Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Джон Бертон приковылял домой, он не хотел зажигать свет, хотя уже наступали сумерки и был пасмурный октябрьский день. Он встал у окна и нашел письмо.
«Милый икс, — читал он при меркнувшем свете, — милый икс, ты, может быть, с трудом поймешь эти строки и все-таки ты должен будешь им поверить… Я сама едва понимаю, как я пишу это, но я слышу слова эти над ухом, и мне кажется, что сзади меня стоит темная фигура, на которую я не смею оглянуться. Мы все умираем, сомкнув уста; но я хочу говорить, пока ее рука еще не схватит меня за горло. Я знаю, что, может быть, через час я не смогу говорить. Люди часто говорили мне, что я красива, так часто говорили, что я сама этому верила. Но никогда ни один человек не назвал меня счастливой, и, может быть, действительно, красота и счастье не уживаются вместе.
И вот тогда, сидя на постели, я сразу поняла, что никогда не буду твоею, хотя уже была твоею.
Прости меня, что я делаю тебе больно, но для каждого из нас наступает такой час, когда нельзя спрашивать…
Ты не должен думать, что я пишу эти строки в большом волнении. Я никогда не была спокойнее, чем теперь, потому что я знаю, что нужно делать. Но раньше, давно уже, все время я сильно страдала; никогда не думала я, что человек может так страдать. Я всегда хотела идти иными дорогами, чем все другие, и вот заблудилась. Когда я еще ребенком пускала, бывало, мыльные пузыри, я всегда плакала, видя, как самые пестрые из них раньше всех лопаются, в то время как бесцветные поднимаются высоко, под самую крышу. И теперь я начинаю плакать, потому что самые красивые из моих пузырей раньше всех должны лопнуть.
«Будьте моей женой, Айрис», — шептал ты. И я эти слова унесу с собой… Я запуталась, я не знаю, кто ты, милый икс с Шип-стрит, не знаю, но, кажется, что я могла бы полюбить тебя… Могла… Но… Ты сам знаешь это но…
Не забывай, я очень хотела бы теперь, чтобы хоть один вспомнил, как я ему только раз дала радость…
Не показывай этого письма никому и не говори о нем Марчу — обещай мне это. Потому что он очень любил меня при жизни. Прощай, икс! Начинает уже светать, прощай!
Когда Джон Бертон с трудом дочитывал эти слова, за окном погас последний отблеск света.
Джон Бертон стоял один в глубокой тьме.
Глава II
Прежде чем покончить с собою
Таверна была полна посетителями и посетительницами, из которых многие заговаривали с Айрис, но, не находя ее интересной, отставали.
Написав письмо Бертону, смутившему ее жизнь, нарушившему накопившуюся ненависть к тому, кого хотела убить, Айрис машинально наблюдала апашей, сутенеров, кокоток и не могла себе дать отчет, где, как и каким образом покончить с собой…
Вдруг дверь сильно распахнулась, и в таверну вошел молодой человек в сопровождении двух посыльных. В руках посыльных было по блюду сливочных пирожных, прикрытых крышками, которые они тотчас же сняли. Молодой же человек обходил всех присутствующих и с преувеличенно любезностью угощал пирожными. Иногда угощение его со смехом принималось, а иногда от него решительно и даже грубо отказывались. В последнем случае молодой человек с более или менее смешным замечанием съедал пирожное сам.
Наконец он подошел к Айрис.
— Мисс, — сказал он, низко кланяясь и взяв в руку пирожное, — не окажете ли вы честь совершенно незнакомому вам человеку? За достоинство этого печенья я могу отвечать, так как съел его две дюжины и три штуки с пяти часов.
— Я имею обыкновение, — ответила Айрис, — не столько обращать внимание на предлагаемое, сколько на цель, с которой угощают.
— Цель, мисс, — снова кланяясь, отвечал молодой человек, — насмешка.
— Насмешка?! Над кем же вы хотите насмехаться?
— Я пришел сюда не для того, чтобы объяснять философию, — отвечал молодой человек, — а для того, чтобы раздать пирожные. Если я скажу, что искренно включаю себя в предметы насмешки, то, надеюсь, что вы сочтете себя удовлетворенной и успокоенной. Если же нет, то вы принудите меня съесть двадцать восьмое пирожное, а они, право, мне уж надоели.
— Вы трогаете меня, — сказала Айрис, — и мне очень хочется избавить вас от неприятности, но я сделаю это только при одном условии. Если я съем ваше пирожное, к которому я не чувствую ни малейшей склонности, то в виде вознаграждения прошу вас отужинать со мной.
Молодой человек точно соображал что-то.
— У меня еще на руках несколько дюжин пирожных, — сказал он наконец. — И вследствии этого мне необходимо обойти еще несколько таверн, чтобы окончить свою великую задачу. На это уйдет немало времени, и если вы голодны…
Айрис вежливым движением прервала его.
— Я пойду с вами, — сказала она, — так я сильно заинтересована вашим приятным способом препровождения времени. И теперь, раз предварительные условия мира заключены, позвольте мне подписать их за нас обоих.
И Айрис с самым довольным видом съела пирожное.
— Превосходное! — сказала она.
— Я вижу, что вы знаток, — отвечал молодой человек.
И так как в таверне все или приняли, или отказались от угощения, молодой человек со сливочными пирожными, под руку с Айрис, пошел в другую такую же таверну.
Оба посыльных, по-видимому, привыкших к такому глупейшему занятию, последовали за ним. Общество в таком порядке посетило еще две таверны, где ничто не отличалось от того, что было в первой таверне: кто отказывался, а кто принимал предлагаемое странное бродячее угощение, и молодой человек сам съедал то, от чего другие отказывались.
Выйдя из третьей таверны, молодой человек пересчитал свои оставшиеся запасы. Осталось девять пирожных: три на одном блюде и шесть на другом.
— Мисс, — сказал он, обращаясь к своей новой знакомой, — мне не хотелось бы задерживать наш ужин. Я уверен, что вы голодны, и я считаю себя обязанным быть к вам внимательным. В нынешний великий для меня день, когда я заканчиваю безобразную жизнь самой безобразнейшей глупостью, я желаю быть особенно любезным с людьми, почтившими меня своим вниманием. Вам, мисс, более ждать не придется. Хотя организм мой расшатан прежними излишествами, но я, рискуя своей жизнью, устраняю дальнейшие препятствия.
С этими словами он препроводил в рот оставшиеся девять пирожных, глотая их сразу по одному. Затем, обратившись к посыльным, он дал каждому по соверену.
— Мне следует поблагодарить вас, — сказал он, — за ваше необыкновенное терпение.
И, поклонившись каждому, он отпустил их. Затем он в продолжение нескольких секунд смотрел на кошелек, из которого только что расплатился с посыльными, и потом, швырнув его на середину улицы, выразил готовность идти ужинать.
В маленьком французском ресторанчике в Сохо, пользовавшемся когда-то незаслуженной репутацией, но затем скоро забытом, в небольшом отдельном кабинете, во втором этаже, они сидели за отличным ужином, разговаривая о всяких пустяках. Молодой человек был разговорчив и весел, но смеялся слишком громко для благовоспитанного человека, руки его сильно дрожали и голос внезапно принимал резкие оттенки, ясно показывавшие, что он ему не повинуется. Когда десерт был убран со стола и он закурил сигару, Айрис обратилась к нему с такими словами:
— Вы, я уверена, извините меня за мое любопытство. Все в вас мне нравится, но еще более того удивляет меня, и я, рискуя даже показаться вам неделикатной, все-таки скажу вам, что я стою вашего доверия. У меня самой много тайн, которые я постоянно доверяю недостойным лицам. И если, как я предполагаю, тайна ваша не из умных, то вам нечего стесняться меня, так как глупее меня нет людей в Англии. Я провожу жизнь, отыскивая приключения, и нет такой глупости, которой бы я не сочувствовала.
— Вы мне нравитесь, мисс, — отвечал молодой человек, — вы внушаете мне доверие, и я ничего не имею против вас… — Молодой человек продолжал, все более и более воодушевляясь: — По-настоящему я не должен был бы рассказывать вам свою историю, но вследствие этого я именно и желаю рассказать вам ее. По-видимому, вы совсем приготовились услышать какую-нибудь дурацкую историю, и у меня не достает духа разочаровать вас. Годы мои не играют никакой роли в рассказе. Я самым обыкновенным образом происхожу от своих предков и от них я наследовал триста фунтов годового дохода и очень порядочный дом, который я и теперь еще занимаю. Я полагаю, что они же передали мне легкомысленный характер, которому я с наслаждением предавался. Воспитание я получил хорошее. Я играю на скрипке так, что мог бы играть в плохоньком оркестре, впрочем, и в этом я не совсем уверен. То же самое я могу сказать и о своей игре на флейте и на валторне… Относительно виста могу сказать, что в эту ученую игру проиграл сто восемь фунтов в год. Французский язык я знаю настолько, что мог мотать деньги в Париже так же легко, как и в Лондоне. Одним словом, я обладаю всеми мужскими совершенствами. Я пережил всевозможные приключения, не исключая и дуэли из-за пустяков. Только два месяца тому назад я встретил девушку и по наружности и по душе совершенно в моем вкусе, сердце у меня совершенно растаяло: я почувствовал, что судьба моя решена и что я готов влюбиться. Но когда я принялся пересчитывать свои деньги, то увидал, что капитала у меня осталось немного менее четырехсот фунтов. Спрашиваю вас, может ли порядочный человек влюбиться, имея за душой только четыреста фунтов. Я решил, что не может, удалился от очаровательной девушки, сделавшись расточительнее прежнего, к сегодняшнему утру остался с восьмьюдесятью фунтами стерлингов. Эти деньги я разделил на две равные части. Сорок фунтов я оставил на одно особенное дело, а другие сорок фунтов я решил истратить сегодня же до вечера. Я провел день прекрасно, выкинул несколько штук, в том числе и последняя глупость с пи — рожными доставила мне удовольствие вашего знакомства; я, как говорил вам, решился привести свою бестолковую жизнь к еще более бестолковому концу: и когда я вышвырнул кошелек свой на улицу, мои сорок фунтов были истрачены. Теперь вы знаете меня так же хорошо, как я сам себя знаю: я сумасшедший, сознательный сумасшедший, но при этом я прошу вас верить, что никогда не был нюней и трусом.
По тону и манерам молодого человека было ясно видно, что он с презрением и с горечью думал о себе. Айрис пришла к заключению, что любовь его была глубже, чем он сознавался, и что он намеревался посягнуть на свою жизнь. Фарс с пирожными начинал принимать трагический оттенок.
— Не странно ли, — воскликнула Айрис, — что мы встретились совершенно случайно в таком громадном омуте как Лондон и находимся почти в одинаковом положении.
— Как? — вскричал молодой человек, — разве и вы тоже разорены? Неужели этот ужин такое же сумасбродство, как и мои пирожные? Неужели дьявол свел своих сторонников для последней попойки?
— Да, — прошептала Айрис, — это моя последняя ночь…
— Нет… Нет… Вы еще не пробовали последнего средства, — и молодой человек стал искать что-то по своим карманам.
Достав солидный бумажник, долго в нем рылся, наконец извлек оттуда карточку и махнул ею перед носом Айрис
ПРОФЕССОР МИГЕЛЬ РЮФИСК
Кавалер португальского ордена Христа
ДИРЕКТОР Института биометрической психотерапии
Понедельник, среда, пятница с 2 до 6 час.
Лондонская ул., 117.
Из другого кармана он вытащил другой, не менее туго набитый бумажник, а из бумажника сложенное вдвое объявление.
На первой странице было написано:
ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЮ…
не откажите перевернуть эту страницу,
и дальше, на следующей странице:
ПРОФЕССОР МИГЕЛЬ РЮФИСК 117, Лондонская ул., 117
СПЕЦИАЛИСТ ПО САМОУБИЙСТВУ в течение одной недели внушает вам страстную любовь к жизни.
— Кто же вы?.. Кто? — удивленно спросила Айрис.
— Агент профессора, — с поклоном произнес молодой человек. — Он меня вылечил и вылечит вас, мисс… Ваше здоровье! — и он залпом выпил стакан вина…
Глава III
Айрис у профессора Мигеля Рюфиска
Стоя на тротуаре улицы, Айрис разглядывает фасад Института биометрической психотерапии, на который указывает большая вывеска.
Это дом пышной архитектуры, с оттенком вычурности.
Экипажи дожидаются, вытянувшись в ряд.
Айрис появляется в вестибюле. Ее встречает разряженный портье, осведомляется, что ей угодно, и ведет ее к лифту.
Лифт кубической формы, весь из граненых стекол, кажется огромным ящиком для драгоценностей.
Подъем во второй этаж. Другой вестибюль. Лакей в белых чулках. Айрис обращается к нему. Лакей принимает важный вид. Очень трудно увидеть профессора лично. У профессора чересчур много клиентов, а принимает он только по одному. Чтобы подтвердить свои слова, лакей открывает дверь в обширную приемную. Видна целая перспектива клиентов: они дожидаются сидя, стоя, присев на корточки, прислонившись к стене, спиною друг к другу, словом, в самых разнообразных положениях, но своей позой, выражением лица и манерой одеваться показывая неуравновешенность своих умственных способностей.
Айрис подходит к двери, во взгляде ее какая-то пристальность, а походка не очень свободна.
Вот она на пороге, она прислоняется к косяку двери; она нагибает голову в сторону приемной.
На экране появляется все то, что она схватила своим взглядом: огромный зал, круглый столик и несколько стульев.
Бессмысленность, испаряемая таким множеством мозгов, становится видимой. Можно различить нечто вроде очень тонкого пара, который исходит от человеческих тел и постепенно насыщает воздух. Особенно одна женщина, сидящая на пуфе посреди комнаты и одетая как старая картежница в Монте-Карло, похожа на огромную вулканическую трещину.
От этого даже предметы меняют форму. Ножки круглого стола выворачиваются, и поверхность его выгибается.
Стены отступают, и кажется, что они вот-вот закружатся.
Теперь на экране появляется лицо Айрис.
Сначала оно выражает глубокое и явное изумление; потом неловкость и подавленность; потом какое-то улыбающееся ошеломление; потом загадочное удовлетворение, смягчающее ее рот и довольно глупо сияющее в ее зрачках; потом слепое опьянение.
Но лакей трогает ее за плечо.
Айрис поворачивается всем телом, приходит в себя, ощупывает карманы и наконец вынимает карточку.
Г. П. БЕНЭН совершенно особенно рекомендует своего дорогого старого друга Айрис мудрому вниманию Проф. Кав. Мигеля Рюфиска.
Улица Ив, д. 4
Лакей рассматривает карточку, качает головой, затем скрывается за маленькой дверью. Айрис возвращается к созерцанию приемной.
Лакей возвращается и украдкой делает знак. Айрис вдет за ним. Узкий коридор; потом кабинет профессора.
Это большая высокая комната, заставленная странными предметами: приборы с градуированными шкалами; измерительные цилиндры разной величины; батареи пробирок, соединенных проволокой; большие стеклянные диски с одним серебряным и одним золотым сектором; какие-то весы; индукционные катушки.
Отдельно — широкое кресло на подставке, с медным обручем для головы, медными ручками и педалями из того же металла.
От сиденья, спинки, ручек, подножки и обруча идет проволока или гибкие трубочки, которые соединяются с различными измерительными приборами.
Недалеко от кресла на подставке помещается большая черная доска. Маленький грум-негр, одетый в красное, стоит слева от доски, держа в руке влажную губку и чашку, наполненную кусочками мела.
Направо у стены что-то вроде огромного шкафа, составленного из сотен нумерованных ящиков.
Профессор Мигель Рюфиск, во фраке, с орденской лентой и крестом переливчатого блеска на шее, любезно встречает Айрис и задает ей несколько вопросов.
Затем он приглашает ее сесть в кресло. Айрис повинуется, но обнаруживает некоторое беспокойство. Осматривая, все ли в порядке, профессор произносит пять-шесть фраз насчет своих принципов и метода.
Он поправляет положение рук и ног пациентки, укрепляет обруч на голове.
— Закройте глаза. Напряженно думайте и не обращайте на меня внимания.
Айрис закрывает глаза, делает сосредоточенное лицо.
Видно, как понемногу стрелки различных шкал начинают вздрагивать, двигаться. Они сверкают, колеблются и довольно долго не останавливаются. Профессор наблюдает за ними, потом, не теряя их из виду, принимается делать на доске головокружительные вычисления над уравнениями. Он пишет так быстро, что доска в одно мгновение покрывается цифрами; но грум тут как тут и не менее быстро стирает их; а когда в руках профессора ломается кусочек мела, то он поспешно сует ему другой. Время от времени Айрис тяжело вздыхает. Стрелки тотчас же вздрагивают и опускаются к той части шкалы, которая в барометре называется «Сильный дождь. Буря». Наконец профессор переводит дух и посредине доски пишет крупными буквами: Ро = 337 с остатком. Он предлагает Айрис открыть глаза и показывает ей результат, на который Айрис взирает с довольно-таки глупым видом; потом направляется к подобию шкафа, из ящика 337 вынимает запечатанный конверт и подает его посетительнице.
Они обмениваются приветствиями. Айрис покидает кабинет, держа конверт.
Предписание профессора Кавалера Мигеля Рюфиска.
На тротуаре Айрис распечатывает конверт и вынимает оттуда предписание.
ИНСТИТУТ БИОМЕТРИЧЕСКОЙ ПСИХОТЕРАПИИ
КАБИНЕТ проф. Мигеля Рюфиска
ПРЕДПИСЫВАЮ: Будьте сегодня же на перекрестке Бюси в 17 ч. 15 м.
С этой минуты внимательно наблюдайте за всеми экипажами, которые появляются на перекрестке со стороны улицы Болингбрака.
Отсчитайте пятнадцать экипажей с седоками (пустые — не в счет).
Как только покажется шестнадцатый — бросайтесь к нему; каким бы то ни было способом усядьтесь в него; но по возможности вежливо и не употребляя насилия.
Объясните седоку или главному из седоков, что протесты бесполезны, что вы будете сопровождать его против его желания; но что, во всяком случае, ему нечего опасаться.
Когда он успокоится, дайте ему понять, что вы отдаете себя всецело в его руки, что вы умоляете его, что вы прямо-таки приказываете ему распоряжаться вами и вашей жизнью, все равно до каких пределов и вполне как ему заблагорассудится.
Дайте ему понять, что самое простое для него — это согласиться.
Настаивайте с возрастающею решимостью до полного удовлетворения.
Текст предписания появляется на экране, фраза за фразой, и мы можем судить по лицу Айрис о произведенном им впечатлении.
Глава IV
Три газетных строчки
Долго блуждал по улицам Бертон, никак не могший осознать письма Айрис… Он не хотел верить в ее смерть, он не мог этого допустить.
Какая-то боковая улица, на которую он свернул, привела его к Темзе.
Он услышал глухой шум и плеск воды.
Ему стало жутко… Быть может, по этим мутным волнам плывет труп его Айрис. Кружилась голова, и он с трудом оторвал взгляд от воды.
В темноте перед ним вырисовывались силуэты судов. По набережной проходили какие-то тени…
Но чем дальше он шел, тем безлюднее становилась улица, и ему пришло в голову, что он идет совсем не по той дороге, по которой надо идти к Шип-стрит. Его все сильней и сильней охватывало жгучее нетерпение как можно скорей слиться с людьми.
Он быстро пошел вверх по набережной, торопясь достигнуть более людных улиц. Несколько человек прошли мимо него. Он внимательно смотрел на них. Почти безотчетно он свернул в первый попавшийся переулок. Навстречу ему шли два парня. Один из них остановился и сказал:
— Вы совсем одни?!
Бертон давно уже привык обмениваться с людьми лишь самыми необходимыми словами, и это случайное, необыкновенное обращение к нему не по делу, а просто так, заставило его вздрогнуть от удовольствия.
— Я совсем один, — ответил он, улыбаясь. — Я люблю ходить один по улицам.
— Я мог бы предложить вам кое-что получше, — сказал парень, а другой добавил: — Еще бы?! Для такого шикарного кавалера найдется много получше темных улиц.
— Видно по всему, что вы лорд, — продолжал парень. — Фрак, лакированные ботинки. Такого господина мы можем свести кое-куда.
— Ведите, — ответил Бертон, смеясь.
— Да мы уже почти пришли… Пожалуйста. Мы покажем вам Марту, сэр… За мной милорд, за мной…
Один из парней, поддерживая Бертона под локоть, ввел его во двор и оттуда через арку во второй. Запах помойной ямы ударил в нос.
Парень зажег спичку и осветил вход в длинную узкую лестницу. Его товарищ тихо позвал:
— Марта, Марта!..
Поделиться книгой: