Верный муж (сборник)

Как ее муж возмущался тогда! Даже кричал. Она, как всегда, извинялась и тут же побежала на рынок за новыми. Купила у какой-то бабули столетней. Носки были яркие и мягкие – бабка говорила, что из козьего пуха.

А муж их даже в руки не взял:

– Спасибо, не надо. Мне они не подходят.

Как Надя его умоляла попробовать их надеть! Нет, ни в какую. Она разозлилась и отвезла носки мужу подруги. Тот вспоминал их добром еще целый десяток лет.

А у мадам, значит, новый романец накрылся медным тазом. И Надин муж опять в утешителях. И про их жизнь тоже кое-что проясняется – мадам Минц ушла от него первой. Он «бы не смог» – чистосердечное признание. Кончились страсть и любовь – надо цивилизованно расстаться. Какие приличные люди, черт побери! Жить без любви безнравственно. С ней, с мадам Минц.

А с Надей, верной спутницей и матерью его единственной дочери, вполне даже нравственно. Потому что удобно. И без скандалов – откуда у нее, Нади, серой мыши, темперамент? Я вас умоляю!

Она резко встала – так, что закружилась голова, – и торопливо оделась. Пальто, сапоги, косынка. За окном моросил дождь – черт с ним, пусть. И зонт не возьму. Промокну, простыну, подхвачу грипп или – еще лучше – воспаление легких. И помру.

А самое смешное – что никто не заплачет.

Она долго бродила по улицам – просто шаталась. Не смотрела на витрины и рекламу, а разглядывала прохожих.

Какая симпатичная пара выходит из магазина! Он раскрывает над своей спутницей зонт, она торопливо надевает перчатки. У него в руках торт и пакет с продуктами. Она берет его под руку, и они торопятся к автобусной остановке. Милые люди, в солидном возрасте. У нее довольно миловидное, немного усталое лицо и приличная фигура. Он вполне солиден и недешево одет. Почему-то без машины. Может, в гости? Она притоптывает ногами в тонких нарядных ботиночках – он ее мягко журит и, глядя на ненадежную обувь, качает головой. Она поднимает воротник его плаща. Все очень трогательно.

Надя недобро усмехается: «Ну-ну! А кто там вас, заботливых, знает? Может, у него всю жизнь параллельная семья! Или у нее тайный воздыхатель, старая любовь, пишущий нежнейшие письма до востребования!

Поди вас разбери! Милое супружеское счастье! Будь оно проклято!»

Простыла – как по заказу. Ничего страшного, сопли, чуть першит горло, температуры нет.

Улеглась, обложившись старыми журналами. Налила в термос чай с лимоном и медом и усмехнулась – когда решают помереть, липовый цвет не заваривают.

Три дня валялась – ничего не хотелось. Жевала какие-то древние сушки, доедала остатки подсохшего сыра и колбасы, мазала вареньем черствый хлеб. Горло почти не болело, а насморк остался – лечи не лечи. Смотрела дурацкие сериалы, дневные ток-шоу, новости по всем программам без разбору. Засыпала и просыпалась, опять пила чай и читала. Верхний свет ни разу не включила – все с ночником.

Странно, но в эти «бюллетневые» дни Надя почти ни о чем не думала, ничего не вспоминала. Закрыл добрый организм форточку, из которой дул черный тоскливый ветер.

Даже подумала – всё. Да с чего, правда? Не случилась же у нее амнезия! К большому ее сожалению. Не случилась. Просто прожила эти несколько дней в каком-то странном забытьи, в мороке.

Единственное, о чем подумала, – а ведь у него (или у них?) была всю жизнь совместная жизнь. Общие друзья и знакомые, свой мир, свои воспоминания, общие интересы.

И не было самой малой щелочки, куда могла бы хоть на минуту заглянуть, подсмотреть эту их «общую» жизнь она, Надя.

Да бог с нею, их совместной жизнью!

Весь ужас был в том, что у нее с ее законным мужем никогда не было совместной жизни. Не было у нее никакой семьи, вот в чем дело. Ни любви, ни доверия, ничего «совместного», кроме квартиры, общего стола и… общей дочери. А еще кастрюлей, сковородок, колбасы в холодильнике, гладильной доски. Зубной пасты в стаканчике в ванной. Шкафа с одеждой. Парадного сервиза в румынской стенке. Пылесоса, постельного белья, подушек, одеял.

И прожила Надя всю свою жизнь на обочине чужой дороги, по которой вместе, рука об руку, шли двое – ее законный муж и эта дамочка. Польская панна. Главная женщина его жизни. Вот у них было все общее – молодость, страсть, любовь, взаимные претензии, обиды, ссоры, недовольство друг другом, полное взаимопонимание, иногда – разногласия, духовная связь, крепче которой ничего нет на свете, общие знакомые.

Ну, и в чью пользу счет?

И вот итог всей ее жизни – не любили. Вряд ли уважали (а за что, собственно?), не жалели, не считались. Пользовались – и только.

Самое мерзкое и унизительное чувство – знать, что тебя использовали. Вот и живи с этим, старая, бестолковая дура. Вернее – доживай, как придется.

Одна. В этой уютной когда-то квартире, где полно призраков прошлой жизни и где еще остро, невыносимо остро, пахнет обманом.

Исполнил твое пожелание, которое, как всегда, – повеление. И удивился (даже посмеялся) этому твоему желанию. И чего это вдруг тебя потянуло?

Итак, был – разумеется. Там, моя милая, все по-прежнему. В чем я и не сомневался. Ограда не покосилась, памятник не завалился. Старина Минц смотрит на меня все с тем же укором и насмешливой улыбкой. Рябина твоя полна крупных и ярких ягод, тянущих ветки к земле. Убрал прелые листья и пожелал старичку профессору спокойных и радостных снов.

Да! По-моему, на могиле кто-то бывает – мне так показалось. Может быть, его дочь? Хотя и она уже древняя старуха, жива ли? Внуки? Все может быть. За местом надо все-таки следить – хоть как-то. Цена этой последней юдоли ноне непотребно высока – все-таки Ваганьково. Если не следить за могилой, от острого ока кладбищенских прощелыг это не скроется, и могилу сровняют с землей, продадут место по новой – наверняка. И положат к старичку какую-нибудь модельку, убиенную ревнивым бандюком-полюбовником.

Может, лишаем мы профессора последнего удовольствия? Ладно, хватит юродствовать. Кстати, ему можно только позавидовать – выскочил он без особых потерь. Не дождался твоих истерик и измен – просто не успел. Не понюхал санитарных поездов и полевых госпиталей. Не попал под раздачу усатому. И умер вполне пристойно и благородно – не на твоем прекрасном теле, а от инфаркта, сохранив при этом доброе имя и почести в виде места на Ваганьково.

Ладно, хватит о мертвых. Теперь о живых – о нас с тобой. С упоением читаю Гончарова и… завидую Обломову. Нас учили – лишний человек, никчемушный лодырь. А ведь какая умница! Потому что был доволен тем, что имел, и не желал большего. Вот ведь в чем счастье! Как осознаешь это, так сразу и наступит душевный покой.

Теперь про нас с тобой. Я стремился упорядочить свою жизнь и прожить ее правильно. И что? Был ли я хоть минуту счастлив в этой упорядоченности? Сомневаюсь. Дальше. Если бы я не сделал этого, то пропал, сгорел, погиб еще раньше. Что из этого следует? А ничего! Чего я достиг? Чушь и пыль. Никаких ярких открытий. Ни одного. Не будет меня – забудут и мои «разработки» и коррективы. Это и сейчас не больно-то нужно.

Да, старался, чтобы мое семейство ни в чем не знало нужды. Вроде бы получилось. Но! Была ли счастлива рядом со мной та хорошая женщина, положительная во всех смыслах? Сомневаюсь. Понимаю, что стать ее другом, близким и душевным, не получилось, потому что сам к этому не стремился никогда. И даже при всей ее душевной скупости – в хорошем смысле, такой уродилась, – при всей ее сдержанности, жизнеустойчивости, непоколебимом спокойствии и уверенности, что все в ее жизни правильно, вряд ли она ощущала себя счастливой. Прожила всю жизнь с потухшими глазами.

Я вроде бы был с ней честен – златых гор и пылкой любви не обещал. А по сути заедал ее жизнь постоянно. Вот как она всю жизнь, без любви?

Иным хватает любить самим. Любила ли она меня? А я не знаю! Отвечаю честно. Ценила – да. Уважала – определенно. А вот насчет любви…

Надеюсь, что не ненавидела. А ведь могла бы! И кто бы ее за это осудил?

Прекрасная мать, прекрасная жена. Никаких претензий.

А вот это и есть жизненный кошмар – когда никаких претензий! Ни у нее ко мне, ни у меня к ней. А к тебе у меня всю жизнь одни сплошные претензии! И у тебя ко мне! Смех и грех! И опять никакого счастья.

Вот и прав был поэт – что есть покой и воля. Покой – да, был. В известной степени. Воля? На свободу мою никто не претендовал. А про внутреннюю свободу мы и не говорим – все мы рабы системы и страха. И даже ты, самая свободная из всех живущих на свете. Точнее – самодурка, идущая всю жизнь на поводу у своих желаний и потребностей.

Так, со мной разобрались. Возьмемся за тебя. Уверения, что ты всю жизнь жаждешь только неземной любви, – ложь и выдумка. Ты всю жизнь хотела «пристроиться». Ну, не в самом поганом человеческом смысле. И для женщины это вполне простительно, кстати.

И моя ответственная супруга тоже ведь по сути – пристроилась. А ведь приличный и некорыстный человек.

Женщина должна прилепиться к кому-нибудь, такова ее сущность.

Твои «опыты» были, как правило, неудачны. Почему – объясню. Ты должна была сказать правду хотя бы себе! И тогда бы все встало на свои места. И желать тут можно только чего-нибудь одного – или сытой жизни, или пылких страстей. Все вместе не бывает. А ты пыталась – всей своей жизнью – этот закон опровергнуть. Вот отсюда и нестыковка.

Плюс твой дурацкий и взбалмошный характер и ангельская, сулящая одни удачи и радости внешность. Да еще твоя холодная голова, страстное тело и желание полного тебе подчинения – морального и душевного.

Вот именно последнего я и не вынес.

Ох и занесло меня нынче! А все из-за твоего банального вопроса – отчего в твоей жизни все так нелепо?

Все так, как и должно быть. Не грусти, выходи на улицу и перестань писать жуткие письма Маше. У нее и так проблем – не приведи бог. Несчастная баба, несчастье с сыном, а тут еще ты. Такое вынести могу только я – закалка. Пожалей ее! Твоя первая и последняя подруга. Ларочка не в счет – такая же потребительница, как и ты. За это вы друг друга любите и ненавидите – рыбак рыбака…

Все твои просьбы выполню, как только слезу с больничного – валяюсь пятый день, температурю. Отсюда любовь и понимание к Обломову.

Г.

Да! Николай обещал перепечатанного Мандельштама. Жду, как первую любовь. Потом – ты. После меня.

Ничего нового. Все, о чем Надя старалась не думать всю свою жизнь, написано в нескольких строчках так понятно и просто, что становится не по себе. Потому что все – правда. Ее не любили. Ее не хотели – спали с ней из милости и из чувства долга. Немного жалели – как жалеют приблудную брошенную собаку. Слегка уважали – человек-то неплохой. Приличный даже. Служит верно, ничего особенного не просит. А что тупа душевно – так это данность, черта характера. А что ощущала себя «счастливой» – так чему удивляться? При таком-то муже!

«Хорошая» женщина, замечательная хозяйка и мать. Ну хоть это заметил, спасибо. А что не заметил ее слез, обид и тревог…

Так мужчина ведь! Много ли среди них внимательных и жалостливых?

Да и было ему кого жалеть. Всю жизнь. Ее, милого ангела, очаровательную хитрованку, пытающуюся пристроить свое прекрасное тело в надежные руки.

А самиздат Мандельштама Надя прекрасно помнила – маленькая книжечка в сером переплете.

Ей Григорий прочитать ее не предлагал.

Теперь Надя твердо знала, что пройдет этот путь до конца, до самого-самого. Который ей теперь не очень понятен и виден. Пройдет, чтобы пережить.

А когда она это сможет пережить, то сможет жить дальше.

Правда, ради чего или кого, ей пока было непонятно.

Дочка не звонила – наверняка обиделась, так мать с ней не разговаривала никогда. Но Надя о последнем разговоре не жалела – сколько можно кривить душой, причитать, жалеть и сочувствовать?

Еще вспомнилось – как некстати! – про посещение Ваганькова. Все понятно: профессор Минц – первый муж мадам. А вот заботы по уходу за его последним местом жительства – ну это вообще за гранью.

Как Надя ни просила мужа поехать на могилу своей матери, он не съездил ни разу! Говорил, что ему хватает «его» могил. Она тогда решила, что он имеет в виду могилы своих родителей. И вот, оказывается, незабвенный Минц, его предшественник, тоже входит в близкий круг посещаемых.

«Да и бог с вами со всеми», – недобро подумала Надя и решила поехать к старинной приятельнице.

Лиза жила теперь за городом, в коттеджном поселке. От Москвы недалеко, всего-то пятнадцать верст. Дом – огромный, с бассейном, зимним садом и прислугой – построила, разумеется, не она, а невестка, успешная бизнес-леди. Лизин сын подвизался у собственной жены водителем. На окладе. Лиза, одуревшая от невестки, затюканного сына, хамки-внучки, прислуги и своей зависимости от всего этого, отрывалась по полной, когда невестка Маргарита уезжала за границу – в командировку или отдыхать. Тогда Лиза подкупала прислугу – отпускала на родину к детям, отдавала внучке ключи от своей московской квартиры и собирала подружек.

Итак, Лиза протрубила большой сбор. На сбор – тайное общество, как говорила Надя, – приезжали, с огромным, надо сказать, удовольствием, четыре Лизины подружки – кроме Нади еще Тонечка, Мара и Лейла.

Дружили они «двести лет», столько, сколько не живут – как сами шутили.

Лиза, Мара и Надя уже вдовели, а Лейла и Тонечка состояли «при мужьях». Бездетна была только Тонечка, поддерживающая, правда, всю жизнь племянника мужа – бестолкового и пьющего Петьку.

Марина дочка Аллочка проживала на «сытых» берегах – удачное замужество, трое детей, дом в окрестностях Лос-Анджелеса. Аллочка в карьере не преуспела, о чем Мара сильно горевала: такие мозги! Но в семейной жизни преуспела весьма – муж ее обожал, в доме был достаток, детки росли здоровыми и послушными. Мелкая, тощенькая и носатая Аллочка убедила двухметрового красавца мужа, что на свете нет женщины красивее, талантливее и просто лучше, чем она. И супруг был абсолютно уверен, что ему просто неслыханно и несказанно повезло. Правда, иногда вмешивалась недобрая свекровь, пытаясь уличить безупречную Аллочку в мелких ошибках и промашках. Свекровь была нейтрализована – почти, и муж обожал Аллочку еще сильнее – теперь уже из чувства справедливости. Мара навещала дочь часто, а вот насовсем переезжать упрямо отказывалась. Подруги недоумевали – жила бы, как царева племянница. Опять же – при дочери, а не при невестке. Внуки, климат, дом, бассейн…

Мара качала головой, моталась по оптовым рынкам и продолжала жить в двухкомнатной хрущобе без лифта на четвертом этаже.

Лейла, считалось, прожила свою жизнь довольно безоблачно. Удачное, хоть и очень раннее, замужество. Муж, ученый-энтомолог, всю жизнь занимался «мушиной» наукой. Мухи – жигалки и зубоножки – составляли главную страсть его жизни. Лейлу и двоих сыновей, казалось бы, не очень и замечал – лишь бы его не трогали. Не пил, не гулял, голоса не повышал, в бытовом плане был абсолютно неприхотлив. Известная фраза Лейлы: «С кетчупом он и дерьмо сожрет».

Лейла была полная хозяйка положения – во всем. Казалось бы, счастливая доля для кавказской женщины. Ан нет! Всю жизнь она от этого страдала и мужа-тихоню слегка презирала. Говорила, что лучше – и с удовольствием, кстати, – жила бы всю жизнь в подчинении. Что поделаешь, восточная кровь, тяжело вздыхала она.

А вот Тонечка – наоборот. Всю жизнь прожила «за мужем» – крепким сибиряком Иваном Кузьмичом, директором, между прочим, крупного автопредприятия. Никогда не работала, отлично вела хозяйство, по осени закатывала банки, солила грибы и капусту и… боялась всю жизнь, что «Ваня уйдет». Уйдет и родит ребеночка. Оттого и терпела и мужнины взбрыки – нечастое, но отчаянное, русское пьянство, нередкие, плохо скрываемые загулы, грубость и племянника Петьку, мучившего бедную Тонечку уж много лет.

И вот, когда Тонечка почти успокоилась – возраст, близкая пенсия, подорванное здоровье сибиряка, – тут оно и случилось. Завел-таки Ваня ребеночка на стороне, и она об этом узнала. Тихая, покорная и слабая Тонечка собрала мужнины вещички и отравила его к полюбовнице и младенцу.

Ваня растерялся и даже пустил слезу. Уходить не хотел – ни в какую. Она настояла. Ваня, тяжело вздыхая, выкатился с двумя чемоданами, а вслед за ним и Тонечка тоже «выкатилась» – в больницу с инфарктом.

Ваня из больницы не выходил – дневал и ночевал круглосуточно. Привез Тонечку домой, а она попросила его этот дом покинуть. Прощение он заслужил не скоро, через три года, когда уже ни у нее, ни у него не было сил бороться и сопротивляться.

И жить они стали так безмятежно и так счастливо, как не жили никогда, даже в далекой молодости. И к ребеночку этому Тонечка гнала мужа буквально палками. Он был Ване до фонаря – по большому счету. Теперь, совсем как западные пенсионеры, они много путешествовали, отдыхали и получали от жизни удовольствие.

Лиза своего покойного мужа вспоминала с нежностью, и все помалкивали – зачем разрушать иллюзии? Хотя прекрасно знали – муж был никчемный, Лиза его не любила, не бросала из жалости.

Была у Лизы тайна, секрет Полишинеля, ибо известен был всем подругам. Всю жизнь Лиза вела двойную жизнь. У нее был любовник, тесная и долгая, проверенная годами и невзгодами связь. Но ни Лиза, ни ее любовник из семей не ушли. Почему? Лиза говорила, что боялись «упасть в быт» и порушить свои отношения: оба понимали, что семья и яркие встречи раз в неделю – совсем разные вещи.

Сначала умер Лизин никчемный муж, потом ушла из жизни жена ее возлюбленного. А они все не сходились. Может, возраст? Страх перед новыми привычками?

Может. А вскоре вдовец женился, и Лиза ему этого так и не простила. Общаться с ним перестала, а мужа подняла на пьедестал и объявила страдальцем и мучеником. Сын Лизин получился точная копия отца – вялый, неприспособленный «проживалец» – как называла его собственная мать.

Марин муж, Венчик, умер совсем молодым. Женились они без особой страсти – и были даже какими-то очень дальними родственниками. Прожили недолго, мирно и скучно. По-родственному. Мара работала в журнале и была страстно увлечена своим делом. Венчик сидел в лаборатории над пробирками и тоже домой не торопился.

Когда он внезапно и скоропостижно скончался, Мара удивилась, но жизнь ее совсем не изменилась. Был Венчик, нет Венчика…

Замуж она больше не хотела – так, была пара невзрачных романчиков с сослуживцами. Жила дочкиной жизнью и по-прежнему обожала до фанатизма свою работу. А если кто-то принимался уговаривать ее «устроить свою вполне еще молодую жизнь», она удивленно говорила:

– И чего я там не видела? Ничего интересного, уверяю вас.

И все считали, что самая счастливая и удачливая – Надюшка. И муж был представительный и положительный, и работа никогда не напрягала, и денег на все хватало, и дочка особенно не расстраивала.

Лиза, как обычно, накрыла шикарный стол. Хозяйкой она была неважной, так что покупала всегда деликатесы – осетрину, икру, итальянскую ветчину, отборные овощи и дорогущее сладкое – какой-нибудь торт из французской кондитерской.

Мара фаршировала рыбу – это уж как «Отче наш».

Надя пекла пирожки с капустой и ватрушки с повидлом.

Тонечка привозила соленые грибы и маринованные огурчики.

А Лейла делала казан с долмой – крошечными голубцами в виноградных листьях.

Глядя на накрытый стол, Лиза тяжело вздыхала и объявляла:

– Обожремся. – И горестно добавляла: – А потом помрем. Как пить дать.

Надя смеялась:

– Ну не померли же до сих пор!