Книга драконов

После вечерней еды Анлут сел у входа в шатер и стал смотреть на мерцающие огни. Другие молодые ребята весело смеялись, забавляясь игрой в кости, ребятишки шумно гоняли тряпочный мяч, а женщины солили мясо и сплетничали за работой. Даже самые юные из них никогда не засматривались на Анлута. Лишь огонь, казалось, обращал на него внимание, пуская завораживающие блики по его лицу и рукам.

Анлут, как все люди, вполне мог приближаться к огню. Тот не причинял ему никакого вреда, но и не согревал. Однажды, еще в детстве, Кулвок спросил его об огне. Анлут ответил, что не ощущал жара и не нуждался в нем для защиты от холода. Тем не менее огонь всегда ему нравился. Его цвет, его размеренная пляска в очаге и на фитилях масляных ламп. Когда молодые женщины принимались танцевать, Анлут с удовольствием наблюдал за ними, но неизменно — с отстраненной серьезностью. Как бы просто отдавая дань вежливости.

Кулвок чувствовал свой возраст. Ему было тридцать четыре, почти старик. Годы ссутулили его спину, в черных волосах появилась седина. У него нигде на свете не было сыновей (по крайней мере, чтобы он о них знал), и уж точно ни одного — в этой деревне. Он очень хорошо понимал, как сожалела об этом Нуямат. Что еще хуже, вместо нормального ребенка на ее попечении оказалось это чудовище. Демон, который способен был нагишом сидеть на ледяном ветру — и ничего ему от этого не делалось.

Кулвок не мог с уверенностью сказать, беспокоило ли Анлута хоть в малейшей степени то, что другие жители деревни держались от него в стороне. На самом деле, если речь шла об Анлуте, шаман ни в чем не был уверен. Только одно не вызывало сомнения — всевышняя цель Анлутовой жизни.

— Анлут, — окликнул Кулвок.

Парень поднял глаза.

— Да?

— Пойдем в мою другую палатку. Моя шаманская сила говорит, что сегодня настал срок нам с тобой побеседовать.

Анлут поднялся. Двигался он очень красиво, хотя и не вполне по-человечески. Кулвоку его движения отчетливо напоминали о льдинах, колеблемых морскими волнами, о полете облака на ветру. О полярном сиянии и о пляске огня.

О мерцании ледяного дракона…

Какой-то миг они молча стояли друг против друга. Никто больше в их сторону не смотрел.

Кулвок только заметил краем глаза, как Етук склонился над маленькой переносной божницей Улкиокета, которая неизменно стояла у порога его шатра или зимней ледяной башенки. Все кимолаки из ватаги Ненкру по-прежнему держались этого обыкновения. И все минувшие годы повзрослевший Анлут ходил вместе с мужчинами в их странствия по следу дракона — брать добро в деревнях, разоренных ледяным дуновением. За это время Анлут успел даже несколько раз увидеть Улкиокета, правда, всегда издали, потому что самоубийственных попыток подобраться поближе люди-лисы не предпринимали. Анлут не спрашивал, куда они идут и зачем, не отказывался участвовать в вылазках и никогда о них не рассказывал.

Шаман очень рано рассказал Анлуту о его происхождении и о том, что в будущем он должен был стать героем, а именно — победителем дракона. Тем не менее Анлут ни разу не высказал сомнений и не захотел узнать больше. И никогда не заявлял ни о том, будто уже готов свершить предначертанное, ни подавно о своей неготовности.

Когда Кулвок и Анлут покинули стойбище и направились к другой палатке шамана, где он занимался колдовством, лишь Етук проводил их прищуренным взглядом, после чего заново смазал идола мясным жиром.

— Я тут ни при чем, — сказал он Улкиокету. — Я никогда не соглашался давать приют этому выродку. И никто из нас не соглашался. Это все шаман, так и знай, господин. Мы-то лишь благодарим тебя, повелитель. Ты — бог наш!

В другой палатке было темно, огонь здесь не горел.

Кулвок разжег единственную маленькую лампу. Пламя из нее было всего в фут высотой, но зато белоснежное.

— Ты можешь сесть или стоять, — сказал Кулвок.

Сам он остался стоять, и Анлут последовал его примеру.

Неужели он — просто зеркало? Его кожа и волосы отражают свет — может ли быть, что это и есть главное свойство ледяного героя? Он приспособился к нашей жизни путем подражания, а не посредством врожденного или приобретенного чувства. Он поступает как я. Как мое собственное отражение в старинном куске полированного металла — если бы таковой имелся у меня в шатре.

В итоге Кулвок решил, что неприятные мысли были порождены присутствием пасынка. Впрочем, весь прошлый год он ощущал, как шла на убыль его шаманская сила. Почти так же, как в восемь лет, после утраты отца.

— С тех самых пор, как ты стал способен слушать и понимать, — начал Кулвок, — я тебе рассказывал о твоем рождении и о том, для чего тебя предназначил какой-то бог или дух.

— Верно, Кулвок, — прозвучал в ответ спокойный голос Анлута.

— И что же ты думаешь о подобном предназначении?

Анлут долго молчал, после чего ответил:

— Ну, что оно — мое.

Кулвок нахмурился, глядя в бирюзовые глаза, обладавшие, казалось, собственным ледяным свечением.

— В таком случае, — сказал он, — ты должен разыскать ледяного дракона и сразить его. Ибо только ты, как и сам он, являешься порождением льда, а стало быть, можешь противостоять ему. Тебя не сожгут его морозные следы, ты сможешь прикоснуться к его шкуре, и его леденящее дыхание не заморозит тебя. И ты уничтожишь его, а потом перебьешь всех подобных ему, какие тебе попадутся. Улкиокет, — медленно выговорил Кулвок. — Произнеси это имя!

— Улкиокет.

— А теперь скажи свое имя.

— Анлут.

— Ради этого тебя создали боги. За день до того, как дракон напал на вашу деревню, когда ты был комочком горячей плоти у своей матери в животе, я услышал биение твоего сердца. Мы бежали вперед, чтобы найти тебя, оказавшегося на пути у дракона…

— И вот теперь, — сказал Анлут (а он редко подавал голос, если его не спрашивали), — я стал холодом этого мира, и уже он оказался у меня на пути.

Кулвок сперва опешил от неожиданности, потом удовлетворенно хмыкнул. Его поразило это утверждение, это заявление героя о будущем подвиге. У него даже поднялось настроение. А пламя маленькой лампы вдруг выросло почти до двух футов, и в его сиянии кожа Анлута на миг стала бронзовой, как у настоящего правильного человека. Однако мгновение минуло, и пламя снова пригасло.

Снаружи женщины завели песню об окончании лета. Больше всего она напоминала волчий вой.

— Время пришло, — сказал Кулвок. — Иди к нему. Он там, на краю лета и зимы, он сейчас пробуждается от летней спячки, он шевелится и разминается, совсем как люди, ощутившие близость тепла. Магия открыла мне, где он находится. Я укажу тебе направление…

— В этом нет нужды, — сказал Анлут. — Идти надо на восток.

— Но как… откуда ты знаешь?

— Я ведь выслеживал его прежде, вместе с кимолаки, Кулвок. Я знаю его привычки. А может, это он меня зовет, ибо время вправду настало. Ты первым меня окликнул, но в ином случае я бы сегодня сам к тебе подошел.

Кулвок выслушал эти слова, онемев от полного изумления. Анлут, оказывается, в одночасье успел измениться!

Однако ритуал проводов следовало завершить.

— Ступай же, Анлут, — сказал шаман. — Мой народ наделил тебя всем, чем мог. Я больше ничего не могу дать тебе, ибо ничто мое тебе больше не нужно. Да и не было никогда нужно.

— Это верно, — ответил юный мужчина, герой, ледяное создание, невозмутимое и бессердечное, хотя это его сердце криком кричало шестнадцать лет назад, призывая Кулвока. — Прощай же, Кулвок. Прощай и ты, ватага Ненкру.

И, не добавив более ни слова, Анлут вышел наружу. Он чуть помешкал только затем, чтобы заглянуть в домашний шатер и взять там нож и копье. Потом он покинул стойбище. Никто не обратил внимания на его уход — люди подумали, что он в одиночку отправился на ночную охоту. Нуямат пела вместе с другими женщинами. Она даже не подняла глаз вслед приемному сыну.

А волки грызли косточки и ничем другим не интересовались.

Что до Кулвока, он вновь скрылся в своей другой палатке. И разжег угли в горшке, но не затем, чтобы попытаться в них что-то увидеть. Он ощущал уход Анлута так, словно из его тела стала вытягиваться странная серебристая нить. Она разматывалась все дальше, истончаясь над бурыми луговинами у озера, названного по своей форме, напоминавшей слезинку. Кулвок полагал, что сходным образом должна была ощущаться смерть. Еще он полагал, что навряд ли проживет долго — раз уж он теперь знал, как ощущается смерть.

Часть третья

Анлут путешествовал на восток.

Он двигался вперед неторопливой размеренной рысью, без устали поглощавшей милю за милей, и останавливался только на закате да на рассвете. Тогда он укладывался поспать прямо в тундре — и всякий раз спал менее часа.

Солнечные дни миновали один за другим — светлые бусины на черной нитке ночи, которая раз за разом становилась все темнее, дольше и холодней.

Потом начались снежные бури, и черноту ночей заполонили вихри белого снега.

Землю сковывал лед. Порой ему делалось тесно, и тогда он лопался с оглушительным треском.

Анлут то и дело озирался на бегу. Он давным-давно привык делать так по обычаю людей-лис, привыкших высматривать на пути коварные ямы, отличать надежный лед от слишком тонкого и улавливать присутствие хищников более опасных, чем они сами.

Раз или два Анлут замечал стада оленей, кочевавших вдоль берега. Он видел одиноких волков и — далеко, в тумане — белого медведя, а возле самого горизонта угадывались айсберги, похожие на медведей, только в толщах льда светились синие звезды.

Солнце теперь поднималось в небе всего на одну восьмую пути.

Вступала в свои права зима.

Время ледяного дракона. Улкиокета.

Людям свойственно думать. Даже когда они преследуют дичь или врага или ищут источник таинственного сердцебиения.

Думал ли Анлут? Размышлял? Вспоминал ли?..

Шестнадцать лет он рос среди человеческих мужчин и женщин, и они воспитывали его самым лучшим образом, как только умели. Правда, без любви (а чего вы хотели!) и временами — со страхом. Взять хоть Нуямат, которая руками в перчатках совала ему в рот костяную трубочку с молоком. Большей частью Анлута сопровождала боязливая нелюбовь. К нему редко подходили, его избегали касаться… ну и всякое такое. И все же эти люди сполна научили его всем умениям, которыми обладали сами. Они думали, что в ином случае он просто не выживет, а их обычай велел непременно учить всему, что необходимо для выживания.

Анлут, однако, был слишком на них не похож. Как с самого начала и думал шаман, он вполне уцелел бы и без их помощи, и без науки.

И вот сейчас, в погоне за драконом и за собственной судьбой, Анлут думал только о дороге, которую ему следует выбрать. Внутреннее знание указывало ему направление, так что размышления касались лишь сиюминутного — например, когда именно следует вытащить и сжевать кусочек вяленой солонины.

Что же до воспоминаний… Они представляли собой этакую железную, туманную пустоту, напоминая пейзаж, который окружал его в пути. Анлута не задевало и не беспокоило отношение к нему человечества, будь то их нелюбовь или вынужденная забота. В его глазах это были некие призрачные создания. Даже Кулвок, хотя он и казался ему значительнее остальных. Впрочем, Кулвок для Анлута был скорее не человеческим существом, а духовным указателем времени. В тот вечер, когда в небе снова зажглись радужные огни, Анлут услышал беззвучный перезвон, словно где-то сталкивались хрупкие ледяные звезды. Тогда он и понял: пора. И тут же об этом ему объявил Кулвок.

Так началась новая стадия его жизни, важная и неотвратимая, точно рождение.

И в этом своем новом рождении Анлут наконец-то начал по-настоящему жить. Жить и становиться тем, кем должен был стать.

Он всегда был одиночкой среди людей. Теперь он был один в холодном и пустом мире. Но если люди заслонялись от этого мира стенами и огнем своих ламп, то Анлут ни в каком убежище не нуждался, а необходимый свет ему давали то низкое солнце, то луна, то созвездия. Даже если небо закрывали тучи или все заволакивало туманом, Анлут ни в чем не нуждался. Когда под ногами начинал хрустеть тонкий лед, он отскакивал прочь с легкостью, неведомой обычному человеку. Однажды на рассвете, пробуждаясь после короткого отдыха на снегу, он обнаружил, что за время его сна лед передвинулся. Оказывается, он соскользнул в трещину высотой в два его роста. Анлут тогда попросту уперся руками и ногами в противоположные стены и быстро выбрался из трещины. Ни одному человеку не удалось бы проделать подобное без подмоги. Любой был бы обречен здесь на смерть. Анлут это вполне понимал, осознавая — без малейшей гордости и зазнайства — свое физическое превосходство.

Его это происшествие не напугало и даже не удивило.

Быть может, ничто на этом свете не могло его остановить.

А еще в его голове постоянно присутствовал дракон. Даже во сне. Хотя и не снился ему. И Анлут не думал о нем, не размышлял, не вспоминал.

Дело в том, что Улкиокет, изначально названный Анлуту в качестве причины его существования, успел прорасти внутрь ледяного героя, войти в его кости, в его особую, холодную кровь. Он сделался частью разума Анлута. Не образом, не стремлением, даже не целью. Нельзя же, действительно, считать целью собственную судьбу. Это было просто предназначение — вроде направления на восток, куда Анлут бежал и бежал, торопясь к встрече.

Зимние месяцы тянулись один за другим, едва разделяясь на дни. А потом появились следы, впечатанные в морозную землю. Следы Улкиокета.

Они были прекрасны. Когда-то они и Кулвоку показались красивыми. Герой находил их таковыми всегда. По форме они напоминали длинные и широкие листья, жестко торчавшие летом на некоторых кустах. Их венчали оттиски шипов-когтей — одни вдавлены глубже, другие мельче. Это менялось от следа к следу и объяснялось, конечно, не увечьем Улкиокета, а разной плотностью снега или льда, попадавшегося ему под ноги. Каждый отпечаток был около трех футов в длину и полстолько в ширину. Как пламя, бьющее из каменной лампы.

Того, кто их оставил, поблизости не было видно. Только следы и позволяли как-то оценить его величину.

Может, его спинные шипы и не царапали небесный свод, но уж футов двадцать или двадцать пять в нем было точно, и это не считая головы на поднятой шее.

Его длинный змеящийся хвост не всегда касался земли, а когда касался, то нередко сметал целые участки следов, но и сам оставлял четко видимый отпечаток. Больше всего он напоминал узкий след жестокого шквала. Можно было различить, где он цеплял выпуклости земного льда, царапая и разнося все кругом…

Найдя первые признаки близости Улкиокета, Анлут оставался там некоторое время, пристально изучая следы. Как когда-то Кулвок, но совсем по-другому прижал он голую ладонь к одной из отметин…

След драконьего мороза показался ему чем-то вроде молнии, но не обжег. Анлут присмотрелся к своей ладони и пальцам, но никакой разницы не заметил. Правда, потом почти целый час кожу покалывало и щипало. Примерно так, как — ему рассказывали — щиплет кожу человека, побелевшую на морозе и потом оказавшуюся близ огня.

В тот вечер Анлут набрел на груды замерзших руин, выглядевших точно остатки оползня. Прежде это была деревня, и здесь успел побывать дракон.

Еще два солнца спустя герой увидел впереди свою цель.

Стояла ясная ночь, звезды были кляксами стали и серебра, рассеянными в вышине. Анлуту была без надобности луна — мир и так виделся ему ярким, словно в солнечное утро на исходе зимы.

Он только что поднялся на вершину утеса. Впереди расстилался ледяной простор тундры. И он тоже казался выкованным из стали и серебра.

И по нему брело нечто черновато-синее, и оно было тем не менее само расплавленным светом, и его шипастый гребень задевал своды небес.

Анлут и прежде, пускай издалека, видел дракона. Дракон неизменно присутствовал в его разуме, в его теле и жизни. И все равно Анлут затаил дыхание. Он неподвижно стоял на макушке утеса, его сознание на миг затуманилось.

И точно так же, как и с шаманом много лет назад, в это мгновение Улкиокет повернул голову.

Его движение даже чуть напоминало то, что никогда не было даровано Анлуту, — кокетливый девичий взгляд через плечо.

Герою предстал человеческий глаз Улкиокета: черный зрачок в отсвечивающем звездами белке, его раскосые веки. Анлут сморгнул бирюзовыми, не вполне человеческими глазами, выдохнул и снова вдохнул. Его дыхание не произвело пара — оно было для этого слишком холодным.

Он стоял на скале и смотрел, пока дракон не отвернулся и не зашагал прочь через тундру.

Тогда Анлут торопливо спустился вниз и продолжил свой бег, только не рысцой, а во все лопатки. Он бежал, следуя за прерывистой цепочкой следов и штормовыми отметинами хвоста.

Теперь он почти не оглядывался по сторонам. Он пристально смотрел вперед. На Улкиокета.

Дракон был полночно-синим, и звездный свет омывал его, словно потоки летней воды. Равнина тянулась и тянулась вперед, и несколько часов Анлут имел возможность подробно разглядывать дракона. Никогда прежде герой не испытывал страха, но теперь ему было боязно. Он боялся, что какая-нибудь складка местности заставит его потерять Улкиокета из виду. Или даже совсем его потерять. Анлут все ускорял и ускорял бег, так, что даже его дыхание участилось, а в ушах зазвучал перестук сердца — умп-умпа-умпа-умпа…

А еще на бегу его посетило воспоминание. Из ниоткуда выплыла полная луна, и вместе с ней всплыло воспоминание. Он вспомнил свое пребывание в горячей материнской утробе и как он толкался там и пытался кричать, не осознавая, что делает. Наверное, он хотел родиться, просился наружу.

А потом — холодное дыхание, как удар. Только холод не показался ему ужасающим. И не испугал его.

Воспоминание привело за собой мысль. Он подумал, что, похоже, своим криком требовал холода, звал его, и это именно холод позволил ему родиться, а без него он бы, скорее всего, умер, потому что женщина, носившая его в животе, не сумела бы его произвести на свет, она была для этого слишком слаба.

За памятью и мыслью последовало размышление.

Анлут задумался о своем длинном остром ноже, о верном копье, о собственной исполинской силе. О своем героизме и о судьбе.

Как раз в это время местность стала меняться, впереди показались горы, покрытые снегом и льдом, и дракон скрылся за ними.