манускрипта: «Чиарейда Асканио Погомаса».

– Это, – сказал он мне, – чистейшая анаграмма моего имени при крещении и фамилии; полюбуйтесь, прошу вас, совершенством моей анаграммы.

Эта глупость снова заставила меня посмеяться. Каждый из его сонетов представлял из себя болтологическую пошлость, заканчивающуюся утверждением, что аббат Кьяри – коллеоне. Он этого не доказывал, но говорил, что так это и есть, и этого могло быть достаточно, чтобы причинить огорчение этому брешианскому священнику, который, впрочем, не был коллеоне , а был человек умный и поэт, который, если знать театр, превзошел Гольдони, потому что лучше владел языком. Это слово коллеоне , которое просто означает «тестикула», принято в Италии в значении дурак, как говорят во Франции колон , а в Германии факен вместо безмозглый . В Германии нет ничего оскорбительнее, чем слово колон , как во Франции – факен [21] .

Чтобы отделаться, я говорю этому Пассано, что ему надо будет напечатать свою Чиареиду .

– Я хочу продать ее печатнику, потому что я недостаточно богат, чтобы печатать ее за свой счет, но печатники здесь все нищие и невежды; и еще – пресса здесь приниженная, считают, что слово коллеоне неприличное. Если бы я мог поехать в Швейцарию, я уверен, что справился бы с этим делом; но у меня нет и шести цехинов. На самом деле, я пошел бы туда пешком.

– А в Швейцарии, где нет комедиантов, – говорю я ему, – как вы там выживете?

– Я умею рисовать миниатюры. Взгляните.

Он дает мне маленькие овальные пластинки из слоновой кости, трех-четырех дюймов с порнографическими изображениями, плохо нарисованными и еще хуже раскрашенными. Я предлагаю рекомендовать его в Берне и после ужина пишу ему письмо и дарю ему шесть цехинов, лишь бы он ушел. Он изо всех сил хочет мне вручить шесть экземпляров своей живописной продукции, но я этого не хочу. Я сделал глупость, рекомендовав его М. М.Ф., отцу очаровательной Сары. Я сказал ему написать мне в Рим через банкира Беллони.

На следующий день я отправился обедать в Пизу, в гостиницу Юзара, где оставался два дня. Я купил у англичанина очень красивую двухместную коляску с откидным сидением еще для двоих. Этот англичанин отвел меня к знаменитой поэтессе Корилле, с которой я хотел познакомиться. Она оказала мне честь сымпровизировать и очаровала меня, но не своим пением и не своей красотой, но прелестными вещичками, которые она говорила хорошими стихами и на безупречном итальянском. Эта женщина была страба (косоглазая) , какой древние рисовали Венеру, я никогда не мог понять, почему, потому что косая богиня красоты мне всегда казалась большой нелепостью. Когда Корила, говорят, фиксирует во время пения свои косые глаза на ком-нибудь из присутствующих, она уверена, что влюбит его в себя. Слава богу, на мне она его не фиксировала; повидимому, она меня не захотела.

Во Флоренции я остановился на мосту Карраха, у доктора Ваннини, который мне сразу сказал, что он недостойный академик де ла Круска . Я занял апартаменты, окна которых выходили на набережную Арно, примыкая к прекрасной террасе. Я нанял также городскую коляску и местного лакея, велев сразу одеть кучера и лакея в голубую с красным ливрею г-на де Брагадин. Я не хотел быть самозванцем, но желал лишь представиться. На следующий день я вышел в одиночку, пешком, в рединготе, чтобы осмотреть Флоренцию, не будучи никем замечен, и после обеда отправился на комедию, чтобы услышать Арлекина Хоффи, который владел, заслуженно, высшей репутацией, и лично иметь возможность судить о флорентийцах, о которых говорили много хорошего, и которые мне не понравились. Лишь Пертичи доставил мне удовольствие. Не имея больше возможности петь, потому что стал стар, он стал комедиантом.

На следующий день я пошел знакомиться с банкиром Сассо Сасси, к которому у меня было значительное кредитное письмо, и, пообедав в одиночестве, оделся комильфо и отправился в оперу на улице Делла Пергола, взяв ложу около оркестра, скорее, чтобы видеть актрис, чем чтобы лучше слышать музыку, к которой я никогда не был расположен.

Но каков был сюрприз, когда я увидел первую певицу! Я узнал Терезу, которую, после того, как она сняла маску Беллино, я оставил в Римини в начале 1744 года. Эта Тереза, на которой, конечно, я бы женился, если бы г-ну де Гаж не вздумалось меня арестовать. Через семнадцать лет я увидел ее на сцене, прекрасную, свежую, и она показалась мне такой же молодой, какой я ее оставил. Я оберегаю ее престиж; я решаю, что это, должно быть, не она, потому что, исполняя арию она случайно бросает взгляд на меня и больше меня не замечает. Потом я решаю, что не ошибся. В конце своей арии она выходит и, едва оказавшись за кулисой, оборачивается и говорит мне жестами, что надо поговорить.

Я выхожу из ложи с сердечным трепетом, которому не нахожу основания, потому что, оставив о Терезе самые счастливые воспоминания, я чувствую по отношению к ней вину лишь в том, что не ответил на ее последнее письмо, которое она мне написала из Неаполя тринадцать лет назад. Я направился в театр скорее увидеть, чем кончится эта беседа, чем узнать, что с ней произошло за эти тринадцать лет, которые теперь в моих условиях казались мне веком.

Я подошел к двери, ведущей на сцену, и увидел ее вверху небольшой лестницы, говорящей с мужчиной из охраны, чтобы меня пропустили.

Я подхожу к ней, и мы оба молчим. Я беру ее руку и подношу к своей груди, чтобы дать ей почувствовать мое сердце, которое, казалось, готово выскочить наружу.

Не могу сказать тебе, что со мною было, – говорит мне она, – но я думала, что от удивления упаду в оркестр, и не знаю, как я смогла окончить свою арию. Несчастная! Я должна ужинать в городе, я не буду сегодня спать, я жду тебя в восемь часов утра. Где ты остановился?

– У Ваннини.

Под каким именем?

– Под собственным.

– С какого дня ты здесь?

– Со вчерашнего.

– Ты надолго во Флоренции?

– На столько, насколько захочешь.

– Ты женат?

– Нет.

– Проклятый ужин! Какой день! Убирайся, я должна выходить. Прощай, до завтра, в семь часов.

Секунду назад она сказала в восемь. Я иду в партер и вспоминаю, что не спросил у нее ни ее имени, места жительства; Но легко все это узнать. Она играет роль Манданы. Потом я рассмотрел ее лучше и в игре, где она исполнила речитатив, и нашел, что она уникальна. Я спрашиваю у молодого человека, хорошо одетого, сидящего рядом со мной, имя этой великой актрисы.

– Вы приехали во Флоренцию сегодня?

– Да, месье.

– Понятно! Ее зовут, как и меня, потому что она моя жена, и мое имя Сирилло Палези, к вашим услугам.