Помоги проекту - поделись книгой:
Я обещал ей подумать над этим, и она была рада.
Я купил маленькую лодку и, не предупреждая ее, отправился ночью вокруг острова, чтобы осмотреть все стены монастыря со стороны лагуны. Я нашел маленькую дверь, выходящую на берег, которая должна была быть именно той, через которую она собиралась выйти. Однако для того, чтобы проехать оттуда в казен, следовало проделать путь через половину острова, что было непросто, потому что отмель вынуждала принимать в сторону моря. Идя на одном весле, я должен был потратить на путь по меньшей мере четверть часа.
Убедившись, что все это возможно, я сообщил проект М. М., которая пришла от него в восторг. Мы назначили день пятницы, следующий после праздника Вознесения, и в тот же день я пришел в маске в приемную, где мы сверили часы; затем я направился в казен, где распорядился об ужине на двоих.
Через час после захода солнца я отправился к церкви Св. Франциска в Виноградниках, где держал свою лодку в «каване» [25] , который нанял для этой цели. Осушив лодку и приведя ее в порядок, я быстро переоделся в костюм лодочников, встал на корму и направился прямой дорогой к монастырскому берегу; дверь открылась сразу же по моем прибытии, мне не нужно было ждать и четырех минут. Едва дверь открылась, М. М. вышла, дверь снова закрылась, и она спустилась в лодку, закутанная в плащ с капюшоном. В четверть часа, не слишком напрягаясь, я подплыл к казену, где она сошла, а я вслед за ней две минуты спустя, потому что надо было привязать лодку на цепь и закрепить замок, чтобы обезопасить ее от воров, которые развлекались обычно ночью, воруя все, что не было надежно привязано. Я был весь в поту, но это не помешало моему ангелу прыгнуть мне на шею; узнавание усилило любовь, гордый своим подвигом, я смеялся порывам ее души. Я забыл ночную рубашку, она дала мне одну из своих, предварительно обтерев меня и осушив с помощью пудры мой пот. Мы сели ужинать лишь после двух часов, проведенных во власти пламени, сжигавшего нас еще сильнее, чем в начале нашего знакомства; однако я поговорил с ней, я не скрыл от нее моменты опасности, вспоминая советы, которые дал мне друг и которые врезались в мой разум. М. М., веселая и игривая, нашла меня забавным в одежде лодочника, оживляя нашу беседу самыми вольными выражениями, но ей не нужно было ничего добавлять к моему пылу, потому что я любил ее самозабвенно.
Ночи были короткие. Она должна была возвращаться в монастырь к шести часам, и прозвонило четыре, когда мы сели за стол. Но то, что не только загасило нашу радость, но и привело в ужас, была гроза, которая разразилась под конец. Мы могли только надеяться на природу этих гроз, которые обычно длятся не более часа, мы надеялись, что все будет как обычно, и гроза не оставит после себя ветра, слишком сильного для меня, хотя и достаточно смелого, но не имеющего ни практики, ни умения гондольера.
По меньшей мере полчаса гроза перемежалась разрядами молнии и грома, раздавались непрерывные раскаты, и наконец, после сильного ливня, небо снова прояснилось, но без лунного света, которого и не могло появиться в праздник Вознесения. Прозвонило пять часов, но случилось то, чего я опасался. После грозы задул ветер
– На помощь, даю два цехина.
Барка спустила парус, подошла ко мне на четырех веслах, приблизилась, и я попросил доставить меня на противоположную сторону острова. Они попросили цехин, который я сразу дал, пообещав другой человеку, который доведет меня до точки, поднявшись на корму. Меньше чем за десять минут, со мной на носу, мы оказались около маленькой монастырской пристани, но тайна была для меня слишком дорога, чтобы ею рисковать. Мы проплыли до поворота, где я отпустил моего человека, дав ему его цехин. Оттуда, при попутном ветре, я легко добрался до маленькой двери, где М. М. вышла, сказав мне лишь четыре слова:
–
Я счел ее совет весьма мудрым, и последовал ему. Ветер был благоприятный; поступив иначе, я оказался бы опять в опасности. Я пошел спать, проспал восемь часов, написал М. М., что чувствую себя хорошо, и мы увидимся у решетки; затем я направился к Св. Франциску где, поместив свою лодку в
На следующий день М. М. вышла к решетке одна, чтобы обсудить со мной то, что с нами произошло. Но в результате этого обсуждения мы не пришли к выводу, что не следует в дальнейшем подвергать себя подобной опасности; мы лишь решили, что следует предвидеть грозу, когда они случатся в другой раз, покидая казен немедленно, как только заметим, что она надвигается. Нам для этого нужно только четверть часа. Это была единственная предосторожность, которую нам позволила принять любовь. Мы назначили следующую встречу на третий праздник Пятидесятницы. Если бы мы не встретили барку, направлявшуюся на Торчелло, я должен был бы вернуться с М. М. в казен, и она не смогла бы больше вернуться в монастырь, оставшись со мной. Я вынужден был бы уехать с ней из Венеции и не смог бы больше туда вернуться, и ее судьба оказалась бы связана с моей; вся моя жизнь повернулась бы по-другому, сложилась бы иначе, чем та, чьи повороты привели меня сегодня, в возрасте семидесяти двух лет, в Дукс.
Так продолжалось три месяца, мы виделись раз в неделю, всегда влюбленные, без всяких осложнений. М. М. не могла отказать себе в удовольствии отчитываться перед послом, которому я также писал обо всем, что у нас происходило. Он отвечал нам, что поздравляет нас с тем счастьем, которым мы пользуемся, но не может не предвидеть несчастий, если мы не решимся с этим покончить.
Г-н Мюррей, министр-резидент Англии, прекрасный человек, полный ума, ученый, и к тому же большой любитель прекрасного пола, Бахуса и хорошего стола, содержавший знаменитую Анчиллу; встретив меня в Падуе, хотел со мной познакомиться. Этот доблестный муж, после трех или четырех ужинов со мной, стал моим другом примерно того же сорта, каким был посол, с той только разницей, что тот любил быть наблюдателем, а этот – сам давать спектакли. Я не слишком был сведущ в этих любовных баталиях, где в действительности он блистал, а сладострастница Анчилла с удовольствием имела меня в качестве свидетеля; но я никогда не давал им сатисфакции, участвуя самому в их сражениях. Я любил М. М., но это была не главная причина. Анчила все время была охрипшая и жаловалась на боли в горле. Я опасался с.(
За два месяца до того, как рак источил и обезобразил очаровательное лицо знаменитой куртизанки, г-н Меммо, мой друг, в дальнейшем прокуратор Св. Марка, просил меня отвести его к ней. Во время самой прекрасной беседы подплыла гондола, и мы увидели выходящего графа де Розенберг, посла двора Вены. Г-н Мемо был этим напуган, поскольку знатный венецианец не может иметь контактов с министром иностранного двора под страхом обвинения в тяжком преступлении. Г-н Мемо быстренько улизнул из комнаты Анчиллы, чтобы спастись, и я вслед за ним, но на лестнице встретил посла, который, видя, как он прячется, разразился смехом. Я сел в гондолу г-на Мемо вместе с ним и проводил его к г-ну Кавалли, секретарю Государственных инквизиторов, который жил в ста шагах оттуда, на том же Большом канале. Единственное средство, которое гарантировало г-на Мемо по меньшей мере от крупного выговора, было пойти тотчас изложить дело секретарю трибунала и убедить его в своей невиновности; было удачно, что я был при этом и мог засвидетельствовать бесхитростность события.
Г-н Кавалли встретил г-на Мемо с улыбкой, говоря, что тот очень хорошо сделал, явившись сразу доложить и не теряя времени. Г-н Мемо, очень удивленный, рассказал ему короткую историю своей встречи, и секретарь с самым серьезным видом сказал ему, что он об этом осведомлен и не сомневается в правдивости его рассказа, потому что обстоятельства те же самые, что ему известны.
Выйдя от г-на Кавалли, мы поговорили об этом достаточно, чтобы решить, что невозможно, чтобы это было ему уже известно, но правилом трибунала было никогда не поднимать завесы тайны над некоторыми вещами.
Резидент Мюррей после смерти Анчиллы остался без официальной любовницы, но, перепрыгивая от одной к другой, он имел все время самых красивых девочек Венеции. Этот любезный эпикуреец уехал спустя два года в Константинополь, где оставался двадцать лет министром своей страны. Он вернулся в Венецию в 1778 году с намерением обосноваться здесь и окончить свои дни, не желая больше вмешиваться в дела политики, но умер в лазарете за восемь дней до окончания своего карантина.
Фортуна, продолжавшая мне благоприятствовать в игре, мои свидания с М. М., тайна которых была от всех скрыта, поскольку монахини, только и способные ее раскрыть, были заинтересованы в ее сохранении, позволяли мне вести весьма счастливую жизнь; но я предвидел, что как только посол решится лишить М. М. надежды, которую она все время сохраняла, увидеть его возвращение в Венецию, он одновременно отзовет своих людей, которых содержал там для своих надобностей, и у нас больше не будет казена. Кроме того, я не мог продолжать ездить в Мурано в одиночку на маленькой лодке, как только наступит плохой сезон.
В первый понедельник октября, день, в который открываются театры и надеваются маски, я отправился к Св. Франциску, взошел на корму своей лодки и поплыл в Мурано забрать М. М., которая меня ожидала; оттуда я пошел в казен и, поскольку ночи становились долгими, мы поужинали, затем легли, и, при звуке будильника, расположились пожелать друг другу любовного доброго утра, когда звук, раздавшийся со стороны канала, заставил меня подойти к окну. Я был удивлен, увидев большое судно, которое отходило, забрав мою лодку. Я говорю ворам, что дам им десять цехинов, если они мне ее оставят, но они смеются, они мне не верят и уплывают, уверенные, что в этот час я не могу ни призвать к защите от воров, ни последовать за ними. Это событие привело меня в уныние, а М. М. – в отчаяние, поскольку она не знала, как я могу исправить положение. Я быстро оделся, не думая больше о любви и сознавая, что у меня только два часа, чтобы найти лодку, чего бы это ни стоило. Меня не беспокоило, смогу ли я найти гондолу, но лодочники не преминут раззвонить назавтра по всему Мурано, что отвозили монахиню в такой-то монастырь. Я мог думать только о том, чтобы найти лодку и купить ее. Я положил в карман пистолеты и, взяв с собой весло и уключину, вышел, заверив М. М., что вернусь с лодкой, даже если придется украсть первую попавшуюся. Для этого я и взял с собой весло и уключину. Воры перепилили мою цепь крепкой пилой. У меня пилы не было.
Я иду на большой мост, где, как я знаю, есть лодки, и вижу там в изобилии, отдельные и привязанные, но на набережной есть народ. Бегая, как ошпаренный, я вижу в конце набережной открытое кабаре. Захожу туда и спрашиваю у гарсона, есть ли там лодочники; он отвечает, что есть двое, пьяные. Я иду с ними поговорить и спрашиваю, кто из двоих хочет отвезти меня за два ливра в Венецию. На этот вопрос возникает дискуссия, кто первый. Я их мирю, дав сорок су более пьяному и выходя с другим.
– Ты слишком пьян, – говорю я ему, – дай мне твою лодку, и я верну тебе ее завтра.
– Я тебя не знаю.
– я дам тебе залог. Держи. Вот десять цехинов; но кто ответит мне за тебя, потому что твоя лодка столько не стоит, и ты можешь ее мне оставить. Он отводит меня в то же кабаре, и гарсон дает поручительство, что если я вернусь через день с лодкой, хозяин ее вернет мне деньги. Очень довольный сделкой, тот отводит меня к своей лодке, забирает там обе уключины и другое весло, и уходит, очень довольный, что обманул меня, как я того и хотел. Вся эта интрига заняла у меня час. Я вернулся в казен, где М. М. ждала меня в великом беспокойстве, но как только она увидела меня, к ней вернулась вся ее веселость. Я отвез ее в монастырь и отправился к Св. Франциску, где человек, который сдал мне кавану, решил, что я его обманываю, когда я сказал, что поменял свою лодку на эту. Я надел маску и направился к себе, чтобы лечь в постель, так как все эти хлопоты меня утомили.
В это самое время судьба свела меня с патрицием Маркантонио Зорзи, человеком ума, известным в искусстве сочинения куплетов на венецианском наречии.
Этот человек любил также театр и, питая амбиции стать актером, написал комедию, которую публика освистала. Забрав себе в голову, что его пьеса провалилась лишь из-за происков аббата Кьяри, поэта театра С.-Анджело, он объявил себя гонителем всех комедий этого аббата. Я легко вошел в кружок этого г-на Зорзи, у которого был хороший повар и красивая жена. Было известно, что я не люблю Кьяри как автора, а г-н Зорзи платил людям, которые без зазрения совести освистывали все его пьесы. Мое же развлечение заключалось в том, чтобы критиковать их в мартеллианских стихах, стихах плохих, но тем не менее популярных; г-н Зорзи распространял мою критику в копиях. Эта проделка создала мне могучего врага в лице г-на Кондульмера, который также желал мне зла из-за того, что за мной шла слава человека, пользующегося милостями м-м Зорзи, за которой он, до моего появления, усердно ухаживал. Этот г-н Кондульмер имел, однако, основания меня ненавидеть, поскольку, будучи хозяином значительной части театра С.-Анджело, от провала пьес своего поэта терпел убытки: ложи сдавались лишь по очень низкой цене. Ему было шестьдесят лет, он любил женщин, игру и ростовщичество, но сходил за святого, поскольку появлялся каждое утро на мессе в С.-Марк и рыдал перед распятием. Его сделали в следующем году Советником, и он был восемь месяцев Государственным инквизитором. В этом выдающемся качестве ему было нетрудно внушить своим двум коллегам, что меня следует поместить в тюрьму Пьомби как возмутителя общественного спокойствия. Об этом будет сказано через девять месяцев от данного момента.
В начале зимы пришла удивительная весть об альянсе, заключенном между Австрийским Домом и Францией. Вся политическая система Европы стала другой, в соответствии с этим договором, который до сего момента казался невероятным для всех мыслящих голов. Из европейских стран, имевших наибольшие основания радоваться, была Италия, потому что она неожиданно оказалась избавлена от возможного несчастья стать театром военных действий при возникновении малейшей распри между двумя дворами. Этот знаменитый договор вышел из головы молодого министра, который до этого момента был известен в среде карьерных политиков лишь как человек большого ума. Этот удивительный договор, который умер по истечении сорока лет, был рожден в 1750 году мадам де Помпадур, графом, затем принцем де Кауниц, послом Вены, и аббатом де Бернис, который стал известен лишь через год после этого, – король назначил его послом в Венеции. Он объединил в дружбе дома Австрии и Бурбонов, после двухсот сорока лет неприязни. Граф де Кауниц, вернувшись в Вену в это же время, принес императрице Марии-Терезии письмо маркизы де Помпадур, которое открыло дорогу тесному сотрудничеству. Аббат де Бернис закончил это дело в Вене в том же году, сохраняя за собой звание посла Франции в Венеции. Три года спустя, будучи министром иностранных дел, он созвал Парламент, затем он стал кардиналом, затем попал в опалу, затем направлен в Рим, затем умер.
Девять месяцев спустя после своего отъезда он передал М. М. свой последний привет, в самых нежных выражениях, и если бы я не предвидел удара, постепенно уговаривая ее стать выше этого, она бы поддалась. Он дал мне последние инструкции. Все, что находится в казене, должно было быть продано, а все, что осталось – передавалось М. М., за исключением книг и эстампов, которые консьерж должен был привезти ему в Париж.
Пока М. М. проливала слезы, я занимался всеми этими делами. В середине января 1755 года у нас не стало больше казена. Она сохранила себе две тысячи цехинов, бриллианты и свои украшения, решив их продать в другое время, чтобы обеспечить себе пожизненную ренту, и оставила мне сумму для игры, которой мы занимались с ней из расчета пополам. В эту эпоху я располагал тремя тысячами цехинов, и мы виделись с ней только у решетки; но вот она тяжело заболела, появилась опасность для жизни. Я увиделся с ней второго февраля, носящую на лице знаки близкой смерти. Она передала мне ларец со всеми своими бриллиантами, деньгами, за исключением маленькой суммы, все неприличные книги и свои письма, сказав, что я ей все верну, если она выпутается от своей болезни, и все принадлежит мне, если она умрет. Она сказала мне, что К. К. позаботится о том, чтобы написать мне обо всем, и она просит меня также заботиться о ней, продолжая ей писать, потому что ей неоткуда ждать утешения, только от моих писем; она надеется иметь силы читать до последнего момента своей жизни. Я заверил ее, утопая в слезах, что останусь в Мурано, пока она не поправится. Она сказала мне, уходя, что уверена, что тетя К. К. отпустит ее к ней.
С тяжелой печалью я велел перенести в гондолу мешок, полный книг и писем, и, с кошелками, полными золота, в карманах и с ларцом в руках вернулся в Венецию, где поместил все в надежном месте во дворце Брагадин. Час спустя я вернулся в Мурано, поручив Лауре найти мне меблированную комнату, где я мог бы свободно разместиться. Она сказала, что знает две меблированные комнаты с кухней, которые я могу снять на очень хороших условиях, и даже не говоря, кто я такой, если заплатить за месяц вперед старику, который живет на первом этаже; он даст мне все ключи, и если мне хочется, я никого не буду видеть. Она дала мне адрес, я сразу пошел и, найдя все замечательным, заплатил за месяц, он дал мне ключ от двери на улицу и постелил постели. Это был казен, находящийся в конце глухой улицы, упирающейся в канал. Я вернулся к Лауре сказать, что мне нужна служанка, которая ходила бы за продуктами, стелила постель, и она обещала завтра такую найти.
Я вернулся в Венецию, где снарядил свой чемодан, как будто собрался в долгое путешествие. После ужина я взял отпуск у г-на де Брагадин и двух других друзей, сказав, что уезжаю от них на несколько недель ради чрезвычайно важного дела.
На следующий день утром я сел на проходящую гондолу и направился в свой новый маленький казен, где был очень удивлен, застав Тонину, красивую дочку Лауры, пятнадцати лет, которая, покраснев, но с некоторой долей рассудительности, которой я за нею не замечал, сказала, что имеет смелость предложить мне послужить с такой же заботой, как и ее мать.
В печали, в которой я находился, я не ожидал от Лауры такого подарка, но сразу решил, что дело не может идти таким образом, как она задумала, и ее дочь не может оставаться у меня в услужении. Тем временем я ласково обратился к ней и объяснил, что уверен в ее доброй воле, но хочу поговорить с ее матерью. Я сказал, что, желая проводить весь день за различными писаниями, я буду есть поздно вечером, и еду мне надо будет приносить соответственно. Выйдя из моей комнаты, она тут же возвратилась, чтобы отдать мне письмо, сказав, что забыла дать его сразу.
– Не нужно никогда забывать, – сказал я, – потому что если бы вы еще хоть на минуту задержались бы отдать мне это письмо, могло случиться большое несчастье.
Она покраснела от стыда. Это было короткое письмо от К. К., в котором она сообщала, что ее подруга лежит в постели, и что врач монастыря находит у нее лихорадку. Она обещала мне длинное письмо на следующий день. Я провел день, приводя в порядок мою комнату, затем писал письма М. М. и моей бедной К. К. Тонина принесла светильники и, видя, что она принесла только один куверт, я велел принести второй, сказав, что она будет есть все время со мной. У меня совсем не было аппетита, но я нашел, что все хорошо, за исключением вина. Тонина обещала мне, что найдет лучше, и пошла спать во вторую комнату.
Запечатав свои письма, я пошел посмотреть, заперла ли Тонина свою комнату со стороны лестницы, и нашел ее запертой на засов. Я вздохнул, посмотрев на эту девочку, которая глубоко спала, или делала вид, что спит, и мне могла бы легко прийти в голову некая идея, но никогда в жизни не пребывал я в подобной тоске; я находил величие в том безразличии, с которым наблюдал за ней, и в уверенности, что ни она ни я ничем не рискуем.
На другой день я вызвал ее очень рано, и она вошла, полностью одетая и в очень приличном виде. Я дал ей письмо для К. К., в которое было вложено также письмо для М. М., и сказал ей отнести его своей матери и вернуться сделать мне кофе. Я сказал ей также, что буду обедать в полдень. Она сказала, что это она приготовила мне еду накануне, и если я остался доволен, она будет делать это каждый день. Сказав, что она доставит мне этим удовольствие, я дал ей еще цехин. Она сказала, что у нее еще осталось шестнадцать ливров из того, что я ей дал накануне, но когда я ответил, что дарю ей сдачу и буду каждый раз делать так же, я не мог помешать ей поцеловать мою руку десять раз. Я поостерегся отдергивать руку и обнять ее, потому что слишком легко меня охватило желание рассмеяться, и это бесчестило мое страдание.
Итак, день прошел, как предыдущий. Тонина отправилась спать, очень довольная, что понравилась мне в качестве служанки, и что я не повторил ей, что хочу поговорить с ее матерью. Запечатав свое письмо и опасаясь, что проснусь слишком поздно, я позвал очень тихо девочку, боясь ее разбудить, если она уже заснула; но она меня услышала и пришла выяснить, чего я хочу, одетая только в юбку поверх рубашки. Увидев лишнее, я отвел глаза. Я отдал ей, не глядя на нее, письмо, адресованное ее матери, велев ей отнести его утром, до того, как входить в мою комнату.
Она вернулась в свою постель, и, размышляя о своей слабости, я погрустнел. Я увидел, что Тонина так хороша, что, поразмыслив о той легкости, с какой она могла бы утешить мое страдание, я устыдился. Это страдание мне было дорого. Я заснул, решив сказать Лауре удалить от меня этот талисман, но назавтра не смог на это решиться. Я побоялся причинить доброй девочке самое чувствительное из оскорблений.
Глава IX
Продолжение предыдущей. М. М. поправляется. Я возвращаюсь в Венецию. Тонина меня утешает. Ослабление моей любви к М. М. Доктор Ригелини. Странное приключение с ним. Последствия этого приключения касательно М. М. Г-н Мюррей разочарован и отомщен.
В последующие дни она ложилась в постель только после того, как получала мое письмо, и я был ей признателен, потому что две недели болезнь М. М. усиливалась настолько, что утром и вечером я ожидал получить известие о ее смерти. К. К. написала мне в последний день карнавала, что у ее дорогой подруги нет сил читать мое письмо, и что завтра ее собираются соборовать. Пораженный этим известием, я не мог ни подняться из постели, ни есть. Я провел день в писаниях и в слезах, и Тонина покинула мое изголовье только в полночь, но я не мог сомкнуть глаз.
Наутро Тонина принесла мне письмо К. К., в котором та мне сообщала, что врач сказал, что М. М. может оставаться между жизнью и смертью еще пятнадцать-двадцать дней, что легкая лихорадка сохраняется, у нее сильнейшая слабость, она может принимать только бульоны, и что исповедник со своими проповедями, которые ее утомляют, лишь ускорит ее смерть. Я заливался слезами. Я мог облегчить свою боль лишь с помощью писем, и Тонина, со своим здравым смыслом, говорила, что этим я ее лишь растравляю, и что я от этого умру. Я сам видел, что страдание, постель, недостаточное питание и перо в руке целый день меня сведут с ума. Я описал свою печаль бедной девочке, которая больше и не знала, что мне сказать. Ее заботой стало осушать мои слезы. Она меня жалела.
На восьмой или десятый день поста, заверив К. К., что если М. М. умрет, я переживу ее лишь на несколько дней, я попросил ее сказать своей умирающей подруге, что для того, чтобы мне жить самому, мне надо, чтобы она дала слово позволить себя похитить, если она выздоровеет. Я сказал, что у меня есть четыре тысячи цехинов и ее бриллианты, которые стоят шесть тысяч, что составляет капитал, достаточный, чтобы дать нам средства хорошо жить по всей Европе.
К. К. написала мне на следующий день, что больную, внимательно выслушавшую чтение моего проекта, охватили спазматические приступы, и что когда они прекратились, сильная лихорадка поднялась ей в мозг таким образом, что три часа она находилась в сверхвозбужденном состоянии и несла всякую ерунду по-французски, которая скандализовала бы монашек, если бы те там присутствовали и смогли ее понять. Этот фатальный эффект моего письма вверг меня в отчаяние.
Я видел, что сам умру, если не вернусь в Венецию, потому что два письма, что я получал от К. К. утром и вечером, надрывали мне сердце дважды в день. Бред моей дорогой М. М. продолжался три дня. На четвертый К. К. мне написала, что, поспав три часа, та оказалась в состоянии думать и сказала ей написать мне, что уверена, что выздоровеет, если сможет увериться, что я выполню свой проект. Я ответил, что она не должна в этом сомневаться, тем более, что сама моя жизнь зависит от уверенности, которую она ощущает. Так, обманывая сами себя своими собственными надеждами, мы выздоравливали. Каждое письмо К. К., которое сообщало мне, что ее подруга находится на пути к выздоровлению, проливалось бальзамом мне на душу; ко мне вернулся аппетит, и я с удовольствием выслушивал наивности Антуанетты, которая заимела привычку отправляться спать, только увидев, что я заснул.
К концу марта сама М. М. мне написала, что думает, что она вне опасности, и что с помощью хорошего режима надеется выйти из своей комнаты после Пасхи. Я написал ей, что не покину Мурано, пока не увижу ее у решетки, где мы не торопясь обсудим проект, выполнение которого должно сделать нас счастливыми до самой смерти. В тот же день я задумал пойти пообедать с г-ном де Брагадин, который, не имея в течение семи недель никаких вестей от моей персоны, беспокоился.
Сказав Тонине, чтобы не ждала меня раньше, чем в четыре часа, я отправился в Венецию без пальто, поскольку приехал на Мурано в маске и плаще, и у меня его здесь не было. Я оставался сорок восемь дней, не выходя из своей комнаты, из которых сорок провел в горе и пятнадцать – почти без еды и сна. Я собирался проделать опыт над самим собой, который весьма льстил моему самолюбию. Мне прислуживала девушка из самых красивых, у которой было все для того, чтобы нравиться, нежная как овечка, и, как я мог подумать без всякого фатовства, влюбленная в меня, по меньшей мере расположенная оказать мне все услуги, которых я мог бы пожелать, и, несмотря на все это, я старался противостоять всем воздействиям, что оказывали на меня ее юные прелести в первые пятнадцать дней. Я вышел, в конце концов, после болезни, которая меня угнетала почти три недели, не опасаясь ее. Привычка видеть ее рассеяла любовные впечатления и заместила их чувствами дружбы и благодарности, потому что она проявляла по отношению ко мне самую усердную заботу. Она проводила ночи напролет в кресле близ моей постели и ухаживала за мной как мать.
Правда, я ни разу ее не поцеловал, я никогда не позволял себе раздеться в ее присутствии и она сама никогда, за исключением первого раза, не заходила в мою комнату, не вполне одетая; но, несмотря на это, я знал, что не встретил бы сопротивления. Я чувствовал себя победителем, отказавшимся от победы. Что меня беспокоило, это, что ни М. М., ни К. К. не догадаются о действительном положении вещей, если удосужатся об этом поинтересоваться, и что сама Лаура, которой ее дочь наверняка должна была все рассказывать, должна была делать лишь вид, что верит.
Я пришел к г-ну де Брагадин как раз в то время, как подавали суп. Он встретил меня радостными восклицаниями, смеясь, что всегда предупреждал, что я их удивлю. Кроме двух других моих друзей, за столом были г-н де ла Хэйе и врач Ригелини.
– Как, без пальто? – говорит г-н Дандоло.
– Потому что, выйдя в маскарадном костюме, я оставил пальто в своей комнате.
Смех усилился, и я сел. Никто не спросил меня, где я был так долго, потому что, из вежливости, это должно было исходить от меня, но любопытство де ла Хэйе заставило его, хотя и с улыбкой, метнуть небольшую колкость.
– Вы, – сказал он, – стали такой худой, что злые языки распространяют о вас зловещие слухи.
– Что говорят?
– Что, возможно, вы провели карнавал и почти весь пост в теплой комнате у умелого хирурга.
Пропустив мимо ушей смешки компании, я ответил де ла Хэйе, что для того, чтобы опровергнуть это неосновательное суждение, я снова уйду этим же вечером. Он счел за лучшее возразить, что нет, нет, он ничего не имел в виду, но я сказал, что слишком хорошо оценил его слова, чтобы и поступить соответственно. Видя, что я говорю серьезно, мои друзья на него рассердились, и критикан замолчал.
Ригелини, который был близким другом Мюррея, сказал мне, что ему не терпится рассказать тому, что я воскрес, и что все, что обо мне говорили, не более чем сказки. Я сказал, что мы придем ужинать к нему, а после ужина я уйду. Чтобы успокоить г-на де Брагадин и других друзей, я обещал им пообедать с ними 25 апреля, в день Св. Марка.
Когда англичанин Мюррей меня увидел, он бросился мне на шею. Он представил меня своей жене, леди Олдернесс, которая настойчиво приглашала меня ужинать. Мюррей, пересказав мне большое количество историй, распространявшихся на мой счет, спросил у меня, знаком ли мне маленький роман аббата Кьяри, который вышел в конце карнавала, и дал мне его в подарок, заверив, что он меня заинтересует. Он был прав. Это была сатира, высмеивавшая кружок Марк-Антонио Зорзи, в которой этот аббат делал из меня очень зловещую фигуру, но я прочел его лишь некоторое время спустя. А пока я положил его в карман. После ужина я пошел к свободной гондоле, чтобы вернуться на Мурано.
Прозвонило полночь, погода была пасмурная, я не посмотрел, была ли гондола в хорошем состоянии. Шел мелкий дождь, превратившийся в сильный, я захотел укрыться от дождя, подняв паруса, но не нашел ни парусов, ни большого тента, покрывающего обычно каюту. Меня пронизывал небольшой встречный ветер. Беда однако была невелика. Я прибыл в мой маленький казен, поднялся на ощупь, стал стучать в дверь прихожей, где обычно спала Тонина. Она ждала меня в четыре часа, а сейчас был уже час ночи.
Услышав мой голос, Тонина пошла открывать мне дверь. Она не зажигала света, мне он понадобился, она ищет огниво, и, поскольку я нахожусь в ее комнате, она сообщает мне ласково и со смехом, что она в рубашке. Я отвечаю ей молодцом, что, по крайней мере если она не грязнуля, это ничего не значит. Она не отвечает и зажигает свечу. Она разражается смехом, видя меня мокрым насквозь.
Я говорю ей, что мне нужно от нее только, чтобы она осушила мои волосы, и она спешит поискать пудру и пуховку; но ее рубашка очень коротка и широка в плечах, и я спохватываюсь слишком поздно. Я заведомо пропал и тем более пропал, что она смеется от всего сердца от того, что обе ее руки заняты, одна пуховкой, а другая коробкой с пудрой, и она не может поправить свою рубашку так, чтобы скрыть от меня рано созревшую грудь, и надо быть мертвым, чтобы не почувствовать ее силу. Что сделать, чтобы отвернуть в сторону мои глаза? Я опускаю их так откровенно, что бедная Тонина краснеет.
– Слушай, – говорю я, – зажми перед твоей рубашки зубами, и я ничего не увижу.
Я сам помогаю ей это проделать, но при этом открываю до середины пару бедер, которые заставляют меня вскрикнуть. Тонина, не зная, как поступить, чтобы скрыть от моих взоров верх и низ одновременно, спешит сесть на канапе, и я остаюсь, пылающий, не зная, на что решиться.
– Ну что ж! Говорит она взволнованно, я пойду оденусь, чтобы подать вам ночной колпак?
– Нет, иди, садись ко мне и завяжи мне глаза. Затем я завяжу тебе твои, потому что надо, чтобы ты помогла мне раздеться.
Она идет, но я, не в силах больше сдерживаться, заключаю ее в свои объятия, и больше не встает вопрос играть в жмурки. Я отношу ее в свою постель, где покрываю всю поцелуями и выслушиваю от нее обещание, что она будет моей до самой смерти, она раскидывает руки, и я вижу, что она уже давно ждала этого момента. Я срываю ее прекрасный цветок, находя, как всегда, его превосходящим все, что срывал на протяжении четырнадцати лет.
По окончании второй схватки мною овладел сон, и при моем пробуждении я почувствовал себя влюбленным в Тонину, как, кажется, не был влюблен ни в одну другую девушку. Она поднялась, не будя меня. Она пришла четверть часа спустя, и, осыпав ее сотней поцелуев, я спросил, почему она не подождала, что я пожелаю ей доброго утра. Вместо ответа она подала мне письмо К. К. Я поблагодарил ее, отложил письмо в сторону и сжал ее в своих объятиях.
– Какое чудо! – говорит она, смеясь. Вы не торопитесь его читать? Непостоянный человек! Почему ты не захотел, чтобы я тебя излечила шесть недель назад? Как я счастлива! Милый дождь! Но я не сделаю тебе ни единого упрека. Люби меня, как ты полюбил ту, что пишет тебе каждый день, и я довольна.
Знаешь ли ты, кто она?
– Это пансионерка, красивая как ангел, но она там, а я здесь. Ты мой хозяин; и только от тебя зависит, чтобы так было всегда.
Очарованный, что могу оставить ее в заблуждении, я обещаю ей вечную любовь и прошу занять место в койке. Она отвечает, что наоборот, я должен подняться, чтобы хорошо пообедать, и заманивает меня, предлагая описание тонкого обеда по-венециански. Я спрашиваю, кто его приготовил, и она отвечает, что она сама, что уже час пополудни, и что уже пять часов, как она встала.
– Ты спал девять часов. Мы ляжем сегодня вечером пораньше.
Тонина, как мне кажется, стала другой. У нее было торжествующее лицо, что дает счастливая любовь. Я не понимал, как я мог не распознать ее редкое совершенство с первого раза, когда увидел ее у ее матери; но тогда я был слишком влюблен в К. К.; а впрочем, она тогда еще не сформировалась. Я поднялся, попил кофе и попросил ее отложить наш обед на пару часов.
Я взял письмо М. М., очень нежное, но не такое интересное, как предыдущее. Я сел писать ей ответ, и был удивлен, что это далось мне с трудом. Однако я заполнил четыре страницы историей моего короткого путешествия в Венецию.
Общество Тонины сделало для меня обед восхитительным. Видя в ней одновременно мою жену, любовницу и служанку, я поздравлял себя с тем, что так легко нашел себе счастье. Это был первый день, когда я обедал с ней как влюбленный, оказывая ей все знаки внимания. Мы провели весь день за столом, говоря о нашей любви, и не было для разговора другой области, более обширной и естественной, поскольку задействованные в ней лица были одновременно и участники и судьи. Она сказала мне с очаровательной непосредственностью, что, хорошо понимая, что я не могу влюбиться в нее, поскольку другая занимает мое сердце и душу, она надеялась только на момент удивления, и что она предвидела такой момент, когда я сказал ей, что необязательно одеваться, чтобы зажечь мне свечу. Она сказала, что. вплоть до этого момента, она говорила матери чистую правду, а та ей не верила; но что теперь, чтобы наказать ее, она больше ей ничего не скажет. Тонина была умна, но не умела ни читать, ни писать. Она была очень рада тому, что стала богатой, при том, что никто в Мурано не сможет сказать о ней ничего, принижающего ее честь. Я провел с этой девочкой двадцать два дня, которые я теперь, когда вспоминаю о них, отношу к самым счастливым в моей жизни. Я вернулся в Венецию лишь в конце апреля, повидав М. М. у решетки и найдя ее сильно изменившейся; но, несмотря на это, чувство помогло мне вести себя с ней так, что она не могла заметить ни что я не люблю ее так, как прежде, ни что я отказался от проекта, который вернул ее к жизни и о котором она все время помнила. Я слишком опасался, что она снова заболеет, если я лишу ее этой надежды. Я сохранил мой казен, который стоил мне всего три цехина в месяц, приходя повидать М. М. два раза в неделю, и живя все эти дни с моей дорогой Тониной.
Сдержав слово, данное мной моим друзьям, и пообедав с ними в день Св. Марка, я отправился с врачом Ригелини в приемную монастыря Дев по случаю обряда пострижения. Монастырь Дев находится в юрисдикции венецианского дожа; монахини называют его Святейший отец, они все венецианские дамы из первых фамилий.
Ригелини, воздав хвалы выдающейся красоте матери М. Е., шепнул мне на ухо, что было бы здорово мне ее увидеть за деньги, если меня это интересует. Цена была сто цехинов ей и десять – посреднику; Он заверил меня, что Мюррей ее имел и может это повторить. Видя, что я удивлен, он сказал, что в Венеции нет такой монахини, которую нельзя получить за деньги, если знать нужные пути. Мюррей, сказал он мне, осмелился выложить пять сотен цехинов, чтобы заиметь монахиню из Мурано, чья красота выше всяких похвал. Ее любовником был посол Франции.
Хотя моя страсть к М. М. пошла на спад, как будто ледяная рука сжала мне сердце. Я должен был сдержать свои чувства, чтобы сохранить вид безразличия при этом известии. Вопреки моей уверенности, что это сказка, я был далек от того, чтобы оставить этот рассказ без попытки по возможности разъяснить ситуацию. Я ответил спокойно Ригелини, который был человеком умным и порядочным, что, по-видимому, можно получить какую-то монахиню с помощью денег, но это должна быть большая редкость из-за обычных затруднений в любом из монастырей; а что касается монахини из Мурано, знаменитой своей красотой, если это была М. М., монахиня монастыря ХХХ, я сказал ему, что не верю не только, что ее имел Мюррей, но и посол Франции должен был ограничиваться лишь свиданиями у решетки, где, однако, не знаю, что бы он смог сделать.
Ригелини ответил мне холодно, что резидент Англии порядочный человек, и что он знает от него самого, что он ее имел.
– Если бы это не было мне доверено под большим секретом, – сказал он, – я бы дал вам возможность услышать это от него самого. Прошу вас сделать так, чтобы он не узнал, что я вам это сказал.
– Разумеется.
Однако в тот же вечер, ужиная с Ригелини в казене Мюррея, где нас было только трое, я заговорил с энтузиазмом о красоте матери М. Е., которую видел у Дев.
– Между нами, масонами, – говорит Резидент, – вы сможете иметь ее за некую сумму, и даже не слишком большую, если есть такое желание, но надо иметь ключ.
– И вы в это поверили.
– Меня в этом заверили. Это не так трудно, как вы думаете.
– Если вас в этом заверили, я поздравляю вас и больше не сомневаюсь. Я не верю, что в монастырях Венеции найдется более совершенная красота.
– Вы ошибаетесь. Мать М. М. из монастыря ХХХ в Мурано еще красивее.
– Я слышал разговоры о ней и видел ее один раз, но возможно ли и ее также заиметь за деньги?
– Полагаю, что да, – говорит он, улыбаясь, – и, поскольку я кое-что знаю, то говорю это с полным основанием.
– Вы меня удивили. Без этого я бы побился об заклад, что вас обманули.
– Вы бы проиграли. Увидев ее только один раз, вы, возможно, ее не узнаете по ее портрету.
– Вряд ли, потому что у нее поразительное лицо.
– Подождите.
Он встает из-за стола, выходит и возвращается минуту спустя с шкатулкой, в которой лежит восемь-десять портретов в миниатюре, все в одинаковых костюмах. Это были головки с растрепанными волосами и с обнаженной грудью.
– Вот, – говорю я, – редкостные красотки, которыми вы наслаждались.
– Да, и если вы некоторых узнали, будьте скромны.
– Будьте уверены. Я знаю этих трех. Вот эта похожа на М. М.; но согласитесь, что вас могли ввести в заблуждение, по крайней мере, если вы сам не входили к ней в монастырь или не встречались с ней вне его стен, потому что, в конце концов, бывают похожие на нее женщины.
– Как же я могу ошибаться? Она была у меня здесь, одетая монашкой, всю ночь. Это ей я вручил кошелек с пятью сотнями цехинов, и в процессе я дал ей еще пятьдесят.
– Вы, я думаю, наносили ей сначала визиты в монастырь и лишь затем имели ее здесь?
– Нет, никогда, потому что она боялась, что ее титулованный любовник об этом узнает. Вы знаете, что это был посол Франции.
Поделиться книгой: