Верный муж (сборник)

Но не вышло. И смотришь ты в запотевшее окошко на улице и видишь перед собой облезлый купол заброшенной церквушки… Но! Голуби воркуют так же, ты уж мне поверь! И городок твой тих, уютен и вполне мил. К тому же это был твой выбор. И твое бегство из Москвы я тоже вполне одобряю. Все же свой дом с розовым палисадником (спасибо Наташе!) куда приятнее, чем комната в восемь метров на Бутырском хуторе, вдобавок с пьющими соседями.

Да и Москва, ей-богу – одни разочарования. Да, театры. Да, музеи. Но часто ли мы, москвичи, в них бываем? Хотелось бы чаще.

Да и страсти, моя милая, все же удел молодости. И уж тебе ли жаловаться на скудную событиями жизнь?

Радуйся и живи спокойно – все получилось! А тосковала бы ты и в Москве, и в Париже, и на Мадагаскаре – уверен. И дело не в количестве событий, а в свойствах натуры.

Теперь про претензии ко мне. Поездку твою в Самару считаю абсолютно лишней и ненужной. Встреча с Нолой ни к чему хорошему не приведет. Это очередные иллюзии. Через два часа после поцелуев начнутся взаимные претензии, споры, крики и итог – твой поспешный отъезд на вокзал. Глупости, что вы все друг другу простили! Ни ты, ни она на такое не способны. Все-таки сестры, куда деваться! Гены, милая моя. И каждая до смерти останется при своем, при своей правде. А правых среди вас нет!

Приезжать чаще не могу, прости. Да и ни к чему это – ни тебе, ни мне.

Твой черный свитер ношу. Тепло и мягко. Не для того, чтобы «помнить» – это глупо. Просто уютно, топят плоховато. А «помнить» мне про тебя нечего – и так не забываю.

Проигрыватель новый куплю. Привезу к Новому году. Будешь слушать… И будут гореть свечи на столе!

Маше звонил. Она вроде успокоилась и не в обиде. Не до того ей.

Да! Попроси у Инги Семеновны выписать тебе элениум. И пусть Наташа идет к заведующей аптекой и требует! Не выйдет – привезу я. Или пришлю.

Но у меня отвратные отношения с участковым врачом, а просить жену не хочется – зачем лишние вопросы. Ну или попрошу – какая разница?

Сушеного кизила нигде нет, так же как и киевского варенья! Все пропало, исчезло…

Как и наша с тобой… Шутка.

Да! Вышлю Окуджаву – «Путешествие дилетантов». Вот уж получишь удовольствие! Не сомневаюсь.

Все. В резиновых сапогах не гуляй! Даже в носках! Забудь.

Г.

Может быть – курагу? Или банальный чернослив? Они на рынке есть.

Она швырнула письмо на пол и бросилась к шкафу. Распахнула дверцы «его» отделения. Стала выбрасывать вещи прямо на ковер. Вот он, черный свитер! «Уютный и теплый»! Она взяла его в руки и стала тщательно рассматривать.

Связан дурно, петли неровные, куча зацепок. Дрянь, а не свитер. Абсолютная кустарщина! Она взяла ножницы и начала его безжалостно кромсать. Потом схватила пакет и запихнула в него остатки «шедевра». Выскочила на лестничную площадку и выбросила пакет в мусоропровод. Громко хлопнула тяжелой металлической крышкой. Вернулась в квартиру и долго мыла руки под очень горячей водой. С мылом, с мылом… С дустом бы, с хлоркой…

Села на кухонную табуретку. Сердце выскакивало из груди.

Коалиция. Заговор. Против нее. Вот как это называется. Всю жизнь врал за ее спиной. Шушукался, ворковал. Делился сокровенным. Обсуждал. Спорил. Доверял. Делал все то, чего не делал с ней. Никогда, ни разу.

Никогда он не заботился о ней так. Резиновые сапоги, господи! Да он и не видел никогда ни ее сапог, ни ее платьев. Ни прически. Ничего.

Потому что это было ему неинтересно.

Самое страшное и оскорбительное – когда женщиной пренебрегают.

Не просто изменяют или обманывают. Именно пренебрегают. Ничего нет обиднее, ничего.

Надя вспомнила, как обнаружила этот свитер. Спросила мужа: откуда?

Он пожал плечами:

– Не помню.

Она настаивала:

– Как так?

– А! Вспомнил! Надел у Веденского. Замерз, Сашка дал мне этот свитер. Почему не отдал – так мы же уже не общались! Буду носить, – Григорий Петрович улыбнулся, – в память о незабвенном друге.

Гнусная шутка, вполне в его стиле. Она тогда смолчала. И подумала: «А Сашка-то на три размера как минимум меньше. Хотя свитер мог и растянуться – шерсть-то копеечная. Наверное, дело рук одной из его подруг или жен. Проявление, так сказать, заботы».

А это было проявление «заботы» мадам, которую муж и так не забывал – при чем тут свитер. Далее – проигрыватель, киевское варенье, курага. Обсуждение снова общих знакомых. Подведение итогов ее драгоценной жизни – просто спектральный анализ. Париж, Риволи, Сакре-кер. «Ведь я этого достойна» – как говорят сейчас.

Она – несомненно. А ведь сидит, бедняжка, в старом домике в Калуге. Да еще и наверняка с печным отоплением. А замашек барских не отменяет – рокфор, ветчина, Брамс при свечах. Григорий Петрович переживает за «Машу и Нолу». Возит «Вишню в шоколаде». Разбирается в успокоительных. Мерзкие гады, шуршащие всю ее жизнь за ее спиной. Ненавижу!

Надя легла на кровать и закрыла глаза. Жалко, что задаток за памятник уже отдала. Очень жалко! А сколько ходила по мастерским, часами разговаривала с пьяными хамами-мастерами. Сколько искала достойный камень! Работяги врали – нагло, в открытую. Набивали цену. Браковали ее эскиз. Наконец договорилась. И как была счастлива! Небольшой темно-красный камень, гранит. Синеватые вкрапления. Только текст и небольшой портрет в профиль. Ей так нравился его профиль! Крупный прямой нос, мужественный подбородок, четкая линия верхней губы.

Она уже думала про цветник – только барвинок по краям ограды и куст жасмина с дачи. Ему всегда нравился запах жасмина.

Жалко денег! Ах, как жалко! Лучше бы к Любашке съездила. Впрочем, нет. Вряд ли. Не зовет дочка – и в этом все дело. Разве бы не нашлось денег на билет? Чушь собачья! Не в трудностях дело. Просто не зовет – и все. И можно наконец не врать хотя бы себе.

А съездила бы она в Мадрид. Или в Рим. Или в этот чертов Париж. Хотя при чем тут Париж? Он-то ни в чем не виноват.

Вот пусть пропадет этот задаток. Черт с ним. Переживет она эти деньги. А памятник ставить ему не будет. Не заслужил. Есть крест и табличка, есть фотография. Достаточно.

И вообще – никогда она туда не поедет! Плюнуть на могилу – ну, это как-то… Низко это. А поздороваться с ним желания не возникнет. Точно.

Никогда.

Ну что, Надежда Алексеевна? Продолжим, так сказать, экзекуцию? Пощекочем нервишки? Какие открытия нас ждут впереди? И полон мир открытий чудных…

Раздался телефонный звонок. Мара.

– Привет, привет, как дела? Что поделываешь, освобожденная женщина Востока? Оценила ли сладкий вкус свободы?

Надя еще неделю назад оскорбилась бы до глубины души. Как же так можно, господи? Этот Марин черный юморок и ее отношение к жизни… А сегодня… Сегодня она грустно усмехнулась:

– Привыкаю, знаешь ли. Скоро, наверно, научусь и находить свои прелести.

– Вот! – обрадовалась подруга. – Вот это правильно! Прелести всегда найти можно. И во всем. А уж в одиночестве и подавно!

Старая песня завзятой холостячки. Впрочем, Мара никогда и не скрывала, что Надиного мужа недолюбливала. Эгоист, потребитель, «юзер».

Она, Надя, всегда горячо возражала: «Приличный человек, все для семьи».

«Потребитель, – упрямо настаивала Мара. – Да все они… Берут больше, чем дают. И все примитивны. А вы, супружницы законные, только и служите, как пудели в цирке. И рады любому куску сахара. И еще при этом с восторгом выдыхаете: «Ах, муж, семья! Статус! Крепкая спина, надежная защита! Все он, все на нем! Одиночество – это же неприлично! Не приведи господи! Как их жаль, этих одиноких страдалиц!» А на деле отвечает за все жена. А он – ни гвоздя забить, ни лампочки вкрутить. Пьет, жрет и ноет.

То не так и это не этак. А жена все разрулит и все точки над «i» расставит. И будет терпеть его, бедолагу, всю жизнь. Да еще и с восторгом. И с глубокой уверенностью, что ей сказочно повезло. И снова жалеть одиноких подружек».

– Как делишки? – продолжала Мара. – Что паршивенького ноне?

Надя тяжело вздохнула и протянула:

– Ну-у.

– Колись! – приказала строго Мара. Уже безо всяких шуток и прибауток. Потому что поняла – что-то не так.

В чутье ей не откажешь. Умна, как змея.

«Колоться» не хотелось совсем. Начнется: что да как. Мара, конечно, не Лиза – та уж понесет по всему свету, мало не покажется. Три дня с телефона не слезет, пока всю Москву не обзвонит. И не Тонечка – та сразу начнет жалеть и плакать, и от этого будет еще тошнее.

Нет, Мара совсем другая. Выслушает спокойно, без комментариев. Только в трубку дымить будет, как паровоз. А потом тяжело вздохнет и скажет:

– Ну, собственно, ничего нового. Открытий для меня никаких. Все они, знаешь ли, сволочи законченные. Права моя дочурка, что муженька построила. Выходит – права. И я права. То, что никому и никогда не верила. Потому что цену им знала с самой ранней молодости. И жить по их правилам не захотела. И от страданий себя избавила, как видишь.

Надя в который раз поймет, что Маре так будет легче. А вот ей будет легче вряд ли. Лучше уж Лизкины крики и Тонечкины слезы.

А лучше вообще ничего. Спокойнее.

Она стала рассказывать подруге про давление, сосудистые спазмы, боли в коленях, да и вообще – настроение паршивое, оно и понятно.

Мара со всем соглашалась:

– Да уж, чего хорошего! Коммуналка растет, пенсия все та же. Продукты дорожают вместе с лекарствами. Дети сволочи – и твоя, и моя. Батареи холодные, по телику одна дрянь. Получается, будем в своем говне доживать свою сирую жизнь. Пей таблетки, не жри на ночь, больше двигайся и на все забей. – Перед тем как положить трубку, Мара все же сказала: – Ты, Надь, подумай! Если захочешь позвонить, сама знаешь, я не сплю до трех ночи. Так что не стесняйся!

Надя вяло попрощалась и положила трубку.

Конечно, поняла – чуйка у Мары… Недаром дед был энкавэдэшником. На чем и погорел, как водится.

Она взяла оставшиеся письма. Их было совсем немного, примерно столько, сколько было уже прочитано. Значит, еще пару дней экзекуций. А можно и пару часов. Вот только прочесть все и сразу у нее точно здоровья не хватит и душевных сил. Они и так на исходе.

И вот опять твое жесткое неприятие возраста, того абсолютного факта, что так, как было, уже никогда не будет.

А борьбы с этим снова никакой – твой постоянный и обычный жизненный стиль. Колени болят – ну разумеется. И будут болеть сильнее. И спина тоже, даже при твоем цыплячьем весе. А у тебя опять истерика! Да, значит, мази, компрессы и все такое. Противно, а что делать? Суставы – участь неюных, увы! Уже вижу твое выражение лица и злость в глазах. И ты швыряешь письмо и кричишь: «Чертов зануда!»

И опять обижаешься! А лыжи? Зарядка? Прогулки пешком, в конце концов!

Занудствую и знаю – ничего этого не будет! Ладно, жалуйся! Бог с тобой! А я, как водится, пожалею – так и быть! Французской краски для волос найти не могу – только немецкая и польская. Выслать? Или поискать не так бестолково?

Звонил Чуйковым. Ничего хорошего, радуют только внуки. У детей сплошные проблемы. Дочка с зятем собрались уезжать, и Чуйки уже готовы помирать. Что у них останется? Ничего. Только письма и редкие звонки. В общем, они в трансе и пьют реланиум.

Теперь о хорошем – оно, представь, тоже есть. Был в Пушкинском на «Москва – Париж»… Многое очень здорово, но после опять прошелся по «нашим» залам, понял, что ничего лучшего еще не придумали. И никто не переплюнул ни Сезанна, ни Дега, ни Ренуара. Хорош мой любимый Майоль, которого ты никогда не любила. Его модели тебе не нравились – коротконогие, приземистые, «простолюдные». Это есть, но есть и жизнь – а не «красивость». Так же, как и в тетках Гогена, которые тебе тоже не по нраву. А колористика тебя восхищала, помнишь?

Постоял у Матисса и твоей привязанности к нему так и не понял – в который раз.

В общем, ушел довольный и просветленный. Тебе смешно?

Был на Калининском, в «Мелодии». Взял кое-что интересное…

Тебе понравится. Шел обратно по Арбату и вспоминал, вспоминал…

Волю с Милой, их комнату в Козицком… Печку-камин – вечно дымила. Милин салат с треской, водку с красным перцем. Волькины стихотворные вечера… И песни под гитару… Так сжало горло!

К их дому подойти не решался. А потом взял себя в руки и пошел. Дома уже нет! И кому он мешал, господи? Нет и соседнего, где была ночная булочная, помнишь? Выходили от Вольки и брали в булочной горячие сайки. Завоз был в два ночи, и сайки обжигали руки. И шли мы с тобой по Садовому – абсолютно пустому – и лопали эти сайки. Невероятной вкусноты, да? Домой приходили к пяти и тут же падали в кровать, радуясь, что завтра воскресенье. А в семь утра этот идиот Виталик врубал на кухне радио. Боже! Этот ужас я помню и сейчас.

Что о нем? Вот Волька с Милочкой… Такая любовь! А разбежались через полгода после нас. И снова зажили счастливо – каждый по-своему, в новых браках. Как и мы… Как и мы???

Смешно… Вспомнил, как увидел Вольку в семьдесят шестом с новой женой. Какая-то грузная тетка в мохеровом берете розового цвета. Помню этот нелепый берет и ее брови – черные, сросшиеся на переносице. Волька гладил ее по плечу и заискивающе (мне так показалось) улыбался. А она хмурила свои кошмарные бровищи и прищуривала узкие глаза. И вспомнилась Милочка – узколицая, с песочными глазами к вискам, с губами Брижит Бардо. И стало так грустно, что хоть вой и по Вольке, и по себе! Про Милочку он что-то шепнул, а я не расслышал и переспрашивать не стал – испугался бровастой супруги.

В общем, на Арбат лучше не ходить – грустно.

Дописываю назавтра. Узнал – есть такая мазь – финалгон. Ею лечат слуг народа. Достать почти нереально, а помогает, говорят, очень. Буду стараться раздобыть.

Альбом Маковского заказал. И зачем он тебе?

Засим кончаю. Еду на три дня в Дубну. Надеюсь увидеть Кольцова. Все.

Г.

Отлично! Финалгон. Пластинки. Альбомы. Краска для волос.

Господи! Да она за всю долгую семейную жизнь не пожаловалась ему ни разу! Даже тогда, когда были вопросы посерьезней, чем больные колени. Как это – жаловаться мужу на здоровье? Помнила, что говорила мама: «Брат любит сестру богатую, а муж жену – здоровую». Мама заклинала: «Никогда не скули и не жалуйся! Для этого есть подруги и мать! Всегда встречай с улыбкой! Натяни на лицо, даже если тошно так, что впору в петлю. В постели мужу никогда не отказывай – про больную голову забудь навсегда! Как попросит – откликайся. С радостью! Тогда и налево не побежит. Обед на плите быть обязан всегда. Что говорить про рубашки и носки! Постельное белье меняй раз в десять дней – на чистом и ароматном и желание чаще будет».

Длинный список был у мамы. Надя все исполняла – ну или очень старалась исполнить. Была ученицей послушной и терпеливой. Потому что ей в жизни несказанно повезло!

Нет, это все невыносимо. Правильно говорят– страшна та баба, что за душу держит.

Все то, чего она в своей семейной жизни не имела – внимание, жалость, сочувствие, нежность, – досталось той женщине. Все то, что должно было достаться ей, Наде. Законной и верной жене.

Ее обокрали – нагло и цинично, абсолютно не считаясь с ней как с человеком.

Итак, продолжение следует… Взялся за гуж… Назвался горшком…

Серия номер… Жанр? Мелодрама? Да нет. Драма – пожалуй… Или так – трагикомедия. Это точнее. Или? Ужастик! Вот, наверное, так.

Просьбу твою по поводу Красного Креста я выполнил давно! И странно было бы меня упрекать в необязательности. По-моему, поводов я никогда не давал! Или нет? Ответ был, и очень однозначный – не найдены. Я продолжал настаивать. Они наконец сподобились и уточнили – Белинские (вся семья) сгинули в Освенциме. Муж, жена и трое детей. Величковские – след их утерян. После войны уцелела только Ванда – это бабка. И упокоилась в пятьдесят третьем – по возрасту, так я понимаю. Про ее сына Владислава сведений тоже почти нет, кроме того, что он эмигрировал еще в тридцать восьмом. Точнее – уехал в Англию по приглашению крупной компании, и там след его теряется. Возможно – выжил. Все-таки Англия. Возможно, взял фамилию жены (вдруг та британка?). Архивы этой компании пропали во время войны. Концы, что называется, обрублены. И что дальше? Куда податься?

Тебе надо успокоиться и про все это перестать думать (помни про гетто и концлагеря). Да и… Вот объясни мне – без обид – ну, нашла бы ты этих Белинских или Величковских. И что дальше? Нужна ли ты им? А главное – они тебе! Ведь даже с Наташей ты не можешь найти общий язык столько лет! А ее и искать не надо – вот она, рядом.