Казаки

Решительные заявления Трубецкого поставили козаков в такое положение, что им оставалось только повиноваться. В противном случае приходилось воевать с царским войском, — но на это половина Войска не согласилась бы; малорусский народ, под влиянием свежей неприязни к Выговскому и его шляхетским затеям, был бы против этого весь. Притом, трое полковников были задержаны в московском стане: военачальник не выпустил бы их. 1-го октября Юрий Хмельницкий известил Трубецкого, что он едет в Переяславль.

Трубецкой отпустил задержанных чиновников и отправил за Днепр, для приведения к присяге казацкого обоза, своего товарища Бутурлина, но приказал ему только тогда перевозиться на правый берег Днепра, когда казацкое начальство будет уже на левом. Он не доверял козакам и ему не доверяли казаки. На другой день, 8-го октября, Юрий Хмельницкий увидел, что Бутурлин стоит на берегу Днепра и не перевозится. Юрий послал ему сказать, что пока Андрей Васильевич не переедет на правый берег Днепра, казацкий гетман со старшиною не переедут на левый. Бутурлин отправил к Трубецкому спросить, что ему делать. Трубецкой приказал Бутурлину, для успокоения козаков, послать за Днепр своего сына Ивана, а самому отнюдь не ехать, прежде чем гетман не перевезется. Так поступил Бутурлин. Козаки, увидя, что сын Бутурлина на правой стороне Днепра, успокоились и переехали на левый. Тогда и Бутурлин, воротивши сына назад, сам переправился на правый берег. ..

Эти обстоятельства показывают, как мало искренности и доверия существовало тогда между обеими сторонами и,

1 Собр. грам., IV, 63.

следовательно, наперед можно было предвидеть, как мало прочности могло быть в том, что между ними будет постановлено. • ,

Настойчивость Трубецкого не всех сломила. С Юрием Хмельницким прибыли обозный Носач и войсковой есаул Ковалевский: они оставлены при своих урядах и приехали просить прощения за вины свои. Кроме них приехал новый войсковой судья Иван Кравченко, избранный вместо низложенного соучастника Выговского — Богдановича-Зарудно-го, и писарь Семен Остапович Голуховский, избранный вместо Груши. Из полковников с правого берега были в Переяславле с Юрием — черкасский Андрей Одинец, каневский Иван Лизогуб (бывшие уже прежде с Дорошеиком и задержанные Трубецким), корсунский (начальник козацкой артиллерии) Яков Петренко, кальницкий Иван Сирко и бывший прилуцкий Дорошенко, уже тогда по своим дарованиям, ловкости и воспитанию стоявший впереди в делах. Но полковники: киевский Бутрим, Чигиринский

Кирилло Андриенко, брацлавский Михаил Зеленский, подольский или винницкий Евстафий Гоголь, паволоцкий Иван Богун, белоцерковский Иван Кравченко, уманский Михаил Ханенко, не приехали в Переяславль и не хотели покориться Москве. Юрий, увидевшись с Трубецким, скрывал настоящую причину их неприбытия и объяснял, что эти полковники не явились потому, что надобно было оставить их для обороны края против поляков и татар. Он объявил московскому военачальнику, что имеет право подписаться за них. Со стороны духовенства явился на раду в Переяславль один только кобринекий архимандрит Иов Заенчковский. Кроме того, прибыло несколько сотников, товарищей и дворовые люди Юрия.

II

Трубецкой прежде собрания рады, на которой следовало от имени царя утвердить Юрия в гетманском достоинстве и постановить новые договорные статьи, написал к Ромода-иовскому, и в Киев к Шереметеву, чтобы и тот и другой спешили с ратною силою в Переяславль, приказал съезжаться на раду нежинскому и черниговскому полковникам и рассылал грамоты к войтам, бурмистрам, райцам и лав-никам городов и местечек левой стороны Днепра, приказав им ехать на раду и объявить поспольству, чтобы оно с ними туда же съезжалось. Боярин заметил, что поспольство левой стороны недолюбливает козакав и расположено к московской стороне; он, поэтому, надеялся при большем стечении народа вытребовать от козацких начальников то, что было нужно для московского правительства и притом так, что все будет делаться по воле большинства народного.

Просидев один день во дворе, где его поместили, Юрий отправил к Трубецкому есаула Ковалевского просить свидания. 10 октября боярин приказал всем быть у себя. Боярин обошелся с Юрием ласково, сообщил ему царскую милость, известил, что царь его похваляет за то, что он .желает оставаться в подданстве у великого государя и побуждал подражать своему отцу в непоколебимой верности царю. Старшины и полковники били челом об отпущении своей вины перед царем и говорили, что о ни отлучились от царя поневоле: то были обычные отговорочные фразы того времени. Боярин объявил им царское прощение за прошлое и проговорил наставление, чтобы они вперед оставались под высокою рукою царского величества навеки неотступны. — Великий государь (он сказал им) велел учинить в Переяславле раду и на раде избрать гетманом того, кто вам и всему Войску ЗапорожскоМу надобен, и постановить статьи, на которых всему Войску Запорожскому быть под рукою его царского величества.

После этого свидания прошло несколько дней. Московские воеводы прибывали один за другим с своими ратями.

13 октября прибыл боярин Василий Борисович Шереметев,

14 — окольничий князь Григорий Григорьевич Ромодановский. Переяславль беспрестанно наполнялся людьми различных состояний. Съехались около боярина верные царю полковники левой стороны: нежинский Золотаренко, черниговский Иоанникий Силич, полтавский Федор Жученко, прилуцкий Федор Терещенко, лубенекий Яков Засядко, миргородский Павел Андреев с своими писарями и сотниками; стекались из ближних мест войты, бурмистры и мещане.

Пятнадцатого октября Юрия и старшину опять позвали к Трубецкому, который встретил их вместе с прибывшими вновь воеводами. С ними были дьяки: думный Илларион Дмитриевич Лопухин и Федор Грибоедов. С Юрием и полковниками был и наказный гетман Беспалый. Казацкой старшине прочитана была царская верящая грамота на имя Трубецкого: в ней от царя поручалось боярину утвердить новоизбранного казацкого гетмана, постановить статьи и привести всех к присяге. Потом прочитаны были статьи, привезенные Трубецким: их было два рода, — одни старые, те,. на которых присягал покойный 'Богдан Хмельницкий, другие новые, написанные не вполне в прежнем смысле и прямо противные тем, которые измышляли козаки на жер-девской р:Ще. Юрий со старшиною, не смея опровергать их, не изъявлял одобрения, а просил только, прочитать их на целой раде козацкой и сказал: на каких статьях быть нам и всему Войску Запорожскому под самодержавною рукою его царского величества, мы будем бить челом на раде, чтобы про то все было ведомо всему Войску Запорожскому.

Этими словами показалось, что козацким старшинам, руководившим молодым гетманом, не нравятся привезенные из Москвы статьи, и что они все еще, считая себя вольным народом, думают договариваться на таких условиях, какие сами для себя найдут выгодными и представят, а не на таких, которые им предложат под страхом. Трубецкой, — может быть, по принятому обычаю запросить побольше, чтобы скорее получить то, что нужно, — сказал:

— Великий государь повелел в городах Новгороде-Се-верском, Чернигове, Стародубе и Почепе быть своим воеводам и ведать уезды тех городов, как было встарь, оттого что те города исстари принадлежали к Московскому государству, а не к Малой России. Так и теперь надобно учинить по-прежнему, а козаки, которые устроены землями в уездах тех городов, пусть живут на своих землях при воеводах (т. е. под властью воевод, а не гетмана), если их нельзя будет поместить в других местах.

Таким образом, боярин изъявлял притязание отнять у гетманской власти значительную часть края. Он был по историческим правам справедлив. Но и у противной стороны были равносильные права.

Юрий на это отвечал:

— В Чернигове, Новгороде-Северском и Почепе издавна устроено много козаков, и за ними много земель и всяких угодий. Новгород-Северский, Стародуб и Почеп приписаны к Нежинскому полку, а в Чернигове свой казацкий полк. Если вывести оттуда козаков, то козакам будет домовное и всякое разорение, _- и права и вольности их •будут нарушены, а великий государь пожаловал Войско Запорожское, велел всем нам быть под самодержавною рукою на прежних правах и вольностях и владеть всякими угодьями по-прежнему; и в царских жалованных грамотах написано, что права казацкие и вольности не будут нарушены ни в чем. Если же начать переводить казаков из тех мест, то у них начнутся большие шатости. Пусть государь-царь пожалует нас: велит Новгороду-Северскому и Стародубу и Почепу и Чернигову оставаться в Войске Запорожском.

Трубецкой возразил ему:

— Вы говорите, что Новгород-Северский приписан к Войску Запорожскому, а когда это сталось? Тогда, когда Войско Запорожское отлучилось от польских королей; а когда Войско Запорожское было за королями польскими, в те времена Новгород-Северский не был прилучен к Войску Запорожскому, а оставался за сенаторами. Козаки тамошние новопоселенные и с старыми козаками не живали. Стало быть, если можно будет их перевести на иные места, то переведите; а некуда перевести — пусть там живут под воеводами.

Юрий и за ним полковники стали бить челом, чтобы города, о которых идет речь, оставались в Войске Запорожском. Не говорите об этих городах на раде, — сказали они, — а если только объявите, так будет в Войске Запорожском междоусобие и беспокойство.

Трубецкой не стал более настаивать. 17 октября устроена была генеральная рада за городом в поле. Сходилисъ не одни козаки; толпы мещан и посполъства из городов, местечек и сел привалили туда. Московские воеводы ехали с ратными московскими людьми. Трубецкой приказал объявить, что он велит козакам при себе учинить раду и выбрать по своим войсковым правам гетмана, кого они себе излюбят, а потом. пусть останется этот гетман неотступно в подданстве под государевою самодержавною рукою со всем Войском Запорожским навеки.

Присутствие воевод и московского войска не могло нравиться многим. Московский боярин своими поступками возбуждал ропот; жаловалисъ, что он считает Войско Запорожское как бы побежденным, а не вольным народом, и намерен устроить его судьбу, как хочется Москве, а не самому Войску, Еще оскорбительнее показалось козакам, когда Трубецкой приказал князю Петру Алексеевичу Долгорукому с своим отрядом приблизиться и окружить место рады. • Такая рада должна была отправиться несвободно, под московским оружием, и, следовательно, поступать и делать такие постановления, какие угодны будут московской власти.

Сначала произиесли присягу на подданство те задне-провские старшины и полковники, которые прибыли с Хмельницким. Левобережные уже прежде присягнули. Потом последовал выбор; все беспрекословно огласили гетманом Юрия Хмельницкого, то есть одобрили в Переяславле то, что уже было сделано за Днепром. Потом прочитаны были статьи переяславского договора 1654 г.; а потом читались новые статьи, которые теперь московское правительство сочло нужным дать козакам, чтобы поставить их в зависимость более тесную, чем та, в какой они находились по условиям присоединения Малой Руси к Москве при Богдане Хмельнщком. Гетману воспрещалось принимать иноземных послов; гетман со всем Войском Запорож-сским обязан был идти в поход, куда будет царское изволение, следовательно, и за пределы Малой Руси, тогда как по прежним статьям служба казацкая ограничивалась только внутри. Гетман обязывался не поддаваться никаким прелестям, не верить никаким возбуждениям против Московского государства, казнить смертью тех, которые станут возбуждать неудовольствие против. Московского государства и заводить ссоры с московскими людьми, а порубежные воеводы будут казнить тех ^великорусов, которые станут подавать повод к ссорам. Гетман лишался права ходить с Войском Запорожским на войну, куда бы то ни было, не мог никому помогать и не мог посылать никуда ратных людей без воли государя, равным образ ом обязан ^л карать тех, которые пойдут для такой цени самовольством. Вопреки выраженному в жердевских статьях желанию избавиться от московских воевод, в предъявленных от московского правительства статьях требовалось, чобы воеводы московские с ратными людьми находились в городах: Переяславле, Нежине, Чернигове, Брацлавле, Умани; они, впрочем, не должны были вступать в права и вольности казаков; ратные люди должны -были кормиться из своих запасов; а в тех городах, где московские воеводы заменяли прежних польских, именно — в Киеве, Чернигове и Брацлавле они могли пользоваться теми са-м^и маетностями, которые некогда предоставлялись на содержание польских воевод. Реестровые козаки освобождались от постоя ратных людей и дачи подвод. Эти повинности ложились исключительно на поспольствО. Козакам давалось право . вольного винокурения, пивоварения и медоварения, но с тем, что они могли продавать вино в аренды только бочнами, а никак не квартами враздробь, мед же и пиво гарнцами, и за самовольное шинкарство * подвергались наказанию. По'сполитые лишены были этой свободы. Таким образом, выходило, что поспольство, которое согнали в Переяславль с целью поддержать московскую власть , против сомнительного расположения к ней козаков, должно было нести тягости, от которых свобождались козаки. В Белой Руси казакам не позволялось находиться, но те, которые там завелись, могли, если захотят, переселиться в козацкие места, а если не захотят, то должны были отбывать повинности, лежавшие на поспольстве. Равным образом, те, которые в Белорусском крае носили звание полковников и сотников, начальствуя над новообразованным там козачеством, должны были лишиться своего звания; следовало, между промчим, вывести козацкую «залогу» из Старого Быхова, где тогда засели недруга Москвы, Самуил Выговский и Иван Нечай, которые умертвили многих московских людей, взявши их в плен на веру: там не должно находиться никакого другого войска, кроме государева. Очистить Белую Русь от козакав требовалось под тем предлогом, что в Белой Руси никогда не бьыло черкас, т. е. казаков, и притом край по соседству с ляхами: от того у козаков с ляхами будут нескончаемые ссоры. Козаки лишены были права без доклада государю избрать нового гетмана по смерти прежнего и переменять живого, хотя бы гетман оказался изменником. Следовало, в последнем случае, известить государя, а государь отправит, кого захочет, учинить сыск; и когда обвиненный окажется действительно виновным, тогда его сменят и поставят на его место другого, по выбору козаков, но непременно с царского утверждения. Эта статья, по-видимому, охраняла гетманскую власть и вообще местное малорусское правительство от беспорядков и буйства, но в то же время, вопреки домогательству жердевской рады не дозволять никому сноситься прямо с Москвою мимо гетмана, открывала широкий путь такого рода сношениям в ущерб местной власти, давая возможность недругам гетмана и другах начальствующих лиц обращаться к царю и в приказы с доносами, а московскому правительству доставляла возможность следить за тайнами в Малой Руси и вмешиваться следственным и судебным образом в действия ее правительства. Гетману воспрещалось без рады и совета всей козацкой черни избирать лиц в полковники и вообще в начальнические должности. В этом случае восстановлялось старинное казацкое право, нарушенное в последние времена Богданом Хмельницким. Московскому правительству было выгодно восстановить его, потому что оно надеялось на преданность себе большинства черных людей. Новоизбранный полковник должен быть непременно из своего полка; все начальные люди должны быть православного исповедания; даже недавно принявшие -православие не допускались до начальнических должностей. Объявлялось, что это постановляется для того, что от иноземцев бывали всякие

смуты, и простые козаки терпели от них утеснения. Гетман не имел права судить и казнить смертью полковников и вообще начальных людей до тех пор, пока государь не пришлет кого-нибудь к управе. Эта статья в то время обеспечивала такие лица, как Тимофей Цыцура или Василий Золотаренко, которые по поводу недавних событий нажили себе много врагов, и последние могли настроить против них молодого гетмана; на будущее время эта статья, наряду с другими, усиливала влияние московского правительства и ослабляла местную верховную власть, а , это выгодно было для дальнейших государственных видов Москвы. Хотя козаки по-прежнему не лишались права избирать гетмана, но гетман обязан был по избрании явиться в Москву видеть царские очи и не прежде мог именоваться гетманом Войска Запорожского, как получивши знамя, булаву и бунчук от правительства. При гетмане должны находиться с обеих сторон Днепра по судье, писарю и есаулу. Козаки должны были обязаться отдать московскому правительству жену и детей изменника Выговского, брата его Даниила и всех Выговских, какие только есть в Запорожском Войске, и впредь не допускать отнюдь на раду лиц, оказавших недоброжелательство к московскому правительству. Кроме Выговских, к этому разряду относились: Григорий Гуляницкий, Самуил Богданович, Григорий Лесницкий и Антон Жданович. Кто допустит их в раду, тот за это подвергнется смертной казни; равным образом, тому же наказанию подвергался всякий из старшин или из простых в Войске Запорожском, кто не учинит веры хранить эти статьи или, учинивши, нарушит после.

В это время Малая Русь сделалась притоном беглых людей и крестьян из Великой Руси. Из уездов Брянского, Карачев-ского, Рыльского и Путивльского, от вотчинников и помещиков бегали боярские люди и крестьяне в Малую Русь, составляли шайки около Новгорода-Северского, Почепа и Стародуба, нападали на имения и усадьбы своих прежних владельцев и делали им всякие «злости и неисправимые разорения». По настоящему договору следовало таких беглецов отыскивать и возвращать на место прежнего жительства.

Козацкая рада, окруженная со всех сторон московскими войсками, должна была беспрекословно соглашаться. Статьи, постановленные на Жердевском поле, привезенные боярину Трубецкому полковником Дорошеиком с товарищами для утверждения — не признаны, а действительными положено признать те, которые составлены в Москве и поданы на Переяславской раде Трубецким.

18 октября, по приказанию Трубецкого, Юрий со старшиною, полковниками и выбранными из всех полков козаками ехали к соборной церкви в город. Из церкви вышел со крестами и образами кобринский архимандрит и канев-екий игумен Иов Заёнчковский, с ним был переяславский протоиерей Григорий Бутович, со священниками и диаконами. После молебна козаки были приведены к вере по записи-, прислаиной из посольского приказа. В этой записи гетман обязался быть навеки неотступным под царскою ру-к-ою, по повелению государеву стоять против всякого недруга, не приставать к польскому, турецкому и крымскому и другим государям, служить со всем Войском Запорожским царю, царице и их наследникам, не подыскивать -никаких других государей на Земли, принадлежащие московскому государю, извещать государя о всяком злоумышлении против него, ловить и представлять изменников, стоять против всяких неприятелей царских, не щадя голов своих, вместе с московскими ратными людьми, как укажет государь, держать совет с теми боярами и воеводами, которых пошлет государь при своих письмах и утверждать Войско Запорожское быть в совете и соединении с московскими ратными людьми, не отъезжать из полков к неприятелю, не учинять измены в городе, где ему случится быть с царскими полками, не сдавать неприятелю городов, не отходить самому в ииое государство, не ссылаться с недругами его царского величества и не приставать к изменнику Выговскому и его единомь^ел енникам.

После присяги боярин пригласил гетмана, старшину и полковников на пир, где, по обычаю, возносили заздравную чашу -государеву. Вероятно, тут же подписаны козац-кими начальниками статьи и присяжный лист, ибо в статейном списке об этой подписи говорится после известия о пире. Гетман изъявил согласие на все требования московского правительства за всех полковников, которые были в отсутствии и оставались. на правом берегу Днепра. Он уверял, как и прежде, что они остались для оберегания границ, и старательно скрывал настоящую причину их неприбытия, вероятно, надеясь, что можно будет их уговорить.

Таким образом, Трубецкой обделал дело в пользу московской власти искусно. Но это дело заключало в себе на будущие времена дальнейшие причины измен, беспорядков и народной вражды.

Когда Хмельницкий воротился в Чигирин, и в собрании всех полковников приказал прочитать статьи, поднялось негодование, ропот на Хмельницкого и на старшин, бывших в Переяславле. Самые старшины, обозный, судьи, есаулы и генеральный писарь Голуховский нарекали на гетмана и друг на друга. Недовольство охватывало не только тех, которые прежде были нерасположены к Москве и боялись ее, но и тех, которые стояли за верность ей; а переяславских статьях видели нарушение козацких прав, упрекали Москву в лукавстве; многие тогда же были готовы нарушить этот насильственно выжатый договор, но прежде решили послать посольство в царскую столицу просить отмены переяславских статей. Послан был черкасский полковник Андрей Одинец с Петром Дорошенком, Павлом Охрименком, Остапом Фецькевичем и Михайлом Булыгою. Дорошенко из хитрости уклонился на этот раз от чести быть первым лицом в этом посольстве, тогда как, по всему вероятию, заправлял им он. Они прибыли в Москву в декабре.

На переговорах с боярами они изустно, по данному им наказу, домогались изменения некоторых статей, постановленных в Переяславле. В двух грамотах (сообщали они) от его царского величества, прислаиных несколько недель тому назад, государь обещал нам, козакам, своим милостивым государевым словом содержать свое -Запорожское Войско по-прежнему; и мы также обещались no присяге, данной покойным гетманом Богданом Хмельницким, служить государю верно и ,вечна. Просим, чтобы воеводы цар--ские были только в Киеве и Переяславле, а в других украинских городах не находились и не наезжали в них, кроме тех случаев, когда с ними будут посланы ратные люди на оборону края против неприятеля, если откроется надобность. Им прочитаали соответствующую этому предмету статью нового переяславского договора и отвечали, что государь приказал быть по статьям переяславским, да еще прибавили такое объяснение: «В прежних статьях, постановленных при покойном Богдане Хмельницком, не написано, в которых городах быть московским воеводам, так, стало быть, новые статьи не нарушают старых».

Далее, посланцы просили, чтобы гетману и судьям возвращено было право судить и казнить смертью по закону. Им прочитали соответствующую статью переяславского договора и объявили, что для этого будет присылаться от царя

московский человек к их суду на исправление. Если кто окажется по суду виновным, такого казнить, но не иначе, как по согласию с присланным от царя. Заметили при этом, что так поступить нужно для того, что изменник Ивашка Выговский казнил многих козакав за верную службу государю.

. И теперь высказалось, хоть не прямо, то недоверие к боярам и дьякам, находившимся в Москве, которое выразил когда-то Выговский опасением, будто в Москве нерасположенные к малорусам лица читают царю совсем не то, чта присылается из Малой Руси. Послы просили, чтобы присылаемые из Войска Запорожского грамоты читались царю при самих послах. Им на это припомнили, что подобного требовал уже изменник Иватка Выговский, вымышляя, будто его листы не доходят до царя, но этого никогда и не ббывало и не будет. Листы их всегда чтутся царю и государю, и всегда ведомо то, что в этих листах написано.

Послы просили, чтоб царь приказал не принимать никаких листов и челобитен из Малой Руси, мимо гетмана, и не давать приема никаким посланцам, если только не привезут с собою гетманского письма, or кого бы они ни приехали: от имени ли Войска Запорожского, от старшины или от черни, от поспольства ^или от запорожцев, были бы то лица духовного или мирского звания, — потому что такие люди приезжают клеветать и друг на друга и на козацкое правительство, да заводить ссоры. На эту просьбу им отвечали, что если кто приедет в Москву без гетманского листа, то в Москве рассмотрят, по царскому повелению, зачем он приехал: для своих ли дел, или для смуты. Если для своих, то царь даст указ, смотря по этим делам, а если окажется, что он приехал для смуты, то его царское величество не поверит ^^^ким наговорам и велит об этом написать к гетману. Пуеть гетман ничего не опасается; а быть по вашему прошению нельзя (сказ^га бояре), — через то вольностям ва^м будет нарушение, и вы сами свои вольности умаляете.

■ Отговорки были с^амые благовидные, но они не успокаивали козацких послов, потому что с правом каждому приезжать в Москву мимо гетмана неудержимо разрушалась дисц^алниа козацкого правительства; ему нельзя было ничего затеять такого, что бы для Москвы оставалось тайною; оно всегда было под страхом; оно всегда могло опасаться доносчиков, которые, подсмотревши, подслушавши или заметивши в Малой Руси что-нибудь такое, что не нравится в: Москве, располагали бы верховное правительство против гетмана и старшин. Козацкие послы просили, чтобы там,' где царские послы будут договариваться с польскими королями и с окрестными монархами, были послы Войска Запорожского и имели вольный голос. Для малорусов казалось унизительно и .оскорбительно, если соседи станут решать судьбу их отечества, не спрашивая у них самих о их жела- ■ нии. Они представляли в этом случае самое убедительное_ побуждение.- Это требование соединялось у них с вопросом, касавшимся веры. Шло дело об -епархиях, архимандритиях,' игуменствах, захваченных униатами, и вообще о церксл^; ных имуществах. Нужно было домогаться, чтобы униаты отдали православным то, что неправильно захватили: поэ-тому-то и казалось необходимым, чтоб козацкие послы, знавшие местные обстоятельства и подробности, присутствовали при таких съездах. Московское правительство в этом пункте сделало уступку, дозволив, чтобы при съезде московских послов с польскими находилось два или три человека от Войска Запорожского, но с тем, чтобы в числе этих. лиц отнюдь не было сторонников Ивашки Выговского. Вместе с тем посланцы домогались, чтобы гетману дозволено было принимать иностранных послов из окрестных государств, с тем, что эти сношения не обратятся во вред Московскому государству, и гетман будет обязан доставлять царю через своих посланцев подлинные грамоты с печатями, прислаиные от иноземных властей. В довод- того, что такие сношения не будут опасны и предосудительны и что гетман со старшиною не употребит во зло этого права, посланцы представили письма, прислаиные недавно из Крыма. Из них можете уразуметь (говорили они), как иноверцы недовольны согласием между христианами, и как, напротив, радуются смутам и вражде нашей. Бояре отвечали, что царь похваляет гетмана за верность, но, тем не менее, отказали в просьбе о дозволении принимать послов, и сообщили, что царь повелевает оставить все по силе переяславских статей, а дозволяет сноситься с валахским и мультанским владетелями только о малых порубежных делах. Таким образом, и этого важного признака самостоятельности не добились козаки.

Гетман явился тогда ходатаем в пользу осужденных за измену: просиил о Даниле Выговском, Иване Нечае, Григории Гуляницком, Григории Лесницком, Самуиле Богдановиче, Германе «Ганонове» и Федоре Лободе, а также и о взятых в плен козаках Иване Сербине и других, просил отпустить их, чтобы не быть им <<баннитами>>, налагал на себя условие, однако ж, не принимать их в уряд. На это

гетманским посланцам отвечали, что государь жалует гетмана: этим людям не быть баннитами, но указ об этом дан будет тогда, когда гетман сам прибудет в Москву. Насчет приезда его в Москву посланцы извинялись, что он не может этого сделать скоро, по причине внутренних нестроений, но исполнит царскую волю тотчас, как скоро успокоится все в Украине. На это посланцам сказали, что когда гетман увидит государевы пресветлые очи,. а великкий грсударь увидит его верное подданство, то пожалует его по достоинству, — лучше было бы, чтобы он приехал нынешнею зимою.

Послы еще просили, чтобы на войсковую армату (ар:. тиллерию) было отдано староство житомирское; на это отвечали и заметили, что на армату отдан уже Корсун со всем уездом, и следует этому оставаться по силе переяславского договора. ■

Гетманские посланцы, не добившись совершенно ничего, возвратились с досадою: неудачная просьба еще более раздражила козаков против Москвы. Все это подготовило их показать при случае явное нерасположение.

IV

Между тем, тогда же обращались в Москву лица и места из Малой Руси сами по своим делам, и к ним московское правительство было снисходительнее и щедрее. Из местностей Малой Руси город Нежин, как с своим козац-ким полком, так и с своим мещанством, более других в это время был поставлен в приязненное положение к Москве. Полковник нежинский Василий Золотаренко был одним из руководителей поворота Украины на сторону Москвы и противодействовал Выговскому из Нежина; протопоп Филимонов сообщал в Москву то, что делалось в Украине; зато Нежин особенно и пострадал во время войны с Выговским; а между тем, с другой стороны, нужно было для Нежинского полка испросить особое прощение за участие козаков этого полка в восстании под начальством Гуляниц-кого. Тогда малорусов пугала мысль, что их за измену станут переселять: такой слух носился еще в то время, как Трубецкой заключал договор в Переяславле. Золотаренка отправил в Москву посланцев и выпросил Нежинскому полку особую жалованную грамоту; всем обывателям духовного и мирского чина и всему мещанству и поспольству объявлялось прощение, царское обещание не переселять никого с места жительства и вообще царская милость.

В начале' 1ббО г. город Нежин отправил в Москву просьбу об утверждении своих городских муниципальных прав. Тогда и гетман Юрий Хмельницкий послал от себя ходатайство за-Нежин. Полковник Золотаренко просил за разоренный войною монастырь. Послан был в Москву войт Александр Цурковский с товарищами от мещанских чинов; они испросили у государя жалованную грамоту на неприкосновенность их городского суда: никто не мог нарушать их приговора, не допускалась апелляция в Москву посредством зазывных листов. В уважение понесенных мещанами разорений, царь им дал льготы на три года от платежа" дани, состоявшей в размере двух тысяч польских злотых, ввимаемых с аренд, шинков и мельниц посредством откупного способа; нежинцы в эти льготные годы освобождались также от подводной повинности, но исключая царских посланников И гонцов, а также иностранцев, едущих прямо к царю. Находившиеся в этом посольстве мещане испросили ^для себя каждый особые льготы и данные, кто на грунт, кто на. дом, кто на мельницу, под предлогом,' что он был разорен в прошедшую войну. Такие-то просьбы, обращенные прямо в Москву, мимо гетманского правительства, подрывали невольно, мало-помалу, местную автономию Малой Руси; здесь завязывались почти -те же отношения, какие некогда были в Великом Новгороде перед его покорением Москвою; малорусы находили возможность и выгоду обращаться в Москву прямо, мимо своего правительства, и ездили в Москву по частным делам за судом. Полковники отправляли свои посольства и сами от себя ездили. Кто хотел из начальных людей и имел средства, тот и ехал в Москву в надежде получить подарки, льготы или милости. Так, из дела того времени видно, что приезжали в Москву Яким СомкО, переяславский полковник Тимофей Цыцура с полковою стариною: писарем, обозным, хорунжим, есаулом и сотниками, и другие — и все они получили в Москве соболей, кубки и прочее. В марте приехал Василий Золотаренко с товарищами. Они приехали затем, чтобы отправиться вместе с московским посольством в Борисов, на предполагаемую комиссию, которая собиралась для поре-шения недоразумений и споров с Польшею, так как на участие в этом деле козаков согласилось московское правительство, сделавши в этом единственную уступку просьбам, привезенным Одинцем с товарищами. Настоящие пос^шцы имели с собою инструкции, вероятно, составленные на козацкой раде; там им предписывалось приступать не иначе к миру, как только в таком случае, ког поляки

согласятся исполнить то, что обещали по гадячскому договору и что утвердили уже на сейме: именно, уничтожение церковной унии — чтоб оставлена была в Руси, принадлежащей Речи Посполитой, одна греческая вера; чтобы церковные достоинства, то есть митрополия киевская, епископства, архимандритии и иные монастырские начальства отдавались по вольному избранию без всякого различия людям как шляхетского, так и нешляхетского происхождения, а митрополит был бы рукополагаем от константинопольского патриарха; чтобы русский язык был удержан во всех судебных и административных местах; чтобы посольства к королю и Речи Посполитой от русских были принимаемы не иначе, как на русском языке, а также и ответы словесные и письменные были бы даваемы не иначе, как на этом языке. Таковы были главные требования по отношению к Церкви и общественному устройству соединенных с Польшею русских областей, заявленные в то время Малой Русью в лице послов Войска Запорожского. Кроме того, малорусское посольство должно было домогаться суда над Тетерею и над полковником Пиво. Первый убежал из Войска Запорожского, захватив с собою тысячу червонцев, принадлежавших митрополиту Дионисию Балабану и взяв с собою грамоты и привилегни польских королей и великих литовских князей, начиная от Гедимина и кончая Иоанном Казимиром; сверх того, увез деньги и вещи, принадлежавшие вдове Данила. Выговского, дочери Хмельницкого. Его подозревали в стачках с иезуитами; посланцам поручалось стараться, чтобы все «договоры Тете' ри, составленные Бог знает каким мудрым слогом, на строение и собрание отцов иезуитов, на кляшторы (римско-католические монастыри) и воспиталища, подкрепляемые краденою войсковою казною, не имели силы». На полковника Пиво они жаловались, что он опустошил межигорский монастырь и митрополичьи маетности.

На предполагаемом съезде в Борисове должны были определиться границы русских Земель с Польшей, у которой эти земли должны быть отняты. Польша старалась удержать свой бывший территориальный размер, а Московское Государство хотело удержать за собою все, что добровольно отдавалось или было завоевано оружием в последнее время. Малая Русь хотела соединить во единой целости свой народ под властью Московского Государства, домогалась присоединения провинций, которые населены были одним с нею народом и показывали участие в прошедшей борьбе против Польши. Таким образом, с одной стороны предполагалось присоедйнить к Московскому Государству Белую Русь в следующих границах: начиная от Динабурга до Друи, от Друи шла предполагаемая линия на Дисну, от Дисны рекою Ушачею до верховьев этой реки, отсюда до Доскина, от Доскина до верховьев реки Березины до Борисова, от Борисова до Свислочи, от Свислочи до Позыды реки, против Зьщина, отсюда рекою Позыдою до Припети, а потом рекою Припетью до Днепра. Малая Русь составляла отдельный край с Волынью и Подолью, и польскому королю не следовало вступать в те Земли, где великого государя Войска Запорожского люди: край этот, под именем Малой Руси по реку Буг, должен оставаться при Московском Государстве вовеки. На таких границах должны прекратиться взаимные набеги, и с этих пор как Польша не должна посылать ратных людей за Буг, так равно и гетману, и писарю, и полковникам и всякого звания запорожским людям не задирать поляков, не начинать никаких военных дел и не хотеть им никакого лиха. Царь отправил на комиссию боярина Никиту Ивановича Одоевского, Петра Васильевича Шереметева, князя Федора Федоровича Волконского, думного дьяка Александра Иванова и дьяка Василия Михайлова.

Борисовская комиссия, где долженствовало разграничить Русь с Польшею, ' не имела никакого значения. Едва только открылся съезд, как начались военные действия. Поляки, принявши Выговского с Украиною по гадячскому трактату, тем самым нарушили виленский договор, посягая на земли, еще фактически принадлежащие московской стране. В Польше явно высказывали, что избрание Алексея Михайловича в преемники Яну Казимиру было обман, и на самом деле московскому царю не доведется быть польским королем. Московское правительство также было убеждено, что война неизбежна и, несмотря на борисовский съезд, не прекращало военных действий. .

В Литве было московское войско под начальством Хованского в числе тридцати тысяч и князя Долгорукого, а в январе Хованский взял Брест: город был сожжен, жители истреблены. Весною Хованский подошел под местечко Ля-ховицы, принадлежавшее Сапеге, напал на литовский отряд и разбил его. После этой победы он стал станом под Ляховицами и пытался взять этот городок. Между тем собралось литовское войско к великому литовскому гетману. На. место взятого в плен московскими людьми Гонсевского король послал туда Чарнецкого, достигшего в ту пору высоты военной славы. У него, говорили, было тысяч шесть, да зато хорошего войска. Соединившись с Сапегою, он напал на Хованского, осаждавшего Ляховицы, которые уже изнемогали от голода в осаде и готовы были сдаться московскому воеводе. Хованский был разбит и убежал с войском. Горячий Чарнецкий хотел было гнаться за ним до Смоленска в пределы Московского Государства, но Сапега остановил его, и, по его совету, они оба вместе пошли на Долгорукого, который стоял под Шкловом.

Когда весть о разбитии Хованского дошла до Борисова, комиссары с обеих сторон поняли, что им рассуждать не о чем, если война опять началась, и, следовательно, спор между Польшею и Русью может решиться оружием, а не словами. Они разъехались. Так и прекратилось дело соглашения.

На юге также открылись неприязненные действия. Так, на Украине готовилось большое царское войско под начальством боярина Василия Борисовича Шереметева, грозившее идти в польские пределы. С своей стороны коронный гетман Станислав Потоцкий вторгся с войском на Подоль, не хотевшую возвратиться к Польше; хлопы зарывали хлеб свой в землю, жгли сено и солому и сами бежали в крепости и запирались с казаками. Польское войско лишено было продовольствия и подвергалось всем неудобствам дурной погоды. Пытались взять Могилев на Днестре — не удалось; нападали на Шароград — также не было удачи. С своей стороны, боярин Василий Борисович Шереметев, вышед'ши из Киева, разбил и в плен взял Андрея Потоцкого с его отрядом. Это было зимою. С наступлением весны поляки готовились идти на завоевание Украины и заключили договор с крымцами. Хан обещал послать султана Нуреддина с восьмидесятью тысячами орды. Выговский деятельно подвигал поляков на Москву. — <<Я желал бы (писал он _к коронному канцлеру Пражмовскому), чтобы наш милостивый паи король показал свою готовность к войне созванием посполитого рушения; как начнет расти трава, мы двинемся на неприятеля и, без сомнения, с Божьей помощью, при пособии татарских войск, мы поразим надломленные козац-кие силы; Москва потерпит еще раз поражение, подобное Конотопскому, и будет просить мира>>. Между тем поляки пытались склонить на свою сторону молодого гетмана, и это было возложено на того же Казимира. Беневского, который успел составить гадячский договор. Беневский писал к Юрию и старался расшевелить в нем Злобу против Москвы за смерть зятя его Даиила; по словам Беневского, его страшно замучили: терзали кнутом, отрезали пальцы, буравили уши, вынули глаза и залили серебром. «Если б (писал Беневский), мой большой и любезный приятель, родитель вашей милости, воскрес и увидел это, — не только взялся бы за оружие, но бросился бы в огонь. Не Польши бойся, а Москвы, пане гетмане; она скоро захочет доходов с Малой Руси и будет поступать с вами, как с другими». С другой стороны, он его предостерегал, что Польша уже не так слаба, как прежде и, освободившись от шведской войны, может обратить на Украину свои все силы. Юрий хотя уже и. был недоволен Москвою, но не поддался козням Беневского и в феврале отвечал ему: «Трактуйте, господа, с его величеством царем, а не с нами; ибо мы всецело остаемся преданными, верными подданными его царского величества, нашего милосердого государя. Что его царское величество с вами панами постановит, тем мы и будем довольны, и не станем думать о переменах. Никто не должен полагать и надеяться, чтобы мы замыслили отделиться от ^ царского величества. Пусть Бог покарает того, кто своим- непостоянством и хитростью не- сохранил по своей присяге верности его царскому величеству и наделал бед Украине; уж Бог покарал его и еще покарает. А Хмельницкий, один раз присягнувши его царскому величеству и отдавши ему Украину, не подумает отлагаться». Но в том же письме гетман заявлял и признаки желания независимости: «Хотя я и моложе летами Выговского и не так разумен, как он, не хочу, однако, чтобы мое гетманство было утверждено царскими грамотами или королевскими привилегиями, ибо Войску Запорожскому за обычай. по своему желанию иметь хоть трех геетманов в один день!» Так же точно и в письме своем к Дионисию Балабану, нареченному митрополиту, не расположенному к Москве, Юрий писал: «Раз освободившись из польской неволи и начавши служить его царскому величеству, мы никогда не подумаем изменить и отступать от нашего православного монарха и государя, который — если мы присмотримся получше к делу — больше есть наш природный государь, чем кто-нибудь другой. Поэтому, с упованием на неизреченное милосердие его желаем, чтобы и твое преосвященстао, не доверяя людским вестям, поспешил к осиротелой своей кафедре». Дионисий Балабан упорно: ненавидевший Москву, был очень далек от того, чтоб- склониться на такие убеждения и представления; да непрочна была преданность Москве и самого гетмана и вообще всякого, кто только в Украине думал о политике; казаки готовы были оставаться в связи с Москвою, но в то же время желали как можно шире для своего края автономии, а Москва, напротив, хотела допустить ее как можно менее, и как можно теснее привязать Украину к себе наравне с другими Землями русскими, в разные времена подчиненными ее власти. Тут-то и был корень раздоров на многие лета; и уж, конечно, не слабому Юрию можно было разрешить такие вековые недоумения.

V

Польша грозила Московскому Государству паходом на Украину, московское правительство поручило боярину Василию Борисовичу Шереметеву защищать эту страну вместе с козаками.

Шереметев собрал совет на раду под Васильковым на Кодачке. На раде, кроме воевод, данных ему в помощь, были и гетман Юрий Хмельницкий, старшина и полковники. Был здесь молдавский господарь Константин Щербань, доброжелатель Москвы за это время. По известиям польских летописцев и дневников, у Шереметева было тогда 27 000, а козаков одиннадцать полков. Вопрос шел о том, защищаться ли на Украине и ожидать прихода туда поляков, ини же сомим идти в польские владения. Тимофей Цыцура подделывался к надменному и самонадеянному характеру боярина Шереметева и понуждал идти вперед.

Он говорил:

-— С таким войском, с такою силою, как можно ждать и только защищаться! У тебя, боярин, во всем порядок: жалованье раздается исправно; ратные люди вооружены, :и казны и запасов достаток; служилые твои никому не в тягость, не бесчинствуют, как поляки, не причиняют слез бедным жителям, а царским жалованьем довольны; наряд -у тебя большой, подвижной, легкий; пушшки искусно приправлены на своих местах; зелья и свинцу много, ружьев разного рода без числа, топоры, заступы, лукошки, телеги, гвозди, всякая снасть в порядке, вьючных лошадей много, да все хорошие, неистомлеиные, — играют, когда пасутся. Сколько у т^ебя в войске боевого запасу, а в Киеве еще более сберегается. А у ляхов что? Они отважны только с тем, кто их боится; а кто сам смело в глаза смотрит им, для тех они не страшны. Мы, козаки, у них Украину отин-ли; московское войско Литвою завладело; ^швед 'Прусы у них- завоевал; только и осталия у них, что свой польский угол, да и тот они потеряют, как только услышат о нашей силе; у н^ ведь безурядица: шляхта разорена, и жалиеры ропщут, что им жалованья не платится; поспольство от больших налогов с голоду умирает; теперь-то самое- время их доконать. Где у короля такая сила, чтобы против нашей устояла! Мы не только что в Польше побываем, а всю Польщу завоюем, и самого короля с королевою в полон возьмем, лишь бы только нас, казаков, не обделили добычей, если будем служить верно и достойно. Я же за себя уступаю все золото и серебро вам, пусть только позволят мне взять, что понравится из дворца королевского!

Шереметеву была очень по нраву такая льстивая речь. Но тут подал голос против Цыцуры князь Григорий Козловский, который с своей ратью стоял под Уманью, присмотрелся к украинским казакам, понимал дух их, и с осторожностью, в обличение Цыцуры, говорил так:

— А мой совет, так лучше нам не идти в Польшу, а стоять за Украину и укрепить города гарнизонами. Довольно будет с нас и Украины потрудиться. Мне кажется, войско наше совсем не так ирекрасно, как описывает пан полковник Цьщу-ра, а главное — верность казацкая не так крепка и тверда; она вертится в разные стороны. К какому государю не обращались казаки? Кому не поддавались, и кому не изменяли! Турку кланялись, татары ими недовольны, Ракочи через их измену в Польше потерпел, да и шведу не очень-то корыстно отозвалась дружба с ними. И наш великий государь, е. ц. в., узнал уже, что значит их гибкая верность. Поэтому нужно нам не в Польшу идти, а оставаться на Украине. Когда придут сюда поляки с татарами, легче будет нам обороняться в крае, где много городов, замков гарнизонов, чем в чистом поле в чужой земле. Если мы их заведем сюда, у нас будут запасы, а их мы запрем, как в осаде, посреди неприязненных им городов, и поразим голодом и недостатком. Они сами будут хотеть сражаться и дойдут до того, что с отчаяния начнут приступать к городам; тут-то мы свежими и здоровыми нашими силами потопчем примученных и надорванных. А то, когда мы пойдем в их землю, как бы они нас, истомленных далеким путем, где-нибудь не осадили! Мы не знаем силы и числа польского войска. Как можно так смело думать, что оно и мало и негодно. А если нет?! А что, если наши силы будут слабее ихних? Тогда ведь нам беда. Поляки не спускают бегущему неприятелю. В военном деле малая ошибка большую беду делает, словно пожар — от малой искры загорается да расходится так, что никакие человеческие силы погасить не- могут.

Но Шереметеву не понравились эти рассуждения, и потому другие военачальники начали поддерживать Цьщуру. Князь Щербатов говорил потом главному боярину и доказывал возможность вести войну и идти с войском в глубину Польши. Шереметеву понравились слова Щербатова, и еще более стала противна речь Козловского. Он не стерпел, чтоб не сказать последнему грубости, по своему обычаю.

— Такие неразумные речи умаляют достоинство е. ц. в. Как хочешь думай, да не говори: через то власть подрывается. Мы идем в Краков и завоюем Польшу. .

— Тебе, боярин, лучше знать, — сказал Козловский, — чем мне; не стану спорить и послушаю; стану на том месте, где ты мне укажешь: готов защищать его или мертвым лежать на нем.

Говорил ли что-нибудь тогда Юрий Хмельницкий — неизвестно. После рады на Кодачке он ушел в Корсунь, и оттуда отправил в Москву посланцев, двух корсунскиХ сотников, с грамотою, где извещал о раде, которая положила идти в Польшу, и просил прислать, вместо Шереметева, другого воеводу на Украину для обороны ее от татарских набегов в то время, когда Шереметев с московскою ратью и с казаками отправится в поход. В ознаменование верности гетмана посланцы его повезли схваченного Богушенка, который был послан Выгов-ским, бывшим уже в звании киевского воеводы, в Крым. У него отобрали несколько писем к Выговскому от хана и от разных мурз; из этих писем видно было, что Выговский вел тогда деятельное сношение с Крымом и подвигал крымского хана с ордами на Москву. Вместе с тем Хмельницкий просил освободить Ивана Нечая, взятого в Быхове и отправленного в Москву; он просил этого ради внимания к жене его, сестре своей. — «Сестра моя проливает слезы кровавые, — писал гетман, — и на меня нарекает и докучает мне, чтоб я бил челом вашему царскому величеству». Это была не первая просьба о Нечае. — «Многажды (говорит Юрий в том же письме) писал я вашему величеству об Иване Нечае, но никогда не могу счастливым быть, чтоб получить желаемое. Чаю, пи-санье мое до рук вашего царского величества не доходило». Эта последняя просьба молодого гетмана не была уважена. Московское правительство указывало на вины зятя Хмельницкого: как он именовал себя польским подданным и посылал в разные места прелестные письма, и был взят в Быхове с оружием. — «Его нельзя отпустить в Войско Запорожское — было сказано в ответе — потому что учнет желать добра польскому королю, а польский король ведет войну с его царским величеством-». Это семейное обстоятельство способствовало недоброжелательству Хмельницкого к Москве. Сестра побуждала его мстить за ее мужа. Полковники и знатные казаки роптали на переяславский договор, жаловались, что Москва хитро забирает в руки Бойко Запорожское, насилует права и вольности казаков, и побуждали Хмельницкого думать, как

бы сбросить с себя «московское ярмо». Боярин Василий Шереметев раздражал гетмана своею невнимательностью и презрением, а полковники указывали на это гетману и возбуждали в нем досаду. Тогдашний митрополит Дионисий Балабан, недоброжелатель Москвы, действовал против нее на свою паству духовным оружием; вмешательство московских властей в дело избрания митрополита тогда, казалось, угрожало малороссийскому духовенству потерею их прав, порабощением Церкви светской власти царя. Балабан, как и вообще тогдащ-. ние образованные малорусы шляхетского рода, несмотря на свое православие, склонился на польскую сторону, когда приходилось выбирать между Польшею и Москвою. Был у него некто Бузский, проповедник, которого он употреблял в сношениях с королем. Этот Бузский, приехав от короля в Украину, поселился в Чигирине и настраивал Хмельницкого на сторону короля, расточал ему ласки королевские и обещания милостей и наград.

Шереметев, раздражая против себя козацкую старшину, навлек нерасположение к себе лично и малорусского духовенства чрезвычайною надменностью и высокомерием. Говорят, делая смотр на Лыбеди, он учредил обед и пригласил к нему настоятелей киевских монастырей. За обедом, после нескольких стоп крепкого меду, выпитого в сопровождении -грома пушечных и ружейных выстрелов, Шереметев начал превозносить свое войско и сказал: «Отцы честные, слышите: вот этими войсками, врученными мне от государя моего, я • обращу в пепел всю Польшу и самого короля представлю дударю- моему в серебряных цепях». На эту похвалку заметил ректор братских школ: — «Надобно Богу . молиться, а не на множество вой уповать». Тогда боярин сказал: - «При моих военных силах можно с неприятелем управиться и без помощи Божией!» С ужасом услышали малорусы такой отзыв и сочли его великим богохульством, и это разнеслось между духовными и светскими, и вооружало умы против «москалей» вообще1.

' 1 Это известие находите я у Величка. Польские современные историки

передают этот рассказ еще в более резком виде. В «Истории Яна Казимира», неизвестного автора, говорится, будто Шереметев,. обращщь к иконе Спасителя, воскликнул: — Не буду тебя считать Богом Спасителем, если ты мне не дашь в руки польского короля, чтоб я мог отдать великому государЮ. — Кодца окружавшие заметили ему, чтоб он- не богохульствовал, Шереметев разгневался на них, а потом смеялся, <Окак будто что-нибудь доброе сделал». Сопоставив малорусское и польское .известие, окажется вероятным, что Шереметев чем-нибудь подал повод к составлению. о нем таких толков. (См. Hist. panow. Jana- Kaz., II, 86).

Все, что происходило в Украине, все это передано было польским военачальникам одним ловким шляхтичем. Коронный гетман не раз посылал в Украину лазутчиков, и они ворочались без успеха, но этот шляхтич отличился за всех. Он умел хорошо говорить по-украински и легко сошелся с русскими. Сперва он попробовал прикинуться «москалем», но это не удалось. — <<Москали — толкует современник — по своему варварству не допускали к себе в большую дружбу иноземцев, даже и украинцев». Удобнее он затесался между казаков, оделся бедно по-мужицки, выдавал себя за дейнека, пьянствовал, обращался с мужичьею грубостью и неловкостью, проклинал ляхов, славил козаков, пел казацкие песни, и казаки приняли его за своего брата. В продолжение нескольких дней он с своим балагурством, с своим знанием казацких обычаев дошел до того, что запанибратился с начальниками, пил с ними мед и пиво, и выв^ал; насколько нужно было, положение московских людей и казаков; узнал наверное и то, что козаки в данное время не терпят «москалей», и поляки могут воспользоваться этою неприязнью. Сделав свое дело, он исчез из казацкого лагеря, и может быть только тогда догадались казаки, кто был этот гость. Он-то принес польским военачальникам верные сведения о совете воевод, о их замыслах вдти на Польшу, о числе войска, о недовольстве Хмельницкого на Москву и на Шереметева, о неприязни между великорусскими служилыми и украинцами и, наконец, о медных копейках, которыми .платили тогда жалованье и московским ратным людям, и казакам. Надобно заметить, что даже безропотно покорных своих старых подданных Москва выводила тогда из терпения принуждением брать медную монету за серебряную, а украинцев тем более.

Польское войско было тогда под начальством коронного гетмана Станислава Потоцкого и польного гетмана Любо-мирского, прославившего себя в шведскую войну. Одна часть с коронным гетманом стояла близ Тарнополя, другая с Любомирским находилась еще в Пруссии. Но когда пришло известие, что дело с Москвою опять клонится к войне,

. Любомирекий прибыл к королю, перед ним и перед сенаторами требовал уплаты жалованья, и в трогательных выражениях описывал труды и нужды войска. • Король и сенаторы положили написать к сборщикам налогов приказание — поторопиться сбором недоимок на жалованье войску; само правительство, однако, сознавало тогда же, что это средство ненадежно. После продолжительных войн средства народа умалились, и нельзя было надеяться на

скорую уплату; притом самые сборщики в то время не отличались бескорыстием и часто не пропускали случая погреть руки на счет общественного интереса. Старались успокоить жолиеров и заставить их продолжать службу, не разбойничая и не буйствуя; но удержать жолиеров одними надеждами было трудно; тогда поддержали войско паны частными пожертвованиями. Сам Любомирский, в числе других, заплатил солдатам значительную часть из собственных доходов. Любомирский повел свое войско на соединение с войсками Потоцкого на Волынь, и тамошние владельцы, зная, что это войско идет для укрощения козаков, следовательно, для безопасности прилежащего козакам края, дали войску квартиры и безденежно снабжали его обильными запасами.

Все польское войско состояло тогда из двенадцати полков пехоты и более десяти конных полков, снаряженных на счет панов и находившихся под командою снарядителей; да . сверх того было два конные полка немецких и артиллерия из двенадцати орудий, под начальством динабургского старосты Вульфа. Кроме всей этой силы в войске было большое число служек, годных к бою и превосходивших число самых жолнеров.

Но силы Польши против Руси не ограничивались собственным войском. На стороне ее была еще крымская орда, которую тогда привлекал более всех Выговский, находясь в звании киевского воеводы. Уже давно крымский хан сердился на Польшу за то, что она медлила и не действовала решительно против козаков и Москвы. В письмах, писанных к Выговскому ханом и разными сановниками его, выражались о поляках в таком смысле: — «Уже нам слов недостает: несколько лет через частые писанья и разных посланцев сообщали мы вам, чтобы вы как можно скорее соединили войска свои с нашими войсками и наступали на неприятеля. Вы же в письмах своих постоянно говорите о великих усилиях своих, а на самом деле ничего не делаете. Наши войска несколько месяцев в сборе ожидают в Белгороде от вас известия, и стоят без дела. Еще не слыхано, чтобы орда столько времени напрасно стояла; з има прошла, уже и весна минула, лето пройдет, наступит осень, пора| дождливая». Когда, наконец, собрались поляки и дали знать в Крым о своем походе, шестьдесят тысяч крымск^' и ногайских орд с прибавкою янычар выступили в Украину. Августа 26 Потоцкий двинулся с своим войском из-под Тарнополя на Подоле и дошел до Ожеховцев.

Когда таким образом поляки собирались громить Украину, Шереметев выступил из Киева по 'направлению на Волынь, и думал войти в Польшу прежде, чем поляки узнают о его движении. Хмельницкий шел за ним другою дорогою шляхом Гончарихою. Когда московское войско дошло до Могилы Перепетихи, Хмельницкий прибыл к боярину. Шереметев принял его, как прежде принимал, сухо и неуважительно, показывая вид, что он мало нуждается в его помощи. По известию летописи Величка, когда Юрий ушел из московского лагеря, ему передали, что Шереметев, проводив его, при многих сказал, указывая на гетмана: «Этому гетманишке приличнее бы еще гусей пасти, чем гетмановать».- Так, при поджигательстве недоброжелательных к Москве старшин Шереметев этою выходкою не только охладил Хмельницкого к усердию, но еще сам содействовал к готовности отпасть от Москвы, когда придет случай. • _

Московское войско прошло местечко Хвастов и двинулось на Котельню. Хмельницкий все продолжал идти боковым путем — шляхом Гончарихою. Когда московские люди доходили до Котельни, отправленный на подъезд из польского войска Кречинский схватил нескольких козаков и привел в польский лагерь. Они рассказывали, что Шереметев идет с войском в 80000; и думает он с Цыцурою, что Потоцкий все еще стоит под Тарнополем, и что у Потоцкого всего на все каких-нибудь тысяч шесть, а о пане Лю-бомирском все думают, что он далеко где-то за Вислой. Такое неведение неприятеля о польских силах было очень приятно полякам. Куда же направляются москали? — спрашивали поляки козаков. Те отвечали, что на Чудново. 9-го сентября военачальники составили военный совет, и на этом совете порешено было немедленно идти на встречу неприятелю. Войска двинулись по шляху Гончарихе, по которой шел с козаками Хмельницкий. Правою стороною командовал Потоцкий, левою Любомирский, артиллерия занимала середину; по сторонам их шли татары. Они дошли до Гончарского поля. Московское войско тем временем доходило до Любара, первого волынского города на границе козацкой Украины. — «Когда, — говорит современный дневник, — польские войска проминули место, означаемое тою приметою, что там прежде стояла корчма в поле, оба - предводителя поехали вместе и въехали на высокую могилу (насыпь). Оттуда они увидали вдали людей, которые дви-

гались между кустарником близь Любара. Гетманы послали подъезд вперед проведать, что это такое. Отправленный подъезд воротился скоро и донес, что это неприятельское войско. Тогда Потоцкий послал известить Нуреддина и приглашал его поатать передовой отряд против московской рати, а сам выслал против неприятеля два драгунских полка, два полка Выговского и польского коронного писаря. Несколько полков, кроме того, отправилось еще и охотою. Те, которым принадлежали эти полки, были тогда с ними. Выговскому пришлось идти против русских. Он вступил в битву с передовыми из московского войска. Московские люди сначала было погнали татар, а потом отступили от польского войска. Поляки поймали какого-то раненого московского начального человека и нашли у него план расположения войска. Это очень помогло полякам. Они узнали, что московские люди стали обозом и окапываются.

15-го сентября собрали военный совет. Смелые говорили: Не давать врагу отдыха, чтобы он не устроился; наступать на него немедленно. — Осторожные возражали: Еще к нам* не подоспели орудия, и пехота не пришла и не устроилась. Лучше мы их осадим и будем их медленно томить.

— Нет, — сказал Потоцкий, — от медленности у нас охладеет мужество, а у врагов прибудет. Татары подумают, что мы трусим. .

Решено было действовать быстро, наступать на неприятеля, не давать ему покоя и мучить частыми приступами. Войско подвинулось к московскому обозу. 16-го сентября московские люди и козаки вышли из табора, сошлись с правою стороною польского войска, но когда бросились на них польские копейщики, то подались назад. Татары ударили на них. сбоку, из леса. Московские люди отступит в свой обоз. Поляки подъезжали к их окопам и кричали: —. Русы негодные! выходите, расправимся в открытом поле. — Но московские люди не выходили, а отстреливались из око,. дов. Поляки палили из пушек в московский табор и с удд-врльсгвием .глядели, . как доставалось бояриким шатрам,. которые издали виднелись своею пестротой. Более всех от^ лича.лся у пих и был героем этого дня корон^ный хорунжщ Ян Собеский, . будущий. герой — король Польши. — «Од доказал, — говорит современное описание, — что не дароь§ он правнук великого Жолкевского». Вечером бой л-рекри* тился. Современное известие (вероятно, неверное) говорит,-будто московских людей убито до' 1500, козаков 200, . а поляков только 60, преимущественно из полка Собеского; Пленные и перебежчики из польского стана рассказа;щ

Шереметеву о силах польских, да и сам он собственными глазами удостоверился, как ложно описывал это войско Цыцура, потешая его боярское чванство. Гораздо приятнее было полякам от вестей, сообщенных казаками, перебегавшими в польский обоз. Они извещали, что вообще казаки не терпят «москвитян», и очень многие готовы с радостью перейти к полякам, лишь бы те им простили, что они связались С <<МОСКалЯМИ>> •••

Предводители поручили написать увещание к казакам Стефану Немиричу, брату убитого Юрия, пану православной веры.

«Вы знаете, казаки, — писал Немирич, — кто я таков; с древних времен дом Немиричей соединен с русским народом и кровью и происхождением. Мы — дети Украины. Я брат Юрия Немирича, столь преданного казакам, вашего товарища. Я не хочу для- вас быть хуже моего брата. Если вы, казаки, будете держаться москалей, то вас будут убивать, брать в плен и опустошать дома ваши. Неужели за каких-нибудь изменников-негодяев такое множество козац-кого народа будет терять своих детей, которые принуждены стоять за москалей. Удивляюсь, что вы подружились с москалями; вам из этого везде только вред, а не выгода. Сравните милости московского государя с благодеяниями польского короля; москали дают вам вместо золота и серебра медные деньги; всех вас разоряет и истощает Москва; запрягают вас в рабское ярмо; а всемилостивый король отеческою рукою дает вам свободу, сожалеет о бедствиях, в которые вы впали ■ и которые вам грозят впереди; король посылает вам прощение за нынешние и прошлые ваши прегрешения. Сами видите, что войско наше сильно; пример Хованского показывает вам, что оружие польское торжествует не столько числом войска и храбростью, сколько Бо-жией милостью. Истощенная междоусобиями и пораженная чужими врагами, Польша была при последнем издыхании; уже ее по частям детали соседи: москаль, швед, брандер-бургец, молдаванин, угр, — но божеское провидение воздвигло своими руками добрых граждан. Побойтесь гаева Божия. Отступитесь от москалей, не слушайте льстивых убеждений Шереметева, передайтесь на сторону нашу, к оббственному нашему и вашему войску, и напишите к Хмельницкому, чтоб и он также думал о своем собственном спасении, а не о москалях».

Это письмо прочтено было в лагере московском козакам Цыцуры. Козаки, говорит современник, и готовы были перейти к полякам — и по тогдашнему нерасположению к

Москве, и по всегдашней привычке изменять — но никто первый не решался идти и показать пример. Цыцура еще тогда не считал московского дела потерянным. С своей стороны, Шереметев прибегал к подобным же средствам, и написал к султану Нуреддину письмо. Он писал: Его царское величество пожалует тебе втрое больше подарков, если только теперь ты отступишь от польского короля с татарами. Нуреддин не хотел и слушать об этом и величался перед поляками своею дружбою к ним. Он отдал письмо Шереметева Любомирскому, а тот поблагодарил за него деньгами.

" Несколько дней не происходило ничего важного, кроме незначительных «герцов>>, и еще раз отличился на них Ян Собеский. Чуть было не схватили его московские люди, увидевши на нем золотистый терлик, и закричали: честной человек, честной человек (т. е. знатный)! Но он ушел от , них счастливо. Перед тем пронеслась весть, что Шереметев хочет отступить. Шереметев как будто хотел показать полякам противное: ночью московские люди сделали вылазку из своих окопов и хотели было неожиданно напасть на польский стан. Перебежчики были у них вожаками; но поляки в пору узнали об этом, ударили тревогу — и московские люди отступили.

Тут окончательный опыт научил Шереметева, что Козловский один говорил правду, когда все прочие из подобострастия к главному воеводе потакали Цьщуре. Шереметев теперь озлобился на Цыцуру и раздражил его против себя. Говорят, что, услышав от Шереметева несколько неприятных выражений и видя, что боярин не благоволит к нему, Цыцура тотчас же задумал перейти к полякам, но Шереметев, догадавшись о намерении казацкого полковника, обласкал - козаков и объявил им награды в Киеве, если они благополучно убегут от поляков. Единственная надежда была на Хмельницкого, и Шереметев с другими воеводами помышляли отступить, чтобы перебраться на шлях Гончариху, где шел Хмельницкий. 24-го сентября решено было отступать. Воеводы убрали свои палатки, свернули знамена, устроили свое войско. Но прежде, чем войско сдвинулось с места, выслали рат,._,. ных людей с топорами и бердышами рубить деревья, рас-к апывать пни и каменья.

Только что предводители решили отступать, поляки уже знали об их решении от перебежчиков и положили напасть на них во время отступления, когда они будут переходить через заросли и переправы.

t; На другой день неприязненные войска не начинали сражения, и только между охотниками происходили герцы. Польское войско было наготове, и предводители велели дожидаться. знака, когда можно двинуться, а сами, ожидали, когда тронется с места их неприятель. Сообразив, что неприятелъ пойдет по неудобной дороге, польские гетманы расположили войско свое так, чтоб можно было нападать на отступающих и спереди, и сзади, и с боков. Коронный гетман с своею половиною должен был пересечь путь московскому войску - и не давать ему далее хода, а Любомирекий должен был напирать и преследовать позади. Каждая половина войска разделялась, в свою очередь, на две части, так что одна часть из каждой половины должна была охватывать -бок неприятелъского обоза; сверх того, из обеих половин отобрана была еще пятая часть в резерв; она должна бъта, по требованию, поспевать на помощь какой-нибудь из четырех, которые будут в деле,- и доставлять свежих воинов на место убитых. «Тогда, — по замечанию_ современника Зеленевиц-кого, — предводители, следуя обычаю древних римских полководцев, говорили жолиерам возбудительную речь такого содержания:

«Нам теперь следует решить — кому владеть Украиною. Московский государь без всякого права овладел этим краем польской Речи Посполитой, и через это вы остаетесь и бедны, и нищи, и отечество не в силах вознаградить вас. Мы с охотою дали вам трехмесячное жалованье, в виде подарка, из собственных сумм; это ничто в сравнении с тем, чем должно вознаградить вас Польское королевство. Возвратим ему эту богатую и изобильную страну — Украину. Тогда мы приложим все старание, чтобы вам были выплачены следуемые суммы. Но тут дело идет не об одних наших выгодах. Как сыны истинной католической Церкви, вы сражаетесь, ревнуя о вере, которая должна быть вам драгоценнее самой жизни. Видите скорбь истинного правоверия; греческая схизма торжествует; осквернены священные пороги храмов; алтари разорены; святые дары — о, ужас-! — потоптаны святотатственными ногами, храмы отданы для совершения в них суеверных обрядов врагам ис-' тинной- Церкви Христовой. Подвизайтесь за веру и свободу, поражайте святохулителей и стяжайте себе вечную славу в _ отдаленном потомстве».

Жалиеры отвечали восклицаниями, уверяли в .готовности храбро сражаться за католическую веру и выгоды польского государства. .

В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое московское войско двинулось; оно иоставлено было пешими колоннами рядов в - восемь внутри четвероугольника из возов; но, пройдя немного, увидели, что в восемь рядов идти неудобно, и перестроились в шестнадцать рядов. Устройство подвижного обоза, довольно сложное, было сделано с такою быстротою, что поляки изумлялись.

Московские люди думали, что поляки узнают об их отступлении спустя несколько часов, и не воображали, что поляки давно следят их каждый шаг. И не успели московские люди пройти на выстрел из лука, как поляки были перед ними и за ними. Поляки двинулись по ближайшему направлению прямо через лес и перерезали им путь. Сначала путь шел через лесные заросли; и тем и другим негде было развернуться. Но когда русские потом вышли на просторное место, тут пол яки ударили на них со всех сторон. Польские копейщики кидались на обоз. Ратные люди государевы, сидя и стоя на возах, недвижимо держали свои длинные копья, и польские всадники натыкались на них. Польские пушки каждую минуту посылали в обоз ядра, пули и гранаты; царские пушкари без торопливости отвечали им из своих. Весь обоз шел тихо и спокойно, преодолевая большие трудности, через топи и яры. Хладнокровие московских людей изумляло поляков. Никто из обоза не отвечал на ругательные вызовы и похвалки. Среди грома орудий не раздавались человеческие голоса, кроме неволь-нога стона раненых. Козаки усердно помогали московским людям, и не только отражали неприятельские налеты, но даже вырывали из рядов и утаскивали к себе пленных и обращали в пол^ких удальцов.

«В этом шествии московский обоз (говорит польский очевидец) походил на огнедышащую гору, извергающую -пламя и дым, и поляки уподоблялись еврейским отрокам в вавилонской пещи, ибо ангел Господень невидимо осенял нас тогда».

П^ще полудня велено было польскому войску остановиться на отдых; между тем приказали придвинуть к мос-ковакому обозу все орудия, сколько их было у поляков. Царскому о^иу приходалось скоро всходить на гору: было опасное ^осто; тут-то удобно б^ыло полякам разорвать чет-' вероугольник, а было для них неизбежно разорвать его, и этого-то добивались поляки до сих пор напрасно. Вперед была отправлена засада под начальством Немирича. Любо-мирский заметид, что в своих налетах на неприятельский обоз польские удальцы более кричали, чем делали, и отда-

вал предпочтение хладнокровию врагов. Он сам выехал перед ряды жолнеров и говорил им: «Болтовня и бестолковый крик не разломают неприятельского обоза; нужнее неустрашимый дух и твердые руки, владеющие оружием. Москаль убегает от нас не по-заячьи, а по-волчьи, оскаливши зубы: видите, каким крепким оплотом он оградил: свое бегство. Держитесь согласно хоругви, не выскакивайте без толку из строя, и дружно все сложите вместе руки и груди, сломите неприятельскую ограду в ее середине, — вы добудете победу».

Московские люди продолжали идти по-прежнему хладнокровно, спокойно, и дошли, наконец, до опасного места, где нужно было спускаться в яр и всходить на ropy. Тогда польские предводители замыслили правое крыло своего войска переправить через яр в другом месте, и зайти московскому обозу вперед; но им надобно было переправляться через топкий яр; от этого московские люди успели уже взвести две части своего обоза на ropy, прежде чем поляки могли-их не допустить до этого. Немирич завязал битву на горе, но должен был отступить и пропустить неприятеля, получив сам рану. Зато польское войско с боков и с тыла наперло на оставшихся внизу московских людей; усилилась пушечная пальба; польские пушки подошли сколько возможно ближе. Московские люди отбивались по-прежнему, с спокойствием пробивали себе путь на гору. Русские потеряли, по одному известию, семь2^{, по другому3 восемь пушек, да восемьсот возов с 3anaca:r.rn. Поляки нашли в них себе продовольствие, и очень обрадовались утомленные пе-' хотинцы, которые терпели недостаток. Битва прекратилась веч ером. Полил сильный до^ждь. Поляки считали за собою победу, несмотря на то, что потеряли много убитыми. Татары не участвовали вовсе _в битве, и их стали даже подозревать в том, что они приняли -от московских людей подкуп. Другие толковали, что татары оттого не ходили в битву, что вообще им несносно слышать гром огнестрельного оружия. , .}

Следующая ночь была темная. Дождь лил как из ведра. Оба враждебные войска столп в прязи, без крова.

QJC.He лошади оставались без корма. Поляки не могли до'-стать ни дров, ни огая; только пехота, огибавшая неприятельские обозы; была счастливее, отняв^ возы. Гетманы провели ночь вместе, в одной карете. .

Когда взошло солнце, поляки увидали, что московских людей уже не было, и удивились их терпению и неутомим мости. — «Не побоялись, говорит современник, ни темноты, ни дурной дороги; не мучило их ни беспокойство, ни труды и тревоги прошлых дней».

Русские шли ночью и на рассвете приближались к местечку Чуднову на реке Тетереве. Узнавши, что Хмельницкий недалеко, Шереметев спешил сойтись с ним: от этого зависело единственное спасение. Как ни были изнурены поляки трудами прошлого дня, но гетманы решились, во что бы то ни стало, не давать неприятелю отдыха и приказали немедленно идти за неприятельским обозом, чтобы прежде, чем московские люди дойдут до Чуднова, захватить чуд-новский замок. Поляки двинулись, а между тем, идя по следам, собирали с убитых детей боярских металлические и жемчужные пуговки, и, смеясь, говорили, что «москали» убираются по-бабьи.

Когда Шереметев увидел, что поляки его преследуют', то приказал сжечь местечко Чудново, ибо сам не надеялся удержать его и боялся, чтобы враги не нашли в нем опоры. — Сам Бог навел на него такую ошибку — говорили после поляки.