Наследницы Белкина

Вера Ивановна сидела и думала, что прямая — это, на самом деле, множество точек. А каждая точка, в свою очередь, если ее развернуть, может оказаться и линией, и параллелепипедом, и шаром или пирамидой. Разрисовать окно — это и точка, потому что вот она, картинка, готовая, и сложная геометрическая фигура, потому что рисовать пришлось несколько дней. А значит, нет больше в жизни одной строгой прямой линии, нет больше отрезков от точки к точке, а есть только свободная кривая в многомерном пространстве, и в каждой ее точке прячется целая маленькая жизнь.

Выходит, она уже умерла. Нет больше той Веры Ивановны, которая поднималась каждое утро, чтобы до новой точки прямую рисовать. Есть только Вера Ивановна, которая и сама не знает, куда ее теперь кривая выведет, да только неважно это. А что важно, она бы и сама не могла сказать. Вот сидеть сейчас да чай с сушками пить — это важно.

А раз она уже умерла, значит, не стыдно и старую мечту осуществить. В самом деле, чего старая, покойная Вера Ивановна постеснялась бы, новая точно не побоится.

Не спеша, растягивая удовольствие, Вера Ивановна достала из ящика стола давно приготовленную пачку тетрадок. Все фамилии на обложках она помнила до сих пор. Последний ее выпускной класс — Люда Фролова, Ася Мартыненко, Андрей Гончаров, Петя Галкин, каждого она помнила вплоть до оценок за год. Она открывала тетрадки и аккуратно вынимала из каждой скрепки, а потом резала листки аккуратно по линии сгиба.

Из каждой тетрадки получалось шестнадцать самолетиков. На каждом самолетике Вера Ивановна цветными карандашами писала или рисовала пожелание. Кому-то — стать отличным врачом, кому-то — детскую коляску рисовала. Уж десять лет почти прошло, кто знает, может, сбылись их детские мечты, а может, еще нет. Хуже-то не будет.

Класс был большой, тетрадок много. Больше недели ушло на все самолетики, а вовсе и не один вечер, как она думала поначалу.

Каждый раз, когда в конце года мальчишки разбирали старые тетради и пускали в окно бумажные самолетики, Вера Ивановна ругалась и заставляла их бегать на улицу и собирать все обратно. А сама с замиранием сердца следила за бумажными крыльями, исписанными цифрами и уравнениями. Будто летят навстречу небу и новой жизни детские желания, чистые и наивные, туда летят, где их исполняют.

Девятого января румяная старушка в некрасивом пальто поднялась на крышу хрущевки, где прошла вся ее жизнь. Люк на чердак оказался открытым, с трудом преодолела Вера Ивановна вертикальную лесенку и втащила за собой мешок самолетиков.

Ярко светило морозное зимнее солнце, а во двор, где детишки лепили снежные куличи, мамочки катали коляски, а старушки судачили на лавочках, посыпался необычный снег.

— Смотрите! Самолетики! — воскликнул детский голос.

Они все летели и летели, с самого верха, взмахивали крыльями, ветер подхватывал их и уносил далеко в соседние дворы, а Вера Ивановна улыбалась и махала им вслед. Так и стояла на крыше, пока все до последнего не разлетелись и не исчезли из виду.

Поглядела последний раз — ни одного больше не видать? — и домой пошла. Чай пить, с пирожками.

Ульяна Гамаюн

Fata Morgana

(Бедлам с цветами пополам)

— Я привез фату.

Я даже не понял сначала, что это белое мерцание в проеме двери — человеческое существо. Это потом уже, когда она пугливым маревом скользнула в дом, я разглядел копну длинных, иссиня-черных волос, нежный овал лица, припухшие, плотно сомкнутые губы. Но главное — фантастические, нестерпимой синевы глаза.

Я не мог говорить, не мог думать, завороженный синим взглядом. И дело не в том, что она плакала — а она плакала, — и даже не в том, что была в свадебном платье. Я вдруг остро ощутил косность и тщету слов; я был настолько неуместен здесь, насколько вообще можно быть неуместным на пороге чужого дома, в дурацком галстуке и тесных ботинках, в двух мучительных шагах от плачущей девушки в свадебном платье.

— Я привез фату.

Она повернулась — платье скрипнуло, зашуршало, обнажив в круглом вырезе худенькую спину с острыми лопатками, — и медленно вплыла в темный коридор.

Прикрыв за собой входную дверь, я поплелся следом за невестой, бессвязно и безнадежно бормоча:

— Я привез… меня попросили… фата…

Невеста шла, бесшумно распахивая двери в боковые комнаты, откуда, словно из открытых шлюзов, выплескивались освобожденные потоки воздуха. Свет ложился пыльными полосами на деревянный пол; дымчато-белый призрак невесты, застигнутый солнцем, пугливо прятался в полоске тьмы. Толкнув последнюю запертую дверь, девушка исчезла в комнате. Потоптавшись у входа, я вошел вслед за ней.

Очутившись в комнате (кроме меня, сквозняков и плачущей невесты — никого), я смущенно выпалил:

— Я привез фату.

Комната была темная, и в этом тревожном сумраке любые разговоры казались непростительной фамильярностью. Большое пыльное окно пропускало внутрь рассеянный, золотисто-зеленый свет. Прильнув к стеклу, в комнату настойчиво ломился сад. На полу, лицом к стене, стояла картина в старой деревянной раме; ее сочно-зеленый прямоугольный призрак навеки застыл на обоях. Узкая кровать с большим зеленым ромбом посередине. Буйное разнотравье, колючий камышовый мотив стен и потолка. Пол — тоже весь в теневых гримасах ветвей и листьев. Уху хотелось сухого плеска и стрекота для довершения картины, но звуков не было, словно их задвинули в ящики шкафов. Каждое движение рождало смутный тростниковый трепет, который, шелестя, пробегал по комнате.

В углу у двери белел кружевной зонт, пара пустых бутылок из-под шампанского в свадебных воланах, свадебные бутоньерки, сумочки, подушечки и прочий свадебный бурелом. Все выглядело так, точно кто-то тщательно вымел комнату, собрав подвенечный мусор в белую кучку. Там же, в углу, охраняя свадебный хлам, стояли на часах фарфоровые молодожены: лощеный кот во фраке деликатно сжимал лапку сахарно-белой кошки-невесты. Франт во фраке был бос, но в цилиндре и при хвосте. В петлице галантно топорщилась белая гвоздика. Рядом с фарфоровой парочкой расположились их переодетые дублеры: кошечка была в капоте с рыжим отложным воротником, на который усатый франт взирал алчными, неприлично-желтыми глазами.

Невеста, продолжая плакать, стояла у окна. Я начинал привыкать к ее беззвучному горю, словно для человека нет ничего более естественного, чем лить и лить слезы.

— Мрак, — неожиданно громко сказала она.

— Что, простите?

Девушка обернулась и рассеянно повторила:

— Мрак, — и неопределенно повела рукой: — Все это.

Усевшись на полу так, что ее растрепанная макушка отразилась в зеркале над шеренгой тюбиков и флаконов, она вытянула правую ногу и, стащив белый носок, зашвырнула его в угол, где он сиротливо повис на ухе усатого франта.

Не придумав ничего лучше, я затянул заунывное:

— Я привез фату…

— Ненавижу туфли на каблуках, — осторожно трогая мизинец, сказала невеста.

Я в этот момент тоже ненавидел свои тесные, душные, невозможные ботинки.

— Терпеть не могу. К тому же они мне жмут. Костя говорит — разносятся, но когда же они разносятся… А знаете, — задумчиво произнесла она, — я совсем не хочу замуж.

Я прочистил горло, лихорадочно подыскивая ответ.

— Никто не собирался жениться.

— Но как же… — опешил я.

— Не знаю. Как-то само собой… Вообще-то мы с Костей летом собирались на острова. У его отца есть моторка… Но меня застукали за сборами. Разразился грандиозный скандал. Пока все друг на друга исступленно орали, я собрала манатки и сбежала. Ночевала в парке на скамейке, завернувшись в газету и подложив под голову рюкзак. Утром явился разъяренный Костя, сгреб меня со скамейки и отвез обратно в отчий дом.

Я промычал что-то дипломатично-сочувственное.

— Когда мы приехали, они еще продолжали орать. Вообще, родители все превратно истолковали. Собрали семейное вече. Вызвали Костиных родителей, даже бабушку притащили… Мне к тому времени было глубоко плевать: свадьба так свадьба, кому какое дело. Лишь бы меня оставили в покое. Это должно было быть лето, только лето, понимаете? Каникулы. Не свадьба, — помолчав, добавила она.

Еще раз придирчиво осмотрев ногу, девушка встала, подошла к постели, где на одеяле, в самом центре зеленого ромба стояли белые туфли-лодочки, стащила перчатки и аккуратно уложила их по обе стороны туфель. Подняла с полу подвязку — кружева, бубенчики, розовые бутоны, атласные ленты — и торжественно короновала ею свадебный натюрморт:

— Вылитая я. Счастливая новобрачная.

— Послушайте, — осторожно начал я.

Смахнув свадебную композицию на пол, она села на кровати, поджав под себя ноги.

— Если вам так не нравятся эти туфли, то… вы можете вернуть их в магазин.

— Вы думаете? — Заплаканное лицо загорелось надеждой, но тут же угасло. — Нет. Они меня не отпустят, все эти сватьи бабы бабарихи. Даже пробовать бесполезно… А Костины родители? А сам Костя? Как я им скажу?

— Очень просто — возьмете и скажете.

— Вы не понимаете. Если я верну туфли, вот так, в последний момент, это всех их убьет. Костя уже купил свадебный букет. Пионы. А я, как последняя сволочь, верну туфли?

— Костя поймет.

— Вы уверены? — недоверчиво покосилась на меня невеста.

— На все двести, — улыбнулся я.

— И что же, может быть, и свадебное платье можно вернуть в магазин? И свадебную накидку со свадебными перчатками?

— Все, что захотите, даже свадебных гостей, — авторитетно заверил я.

— Решено! Именно так я и сделаю. Все им скажу. Как все просто! Вы гений! — улыбнулась она.

— Ну что вы…

— Хватит ныть, — вытирая слезы, сказала невеста. — Будем веселиться! Я еще устрою им вечер шутов!

— Что ж… Раз так, мне, наверное, пора, — заторопился я, вкрадчиво отступая к двери.

— Я ваша должница, — просияла невеста.

— Ну что вы…

— У вас странный акцент. Вы англичанин?

— Нет. Вообще-то моя бабушка — голландка.

— С жемчужной сережкой?

— Ну, почти.

Хлопнула входная дверь.

— Это наверняка родители.

По коридору пробежали. Дверная ручка несмело шевельнулась, словно раздумывая, вверх или вниз ей поворачиваться, и отпружинила в исходное положение. По характерному пыхтению и настороженной мгле в замочной скважине я догадался, что за нами наблюдают. После непродолжительной возни дверная ручка возобновила телодвижения. Невеста подскочила к двери и решительно ее распахнула.

На пороге стоял улыбчивый маленький мерзавец в боевом полосатом окрасе, босой, в напульсниках и с биноклем на худой детской шее. В одной руке у него был лук, в другой — снятый с предохранителя водяной пистолет. За спиной воинственно топорщились индейские стрелы и их европейские, более гуманные родственники на липучках.

— Шпионишь? А ну брысь отсюда! — крикнула девушка, топнув ногой.

Шпион, не сдвинувшись с места, осклабился: красный загар придавал ему еще большее сходство с коренным населением обеих Америк. Девушка схватила его за руку; мальчишка, извиваясь и неистово вереща, попытался ее укусить. Лук упал на пол, породив неожиданно громкое эхо. Воспользовавшись замешательством противника, беззубый амур вырвался из цепких объятий и с победным кличем вбежал в комнату.

Я оцепенел, не представляя, что и зачем должен сейчас предпринять. Маленький индеец, бросив мне что-то крайне пренебрежительное на своем диком наречии, вскочил на кровать, превратив ее в хаос шелковых морщин, и стал метать в невесту подушки. Она отвечала с неменьшим рвением — благо подушек в комнате было на целое войско.

Летели перья, осыпались шитые бисером мальвы и анемоны. Я бездействовал под перекрестным огнем в зыбкой надежде на скорое перемирие.

Исчерпав запасы подушек, невеста вспомнила обо мне.

— С той стороны заходите! — скомандовала она, подбираясь к редуту из простынь и одеял, подозрительно затихшему.

Но мальчишка, почуяв недоброе, выпутался из простыней и бросился наутек.

— Держите! Ну держите же! У него моя перчатка! — и, подбежав к двери, крикнула в трусливую пустоту коридора: — Уши надеру!

— А я маме расскажу! — пискляво пригрозили в ответ. — Все маме расскажу!

— Все равно надеру!

Я метнулся за индейцем, но того уже и след простыл.

Коридор заканчивался горячим и ярким, в форме печной заслонки, дверным проемом, в котором уже вовсю плавились яркие краски майского утра. На фоне заслонки, сложив руку козырьком, кто-то стоял. Окутанный таинственным, синеватым светом со спины, я решительно двинулся навстречу незнакомцу, который продолжал вглядываться и даже сделал пару вежливых вопросительных шажков в моем направлении. По пути на меня без объявления войны обрушился поток водяных струй, индейских стрел и гортанных гиканий: маленький мерзавец, держа меня на мушке водяного пистолета, выскочил из-за двери, но, заметив свидетеля, отступил обратно в комнату.

Не успел я прийти в себя, как меня схватили и поволокли в светлую кухню с шахматным красно-белым полом, плетеными креслами, круглым столом и холодильником, похожим на двустворчатый небоскреб. На стене висели круглые часы без стрелок.

Мой спаситель, высокий грузный мужчина с красными брылами, бросил меня в объятия своей высокой краснобрылой спутницы. На шахматном полу эти двое с фигурами рослых бройлерных цыплят смотрелись даже не досужими зеваками, а персонажами рекламной паузы. Степень дородности разоблачала степень родства; они были похожи, как бывают похожи близкие родственники после долгих лет беспощадной, всепроникающей диффузии.

Дородная дама с фигурой пивного бокала изобразила необычайное воодушевление, расцеловала воздух у моих висков и буквально втиснула меня в плетеное кресло, вдавив в пышно цветущие колокольчики на подушках. Дамин загорелый, цвета крепкого портера муж с прической самурая составлял с нею бражный, с янтарным отливом дуэт.

— Я привез фату, — выдохнул я, воюя с подушками, и покосился на часы, неприятно меня поразившие.

Семейство Пантагрюэлей, всецело поглощенное содержимым холодильника, эту новость проигнорировало. Из-за зеркальной дверцы выглядывала его монументальная пятка в синем массивном шлепанце и ее покатая, мускулистая спина, отвесно обрывающаяся тонкими лягушачьими лапками.

— Нужно было брать всю упаковку, — трамбовала воздух она.

— Но, Котик, зачем же тратиться зря? У нас их целая полка, — робко постукивал фразами он.

Позвякивали бутылки, хрустели бумага и целлофан. Холодильник обескураженно дышал и вслушивался, словно пациент, очнувшийся на операционном столе в самый разгар хирургической поножовщины. В окна бил безнадежный, отчаянно-белый больничный свет. Пахло химией, плевательницами, свежей саднящей пломбой. Я изнывал в зарослях синих ситцевых колокольчиков, крепко стиснутый этим мягким, неприспособленным для сиденья капканом, каждую минуту ожидая жадного свиста бормашины. И он не замедлил.

— Хотите чаю? — обернулась ко мне великанша, с грохотом захлопнув дверцу холодильника, который испуганно полыхнул неоновой сводкой температур на табло.

Груша на магните грациозно съехала к магнитной морковке, и обе они, сорвав по дороге бумажку «Йогурт не трогать!», звонко шлепнулись на пол.

— Может, кофе? — подхватил великан, подбирая магнитные овощи и фрукты. — Или чего-нибудь покрепче?

Куда уж крепче.

— Я привез фату, — гнул я.

Никто меня не слушал. Обтянутая салатовым платьем Котик больше походила на кита. В маленьких аккуратных ушах болтались тяжелые золотые гирьки. Сжатая ошейником бус складчато-жидкая шея, рождая слова, шла мелкой морской зыбью.

— Пупсик, поставь-ка чайник, дружок.

Пупсик, с профилем, напоминающим забрало, энергично кивнул и бросился набирать воду. Котик, подбоченившись, продолжала тыкать в меня добротными, хорошо выкованными фразами. Холеные пальцы легли на мой литой, хрустящий воротничок. Красный коготь, расписанный черной орнаментальной чепухой, придирчиво чиркнул по накрахмаленной ткани, словно в попытке соскоблить с нее белую эмаль. Пальцы в перстнях — холодные кольчатые существа.

Я замер в опасной близости от острого опала в серебряной лунке. Помедлив какое-то время, пальцы с перстнями разочарованно скользнули вниз, прошлись по красному галстуку с мавританским узором и неохотно вернулись в исходное положение на талии великанши.

Пупсик, спасовавший перед многообразием чайных коробок, позвал на помощь супругу, и они углубились в оживленное обсуждение достоинств гранулированного, байхового и типсового чаев. Котик наступала, неистово громыхая тяжелыми кандалами слов; Пупсик пугливо сдавал позиции, катая во рту неубедительные и гладкие, как морские камушки, фразы. Разговаривал он рваными предложениями, в прорехи слов вставляя некое их предчувствие; он словно бы копил слова, придерживая их, как пеликан рыбу, в горловом мешке, а затем выстреливал дуплетом или триплетом, весело салютуя собеседнику. Муж кротко журчал, жена ловила его на речных перекатах, и все это вместе сливалось в тяжелый нескладный гул воды, омывающей кандалы беглого каторжника.

— Пупсик, ждем тебя на террасе, — громыхнула цепью бройлерша и потащила меня, как якорь, за собой.