Мотылёк

Она утвердительно кивнула головой.

Он повёл её за собою, и они поместились в углублении окна. Лакей, который знал Раковича, ибо каждый раз получал от него рубль, мгновенно подал ужин. Ракович был секретарём съезда мировых судей, но его считали все богатым аристократиком – так он бросал деньги зря; и он пользовался всюду кредитом.

Мотылёк съел немного белого соуса и несколько раз прихлебнул из бокала. Вино понравилось Мотыльку. Во время еды и питья гантированная ручка придерживала кружево атласной полумаски, и Ракович видел, как там двигается остренький подбородок, нежный и розовый как мышиная мордочка.

– Ах, какой у тебя подбородочек, Мотылёк! Подними выше маску! – сказал Ракович, у которого глаза слегка подёрнулись маслянистой влагой и от выпитого вина, и от близости этого загадочного Мотылька, несомненно летящего прямо на огонь.

Но Мотылёк, вместо всякого ответа, шумно уронил вилку и, пугливо съёжившись, подвинулся в глубину окна, к Раковичу.

– Пустите! – послышался голосок девушки. – Пожалуйста, пустите меня сюда! Заслоните меня собой!

– Наконец-то! – весело вскричал Ракович, исполняя просьбу Мотылька. – А я уж стал думать, что ты совсем немая… Но что с тобой? Ты вся дрожишь?

– Ничего.

Она взяла бокал и поднесла к губам.

– Для храбрости? На тебе ещё… Это лёгкое винцо…

– Ах, Боже мой! Он видит меня! Он пристально смотрит сюда! Я нарочно пью, чтоб он не догадался, что это я! А он догадывается. Он такой хитрый и проницательный! Я ваша дама, слышите. И если он подойдёт и спросит, кто это с вами, скажите: сестра. Слышите?

– Да кто он? Ты пей больше, Мотылёк, так он не догадается. Неужели ты замужем? Боишься мужа?

– О, нет, я не замужем.

Она стала спокойнее, но через минуту снова заволновалась, и её тревога сообщилась Раковичу.

– Ты боишься вот того господина в рыжих усах, маленького?

– Да… Ах, уехать бы отсюда! Не оставляйте меня, проводите в переднюю…

– Не бойся. Я скажу сейчас, чтоб он не смотрел так на тебя. Я прогоню его. Но прежде шепни – кто он?

– Не подходите к нему, нет, не подходите! Вы всё испортите! Он…

– Ну, кто он?

Она замерла под взглядом маленького господина в рыжих усах и молчала как птичка на которую смотрит удав. Вдруг маленький господин отвернулся, и она ожила. Она схватила Раковича за руку и шепнула:

– Проводите теперь. Он больше не глядит. Ах, какое счастье! Он, кажется, решил, что это не я!

Ракович сделал знак лакею, что означало: «запиши, братец, за мной!», и они направились в переднюю.

Но едва только были разысканы шубы, и Ракович накинул на свою даму драповую ротонду, как она опять съёжилась и ухватилась за его руку обеими руками.

– Пожалуйста, не бросайте меня, довезите… Надо сыграть роль до конца. Он стоит здесь. Вот он направо. Положительно, он догадывается. Ах, скорей же, скорей!..

Когда они вышли на крыльцо и сели в извозчичьи санки, она стала говорить тоном школьницы, без передышки, как бы желая вознаградить себя за продолжительное молчание в зале:

– Он по ротонде мог узнать меня. Серая ротонда, отделана серым атласом, а кроме того, этот оренбургский платок. Прикажите ехать к Остапенкам. Я у них гощу. Они премилые люди, и мне у них лучше, чем у родных – я вам правду скажу. Вот видите, этот господин может очень повредить мне у наших. Наговорит всего! А я, действительно, нехорошо сделала, что поехала на маскарад. И ещё хуже, что вино пила. Знаете, шампанское действует на голову… Ну, что, как он догадался? Скверная история! Он такой!.. У него муха в носу!.. Вы смеётесь? Да, муха в носу. Он, как станет говорить, в носу так и жужжит: «ж-ж-з-з-и». Представьте, однако, он мой жених! Мне стыдно признаться. Но мы живём только на папашину службу, а у него денег много, он ростовщиком был, говорят. Мамаша на коленях попросила, чтобы я согласилась; я, дура, и согласилась. Ну, теперь жалею, да уж поздно. Уж если раз слово дать, то трудно на попятный двор.

Она опять схватила его за руку.

– Боже мой, посмотрите, кто едет за нами?

Ракович посмотрел.

– Право, не знаю… Неужели он?

– Он! У него острая шапка!

– Да чёрт с ним!

– Ах, что вы! Теперь уж Бог знает, что выйдет. Я умираю от ужаса. Но может это случай, что такая шапка. Прикажите повернуть направо.

– Направо, извозчик!

Снег скрипел под полозьями. Узкая прямая улица была пустынна, ставни везде заперты. Звёзды мигали в тёмном небе. Морозный воздух, казалось, заснул.

Мотылёк притих.

– Едва ли он подумает, что это я, если я с вами. Вы совсем чужой. Я даже фамилии не знаю вашей…

– Ракович.

– Ну, а я своей не скажу. Я рассказала вам свой секрет, и теперь уж неловко говорить фамилию.

– Как хотите.

– Ах, однако, эта история!.. – прошептал Мотылёк, тихонько хохоча и кутаясь в ротонду.

Ракович ответил сочувственным смехом.

«Премилое происшествие!» – думал он.

– Посмотрите – отстал?

Ракович обернулся.

– Нет, едет.

Она прижалась к нему, и голосом, в котором послышалось отчаяние, произнесла:

– Значит – он ! Что же мне делать?

– Повернём налево.

Лошадь мелкой рысцой побежала по набережной белой от снега реки. Фонари потухли. Вдали виднелся чёрный скелет моста. Деревья недвижно стояли, как привидения, седые и косматые.

– Едет, всё-таки?

– Едет.

– Ну, он!.. Ах, Боже мой!..

– Повернём опять направо!

Странное, почти радостное чувство между тем росло в груди Раковича. Близость Мотылька заставляла его кровь обращаться быстрее, и какая-то сладкая надежда начала подобно зарнице проблескивать в его уме.

– Тебе не холодно, милый Мотылёк?

– Зябнут колени…

– Дай, я укутаю тебя лучше.

Санки переехали через мост и очутились в аристократической части города. Здесь дремали красивые деревянные дома, двухэтажные или с мезонинами и массивными колоннами. Стройные тополи выше крыш подымали свои белые метёлки. Прямо темнелся в сумраке зимней ночи силуэт церкви со стрельчатыми окнами и пирамидальными куполами. За церковью обозначалась спокойная масса городского сада.

– Едет?

– Бедный Мотылёк, как мне тебя жалко! Едет, негодяй!

– Что мне делать? Это уж не смешно.

Ракович дружески сжал ей руку. Вскоре дружеское чувство стало сильнее, и он сжал ей талию.

– К Остапенкам ни в каком случае нельзя? – спросил он.

– Ни за что! Ни за что! Будет ясно!

– Извозчик, рубль на водку – повороти налево и лети стрелой!

Они помчались. Он стал понемногу отставать, но не терял их из виду, и его чёрная остроконечная шапка вырезывалась вдали в белом сумраке улицы.

Миновав семинарию с её крепостными стенами, санки юркнули в кривой переулок и через пять минут очутились возле дома, где жил Ракович.

– Вставай, Мотылёк! – торопливо произнёс молодой человек.

– Куда?

– Ко мне. Он если и увидит, то, уж наверно примет тебя за какую-нибудь из моих знакомок… за сестру, наконец, которой, впрочем, у меня нет. Вставай, Мотылёк! Мы переждём десять минут, и тогда я провожу тебя к Остапенкам… Скорей! Смотри – он уже показался.

Маска, недолго думая, прыгнула из санок и, стараясь скрыть себя за шубой Раковича, проскользнула в калитку. Слышно было, как отъехал извозчик Раковича, и как подъехали другие санки, как брякнула щеколда, и как энергично ругнул кого-то маленький господин с мухой в носу.

Ракович вёл Мотылька за руку по тёмной лестнице.

– Он, пожалуй, будет ждать! Хорошо, что я запер калитку!.. Ты дрожишь? Тебе холодно?

– Я боюсь, – отвечал Мотылёк со слезами. – Мне холодно. Я без калош. Неужели же он будет ждать?

– Будет ждать… Да Бог с ним! Не думай о нём, Мотылёк! Думай о том, что нет худа без добра!

Игнат Павлович спал богатырским сном. С большим трудом разбудил его барин. Лакей отворил дверь и, почёсываясь, спросил:

– Вы одни?

– Тише… Свечку!

– Нигде не достал. Ходил и к хозяйской племяннице – нету. Нету, одним словом.

– Иди за мной, Мотылёк. Не осуди моё хозяйство. Побудем впотьмах.

– Чудесно и впотьмах, – заявил Игнат Павлович.

– А вы, идиотская душа, исчезайте! Молчать!.. Лежите, наконец, в передней, но будьте мертвы…

– Да будьте спокойны! Духу не подам!

Ракович увёл Мотылька в свою комнату. Он уговорил девушку снять платок и ротонду и посадил её на кровать. Было темно, и только при бледном отсвете снега, падавшем в комнату, Ракович различал ноги Мотылька. Молодые люди молчали.

Ракович взял Мотылька за локти.

– Сними маску. Тебе душно. Сними.

– Неужто он всё там?

– А наверно!

– Это ужасно. Я сниму маску, потому что всё равно не видно.

– Я слышу, как скрипит снег под его шагами. Дай сюда маску. Жаль, что я не вижу ничего. Даже так близко ничего не вижу.

– Есть люди, которые и в темноте видят. Кошки видят.

– Да, кошки видят. Но если впотьмах нельзя видеть, зато можно целоваться, – сказал Ракович и притянул к себе девушку.

…Прошло несколько часов. По мере того, как светало, общие очертания лица её становились яснее. Это лицо было оригинально и, может быть, красиво, но, во всяком случае, очень молодо. Глаза сидели глубоко, сближенные у тонкого, орлиного носика. Тёмно-алые губы улыбались чуть-чуть кверху. По обеим сторонам выпуклого лба с тёмными сросшимися бровями бежали мягкие густые волосы.

Она встала и накинула ротонду. Ракович дремал, а девушка подсела к столу и опёрла голову на руки. Что-то нелепое и дикое, постыдное и непонятное случилось с нею, и ей было странно всё это – и она не знала, какое оправдание придумать себе. Она не плакала, но чувствовала, что как-то вдруг постарела и уж не засмеётся больше беспечным смехом. Точно какой-то ангел всё время был с нею и осенял её своим крылом, а теперь улетел, покинул её, и она осталась без всякой защиты. Угар прошёл.

Рассвело.

Ракович вскочил, протёр глаза.

– Неужели ты, Мотылёк – не сон? – спросил он, потягиваясь.

– Не говорите мне ты… Проводите меня… Или не надо… Посмотрите только, нет ли кого на улице.

На лице её опять была маска, и Ракович опять заинтересовался ею. Но от девушки веяло теперь холодом.