Помоги проекту - поделись книгой:
– Но что может делать гардеробщик в самом разгаре лета?
– Хороший вопрос! Мы тоже думали, что летом для Бориса не будет работы. Однако Миша сказал, что гардеробщик – это не совсем даже гардеробщик, а скорее швейцар, понимаешь?
– Вероятно, он, швейцар и гардеробщик в одном лице, должен заниматься гардеробом, встречать и провожать гостей?
– Вот ты сама и ответила на все вопросы. Борис обладал представительной внешностью, у него было весьма интеллигентное лицо.
– Адам, я же помню его. Правда, никогда не замечала, что он прихрамывает.
– Он старался скрывать это. Хотя, на мой взгляд, это ему даже шло, придавало ему некий шарм.
– Глупости! Не может хромота придавать шарм. Но не в этом дело. Ты говоришь, что он исчез шестнадцатого июня. Адам, но и Вера Нечаева, женщина, которую нам поручили разыскать, тоже перестала отвечать на звонки именно в этот день!
– Что ж… Я рад за него. Значит, он познакомился с этой женщиной, и они вместе куда-то укатили… Чтобы начать новую жизнь. А почему бы и нет?
– А тебе не кажется странным это совпадение?
– Кажется, но это же факт. И что?
– А то, что мне просто необходимо встретиться с соседкой вашего Трубникова, той самой, которая присматривала за его детьми. Я уверена, что она расскажет мне гораздо больше, чем ты. Может, в жизни Бориса произошли какие-то изменения, может, она видела эту Веру Нечаеву?
– Я попробую раздобыть его адрес. А уж его соседку ты вычисли сама. Не думаю, что кто-нибудь из наших ее знает. Даже Агишин. Ну, что, Глашенька, твой коктейль готов!
И Адам поставил перед озадаченной Глафирой бокал с «Маргаритой».
6 Июнь 2008 г.
Все изменилось в ее жизни. Все! И она сама изменилась. Теперь она двигалась по квартире на ощупь, постоянно натыкаясь на, казалось бы, знакомые предметы, на мебель. Но самым страшным было – зажигать плиту, готовить или разогревать еду. Вроде бы и спичку она подносила близко к газовой горелке, и ручку поворачивала лишь слегка, чтобы пламя было не очень большим, но все равно часто обжигала пальцы.
Ходила полуголодная, с постоянным ощущением страха. Она стала бояться всего: оставаться одной дома, шорохов за стеной или шагов в подъезде, запаха газа, насморка (потому что из-за него она не сможет почувствовать этот запах), звонков – телефонных и в дверь. Страшно было просто жить.
А еще от нее ушел муж. Когда узнал, что она слепнет, просто взял и ушел. Сказал, что хочет пожить с престарелой матерью, но знакомые доложили – у него другая женщина.
И единственным человеком, которого она ждала и чьему приходу радовалась, была ее подруга, Соня Ненарокова.
– Ты еще молодая, ты должна поправить свое зрение. Я все узнала, можно сделать операцию, и ты снова будешь видеть! А про Сашку своего забудь – он полное ничтожество. Я ему время от времени напоминаю об этом.
– Как? Как ты напоминаешь ему? – Валентина представила себе, как Соня звонит в квартиру, где теперь живет Саша с другой женщиной, и напоминает ему, что он полное ничтожество. Картинка получалась гротескной, напоминающей отрывок дурного сна.
– Просто звоню ему с разных телефонов, благо подруг и знакомых у меня много, а потому он не знает, что это именно я, и говорю ему в самое ухо, что он – урод, ничтожество, бросил слепнущую жену, оставил ее на произвол судьбы и что его ждет страшная расплата. Он всегда был эгоистом, твой Сашка. Мерзавец! Знаешь, иногда мне хочется встретиться с ним и плеснуть ему в глаза кислотой. И посмотреть, как он будет корчиться… Как он ослепнет!
– Не надо, Соня. – Валентина нащупала ее руку и крепко сжала. – Это нехорошее чувство, и желание тоже скверное. Опасное. Даже в мыслях не надо этого делать. И вообще, мне же никто кислотой в глаза не плескал… Просто у меня судьба такая.
– А я считаю, что это у тебя от нервов.
– Не говори глупости, пожалуйста. Мало ли людей нервничают?
– Он всегда изменял тебе, и ты это отлично знала. Знала и не разводилась с ним.
– Теперь разведусь. Недолго уже осталось. Три дня, и все.
Сказав это, она почувствовала, как глаза ее, почти мертвые, как ей теперь казалось, наполняются слезами. Развод! Она всегда боялась развода. Всегда боялась остаться одна. Словно чувствовала, что одиночество грозит ей неминуемой смертью. А как же иначе? Разве сможет она выжить в этом сложном мире без глаз? Вместе со зрением она потеряла не только мужа, но и профессию, возможность содержать себя. Пособие… Это смешные деньги, на которые невозможно существовать.
И, словно прочитав ее невеселые мысли, Соня сказала:
– А деньги я тебе найду. Я уже в два фонда обратилась. У многих известных и богатых людей была, обещали помочь.
Валентина чувствовала, что Соня лжет. Но она делает это, чтобы успокоить ее, чтобы ее жизнь наполнилась хотя бы какой-то долей надежды.
«Я живу в темноте, – думала она. – В кромешной темноте, и выхода из этой темноты нет и не будет». И никто не даст ей, молодой еще женщине, денег на операцию. Сумасшедших нет. Все считают деньги. У всех, кто имеет деньги, есть свои близкие и друзья, которым нужно помогать. И так уж сложилась жизнь, что ее всегда окружали люди практически бедные – учителя-коллеги, почти нищие подруги…
– Главное в твоем положении – не раскисать! Если раскиснешь – все, тебе конец, – произнесла Соня, и Валентина услышала, как дрожит ее голос.
– А мне и так уже конец. И зачем ты со мной возишься? – прошептала она, глотая слезы.
– Ну, ты даешь, подруга! А как же я? Разве я тебя брошу? Да если бы у меня не было семьи, я бы с тобой жила, помогала бы. Но у меня, сама знаешь, муж, дети. Уф, не знаю, как все сложится… Может, и позвонит кто-то, к кому я обращалась.
Валентина почувствовала какое-то движение в воздухе, до нее донесся аромат куриного бульона, и она поняла, что Соня поставила перед ней тарелку с супом.
– Вот, бери хлеб и ешь. Тебе надо хорошо питаться, чтобы подготовиться к операции.
– Соня, прекрати сейчас же! Какая операция?! О чем ты? Зачем ты обманываешь меня?
– Просто я верю…
Валентина представила себе Соню. Полноватую молодую женщину, блондинку с мелкими кудряшками на круглой голове. В цветной вязаной жилетке и джинсах. Хотя какая уж сейчас жилетка, когда на улице такая жара. Наверное, она надела один из тех сарафанов, которые сшила сама.
– Ты в сарафане? – попыталась она угадать.
– Да. Откуда ты знаешь? – быстро спросила Соня. – Ты что, увидела меня?
– Нет, просто подумала, что в такую жару ты наденешь либо голубой, либо желтый сарафан.
– Желтый, – со вздохом ответила Соня. – Ты почему не ешь?
– Аппетита нет.
– А ты заставь себя. Вот, бери ложку… – Соня вложила ей в руку ложку. – Ешь, говорю тебе! Ну что ты как маленькая?
В дверь позвонили.
– Кто это? – насторожилась Валентина и почувствовала, как в животе образовался ледяной ком. Это страх. Она так и представляла себе страх – это овальный ледяной ком, тающий где-то внутри и обжигающий своим холодом внутренности. И еще – тошнота.
– Сейчас посмотрю. Что ты так напряглась? Да мало ли кто пришел?
– Может, Саша? Может, он забыл что-то?
– Да, да, ты ему все вещички отдай, телевизор, ковер, постельное белье. Серебряные ложки… Все отдай! Я сейчас покажу ему и рубашки и ложки!
Она знала, что Саша забрал не все вещи. Сбегая от ослепшей жены, он так спешил, что оставил половину вещей. А потом звонил и просил, чтобы она отдала ему телевизор, который ей как бы теперь и не нужен, и компьютер.Тело Валентины, обратившейся в слух, напряглось так, что заныли плечи. Кто пришел? Ну почему она ничего не слышит? Саша это или нет? А может, это из жилконторы, пришли пригрозить в очередной раз, что ее выселят из квартиры? Говорят, сейчас имеют право это делать, если человек много должен по квартплате.
До нее доносились обрывки очень тихого разговора. Ну, точно, это из жилконторы, и Соня наверняка делает посетительнице (там работают одни женщины) знаки, чтобы та говорила потише, чтобы Валентина не услышала, не расстроилась. Словно она не понимает, что после всего, что с ней произошло, сюда могут наведываться люди, настроенные исключительно против нее. Кроме самой Сонечки, конечно.
– Хорошо, я сейчас ее позову, – услышала она уже отчетливый и вполне нормальный голос Сони.
Она почувствовала, как Соня подошла к ней. Подруга тяжело дышала, словно только что быстрыми шагами поднялась по лестнице.
– Валентина, там к тебе пришли и хотят, чтобы ты показалась… А еще нужен твой паспорт. Я должна показать этому человеку твой паспорт.
– Соня, – Валентина судорожным движением схватила ее за плечо. – Сонечка, это по поводу квартиры?
– Нет, успокойся.
– Ты снова успокаиваешь меня? Скажи, это из-за квартплаты? Меня хотят выселить? Ну, пожалуйста, ответь мне, скажи правду, я же должна знать!!!
– Говорю же: нет!
– Если это из-за долгов, то я снова прошу тебя о том, о чем уже говорила. – Валентина перешла на шепот. – Вы можете всем семейством переехать ко мне, а свою квартиру сдавать. Я же говорила тебе! Таким образом мы решим сразу все проблемы: у вас появится большая квартира, где вы сможете жить всем семейством, и деньги. И я буду при вас…
– Валя! Прошу тебя, успокойся! Клянусь тебе, что это не из-за долгов. Это совсем другое. Правда, я еще не совсем поняла, кто именно прислал этого человека. Идем, вот твой паспорт, я должна его предъявить. Скоро тебе все объяснят. Ну, идем же, ничего не бойся!
– Надеюсь, никто не отберет у меня квартиру? Не продаст ее?
Даже от этих слов ей стало не по себе, словно в ее замутненном сознании они могли материализоваться и превратиться в парочку потенциальных покупателей, поджидавших ее на пороге.
– Пойдем, и ничего не бойся.
Соня буквально за руку вывела ее из комнаты. И Валентина тотчас почувствовала запах хороших мужских духов.
– Здравствуйте, Валентина, – услышала она совсем близко от себя приятный мужской голос. – Ваша фамилия Ступникова?
– Здравствуйте. – Голос ее от волнения осип. – Да, я Ступникова. А вы кто?
– Я принес вам приглашение на свадьбу одной вашей знакомой. Вот. – И в руках ее оказалась, как она поняла, большая гладкая открытка.
– А паспорт? Паспорт зачем?
– Я должен был удостовериться, что вы – это вы, – ответил человек уклончиво.
– Что за подруга? Как ее зовут?
И вдруг она поняла, что даже это не имеет уже никакого значения, хотя бы потому, что она не сможет прийти на свадьбу. Просто не сможет, и все. Потому что она – слепая. Она никогда не посмеет так отдалиться от дома. Ведь не во дворе же ее дома находится ресторан, где какая-то ее подруга будет праздновать свою свадьбу!
– Но я не смогу… Думаю, моя подруга просто не знает, что я ничего не вижу. Почти не вижу. И ее не увижу.
– Валя, почему ты не спросишь, как зовут твою подругу?
– Соня, ну ты-то должна все понимать! Если она выходит замуж, значит, это какая-то молоденькая учительница, которая совершенно случайно вспомнила обо мне.
– Анна. Ее зовут Анна, – сказала Соня. – Анна Ледникова.
– Ледникова? Сейчас я ее что-то припомнить не могу, но потом обязательно вспомню. Анна Петровна, может? Но у нее фамилия – Штейн. Аня… Соня, прошу тебя, не мучай меня! Я непременно вспомню Аню Ледникову, но смысл-то в этом какой, если я все равно никуда не поеду?
– Я заеду за вами, – услышала она все тот же приятный мужской голос. Она даже представила себе хорошо одетого, интеллигентного вида мужчину в светлом костюме. Почему в светлом? Может, потому, что сейчас лето и в черном костюме ему было бы жарко?
– Вы? Заедете? Вы что – жених?
– Нет, я друг семьи, если можно так сказать. И я доставлю вас на свадьбу в лучшем виде.
– Соня, ты слышишь? Посмотри-ка и его паспорт… Что-то я боюсь! И Анну Ледникову я вспомнить не могу, и вас тоже не знаю, во всяком случае, ваш голос мне не знаком. Вас как зовут?
– Извините, но Валентина сильно нервничает… – попыталась заступиться за подругу Сонечка.
– Не вопрос. Вот мой паспорт.
– Гурьев Дмитрий Петрович, – прочла вслух Соня.
– Гурьев? – эхом отозвалась Валентина. – Впервые слышу!7
– Правильно, Глаша, я тоже не верю в подобные совпадения. Позвони Мирошкину и попроси его просмотреть сводки за прошлый год, выясни фамилии людей, о пропаже которых их близкие заявили шестнадцатого июня и в районе этой даты, ну, ты понимаешь. Может, где-то в Саратове опустилась инопланетная тарелка?
– Лиза, тебе все шуточки? Какая-то ты сегодня несерьезная, – покачала головой Глафира. Она сидела за письменным столом Лизы, в офисе, и разглядывала падавшие за окном снежинки. – Все-таки человек пропал, вдовец, к тому же – инвалид.
– Я помню его. Довольно симпатичный парень. Правда, выглядел он гораздо старше своих лет. Но ты права. Он не мог вот так взять и исчезнуть, даже не предупредив Агишина. Это неестественно, особенно если учесть все то, что ты мне рассказала о том, как Агишин помогал этому гардеробщику. Нет, здесь действительно что-то не так. И дети. Куда делись дети? Один-то человек мог исчезнуть. В конце концов, его могли просто убить…
– Лиза!!!
– …а тут – трое детей, – Лиза словно и не слышала Глафиру. – Не мешало бы выяснить, нет ли детей по фамилии Трубниковы в каком-нибудь интернате или детском доме? Знаешь, у этого гардеробщика просто нервы могли не выдержать, и вот он, сдав детей на попечение государства, покончил с собой. А что?
– Какая же ты жестокая все-таки, Лиза, – упрекнула ее Глафира. – Нет бы предположить что-нибудь не такое страшное…
– Да ты пойми, Глаша, что от моих версий все равно ничего не изменится, но не забывай также, что я практически каждый день сталкиваюсь с убийствами, самоубийствами, человеческими подлостью и слабостью в различных проявлениях. Поэтому лучше уж вообразить самое худшее, чтобы потом, если окажется, что я ошиблась, вздохнуть с облегчением.
– А что мы с Верой Нечаевой будем делать?
– Понятия не имею, – отозвалась беспечным тоном Лиза. – Попытаемся ее поискать. Надо опросить всех общих знакомых Нечаевой, Халина и Наумова. Может, кто-то что-нибудь и скажет. Работать надо, Глашенька, работать!
Выпив чашку кофе, Глафира позвонила следователю прокуратуры Сергею Мирошкину. Так сложилось, что вот уже пять лет они – Сергей и Лиза – зачастую вели параллельные дела и оказывали друг другу всяческую поддержку. Вот и сейчас Глафира знала, что он сделает все от него зависящее, чтобы помочь в поиске Веры Нечаевой.
– Сережа, привет, это Глафира.
Она пересказала ему суть проблемы, и он обещал перезвонить, как только что-нибудь выяснит. Сама же Глафира, чтобы не тратить время зря, отправилась в контору «Железный двор» (внизу таблички под русским названием было красиво выведено английскими буквами «Iron court»), где, по информации сожителя Нечаевой, Халина, еще полгода тому назад Вера мыла полы.
Скромный офис и какая-то пришибленная секретарша в открытом цветастом платье, играющая в компьютерную игру – падающие цветные шарики. Занятие для дебилов.
– Вера Нечаева? Да, была у нас такая уборщица.
Секретарша (ее звали Лена), не в пример многим другим секретаршам, с которыми Глаше приходилось иметь дело, с удовольствием отвлеклась от игры и с воодушевлением приняла участие в разговоре:
– Я слышала, что она пропала. Исчезла. Но сейчас исчезает такое количество людей!
Окно в приемной было открыто, и голос молодой девушки, вполне довольной своей жизнью, накладывался на уличный шум, шелест листвы, звуки города. Тихая мирная обстановка, никак не вяжущаяся с темой разговора. Ведь пропал человек. Исчез. Возможно, умер!
– Чем занимается ваша контора?
– Черным металлом. Правда, говорят, что мы скоро закроемся, но пока еще мы на плаву.
Глафира поняла, чем занимается «Железный двор». Это на их площадки стягивается огромное количество бесхозного металла. Это к ним алкаши-мародеры несут медные кладбищенские таблички, оградки, это для них обрываются электрические провода…
– Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь ценное о Вере Нечаевой? – спросила она.
– Конечно, могу. Вера была очень приятной молодой женщиной. Она чисто прибиралась у нас, даже оставалась допоздна после корпоративов. Тихая, незаметная женщина. А еще – очень несчастная. Она хоть и замазывала свои синяки пудрой, но все равно ведь все видели, что ее бьют. Это в теплое, солнечное время года ей хорошо было ходить в темных очках, чтобы спрятать разбитое лицо, а зимой… Не представляю, как она мыла полы на лестницах! Между прочим, она была красивая, это многие отмечали. И не понимали, зачем она продолжает жить со своим пьяницей-мужем. Да она при желании могла бы выйти замуж за хорошего человека!
– Лена, вспомните, пожалуйста, последние ее дни, которые она проработала у вас, может, случилось что-то, что вы запомнили? Какой-то звонок, обрывок разговора, может, она сама вам что-то рассказала…
– Вообще-то она ничего о себе не рассказывала. Да и что ей можно было рассказать, если ее любовный роман был, как говорится, налицо? Вернее, на лице. Нет, ничего она не говорила. Ни с кем по телефону не разговаривала, так, чтобы я слышала. Но некая особенность мне запомнилась. Понимаете, Вера всегда была какая-то потухшая, грустная. Оно и понятно, чему тут радоваться, когда тебя твой мужик бьет? А незадолго до своего исчезновения она ходила в каком-то приподнятом настроении. Улыбалась. И даже губы у нее были накрашены!
– Может, у нее возник роман с кем-нибудь из ваших работников?
– Нет, не думаю. Здесь, в офисе, работают в основном женщины, а мужики пашут на площадках да в разъездах бывают… Нет, я бы тогда заметила. Но что-то в ее жизни произошло, это точно. Я даже подумала – уж не нашла она себе хорошую работу?
– Но почему вам в голову пришла мысль только о работе? Почему, к примеру, вы не подумали, что она встретила подходящего человека?..
Глафире почему-то хотелось, чтобы счастливое лицо женщины связывалось в первую очередь с переменами в ее личной жизни. Это было бы естественнее. Но вот и секретарша говорит почему-то про работу. Как будто бы это и есть великое женское счастье!
– Просто у Веры было такое нежное лицо, она, чувствовалось, была интеллигентной, начитанной женщиной, но ей приходилось мыть полы в комнатах, на лестницах, в туалетах. Мы все понимали, что это как бы временное ее занятие, рано или поздно она все же найдет более приличную работу. Вот поэтому, когда я увидела, что она радуется чему-то, сразу подумала именно о работе. Да, знаете, почему я не подумала о том, что в ее жизни появился другой мужчина? Да потому, что она так много и долго терпела издевательства своего мужа и не уходила от него, поневоле думалось, что она – однолюбка, понимаете? Что она в принципе не может полюбить другого мужчину. Она была как бы олицетворением той самой русской женщины-мученицы, жертвы, всю жизнь терпящей унижения от своего мужа-тирана. Вот в Штатах, к примеру…
Глафира слушала рассуждения секретарши о невозможности подобной ситуации с домашним насилием в другим странах вполуха. Жаль, думала она, что ничего нового о Вере Нечаевой она так и не узнала.
– Подождите… Кажется, я вспомнила! Она купила новое платье. Очень красивое. И примеряла его тут, у меня в приемной, в обеденный перерыв.
– Так, может, это и было причиной для ее хорошего настроения? – вяло предположила Глафира.
– Наверное, да. Но все равно я подумала тогда, что платье это она купила не случайно, она собиралась куда-то в нем пойти…
– Устраиваться на новую работу?
– Ну да.
– Может, она все-таки что-то сказала, кружась перед зеркалом?
– Постойте. Надо вспомнить…
Секретарша закрыла глаза, и Глафира увидела, как затрепетали ее длинные, тщательно накрашенные ресницы. В сущности, Лена была очень привлекательной девушкой, да и сердце у нее было добрым. Интересно, какие отношения ее связывают с хозяином этого «железного двора»?
– Знаете, она говорила что-то про подарок. Да, точно, – Лена подняла указательный пальчик кверху и поднесла его к своим накрашенным губам, как припечатала. – Она спросила меня, что лучше – миксер или кофеварка? Вот, точно! И как это я тогда не обратила на это внимания? Да она наверняка собиралась к кому-нибудь на день рождения, потому и радовалась, бедняжка. И платье купила!
– А к кому, к кому же она собиралась?
– Не знаю, – сморщила носик Лена, явно сожалея, что не может помочь посетительнице, вернее, представительнице прокуратуры, как было указано в самопальной ксиве Глафиры. – Иначе я бы запомнила.
– Может, она дружила, общалась с кем-то из вашего коллектива?
– Нет, ни с кем. Только со мной иногда разговаривала.
– Значит, беседовать с остальными – бесполезно?
– Абсолютно.
– Ну что ж, спасибо, Лена, вы мне все равно помогли.
– Заходите.
– Вот трубу найду, большую, тяжелую, мелиоративную – тогда и зайду, – улыбнулась Глафира, распрощалась с секретаршей и вернулась в машину. Было жаль потраченного времени – ничего существенного о Вере Нечаевой ей так и не удалось узнать.
Она достала блокнот, где был записан адрес пропавшего гардеробщика-швейцара, Бориса Трубникова, и поехала навестить его соседку, еще не так давно присматривавшую за его детьми.По дороге она подумала почему-то, что в отсутствие хозяина квартиры эта самая соседка вполне могла сдавать ее и получать за это деньги. Если, конечно, у Трубникова – уже после его исчезновения – не обнаружились какие-нибудь родственнички.
Все, что ее интересовало, она узнала от двух сидевших на залитой солнцем скамейке пенсионерок – этого вечного кладезя чистейшей воды информации. Женщины, оказывается, были очень хорошо знакомы с Борисом, знали и жалели его детей и до сих пор не могли прийти в себя после исчезновения целого семейства.
– Скажите, кто-нибудь писал заявление о пропаже Бориса и его детей? Ну, может, какие-нибудь родственники, друзья? – спросила у них Глафира.
Они не знали, а сами, понятное дело, в милицию не обращались.
– Об этом вам лучше всего спросить Свету, соседку его, няньку его детей. Она, кстати говоря, утром вернулась с ночной смены, так что дома.
– Что за человек эта Света?
– Одинокая молодая женщина. Мужиков к себе не водит. Спокойная, работящая. Она была очень привязана к детям, жалела Бориса, но никаких отношений между ними, если вам это интересно, у них не было. Во-первых, Борис тогда еще не отошел после смерти жены, Любаши, которую он сильно любил, во-вторых, Света тогда встречалась с одним человеком… правда, потом они расстались, выяснилось, что он женат. Вот так.Свету она, конечно, разбудила. Розовое после сна лицо, растрепанные короткие волосы и удивленный взгляд.
– Вы ко мне?
Казалось, Света удивилась так, словно к ней никогда и никто не приходил прежде. Глафира вспомнила характеристику соседок – мужиков к себе не водит. Значит ли это, что Светлана придерживается настолько замкнутого образа жизни, что не принимает вообще никого? Даже подружек? Что ж, и такие люди встречаются. Как правило, люди замыкаются после перенесенных ими тяжелых душевных травм.
– Меня зовут Глафира Кифер. Я – помощник следователя прокуратуры и хотела бы поговорить с вами об исчезновении целого семейства, очень хорошо вам знакомого.
– Проходите, – Светлана смиренно отошла в сторону, впуская посетительницу. Вот так же смиренно, подумалось Глаше, она впускала в свою жизнь беду. – Чаю хотите?
За чаем беседа пойдет легче. Глаша кивнула головой.
– Как вы думаете, куда же делся Борис Трубников со своими детьми? – спросила она.
– Вот понятия не имею, – пожала плечами Светлана.
На вид ей можно было дать лет тридцать с небольшим. Свежая чистая кожа, блестящие волосы, хорошие зубы. Вот только взгляд взрослой, уставшей женщины. На Светлане был легкий голубой халатик, настолько просторный, что можно было бы даже предположить, что она беременна.
– Вам уже, наверное, доложили, что я присматривала за детьми Бориса? – спросила Света. – Чудесные дети, знаете, какие-то породистые, что ли. Умнички, спокойные, с ними практически не было хлопот. Что Петя, что Машенька или Саввочка. Я так к ним привязалась!
– На какие средства Борис содержал семью?
– Он работал гардеробщиком в одном заведении, и еще хозяин ему помогал. И денег подбрасывал, и наказал кому-то из своих работников каждый вечер собирать ему целый пакет еды. Иногда это была готовая еда, иногда – полуфабрикаты, замороженное мясо. Не говоря уже о сухих пайках – макароны, там, рис, мука… Я же покупала им молоко. Борис был замечательным человеком, но… Как бы вам это сказать… Страдальцем, что ли. У него было такое лицо… Глаза печальные, как у бассет-хаунда. Он с трудом заставлял себя улыбаться на работе. А ведь ему по штату, что называется, полагалось встречать гостей с улыбкой, помогать им раздеться и прочее.
– А что произошло с его женой?
– Она простыла, подхватила воспаление легких и сгорела буквально за неделю. Молодая женщина, очень красивая. Дети все, кроме Саввочки, на нее были похожи.
– Светлана, почему вы говорите об этой семье в прошедшем времени?
– Не знаю. Но уж, во всяком случае, не потому, что считаю их погибшими! Я предполагаю, что они все вместе отправились куда-нибудь в сельскую местность. Возможно даже, в Иловатск, где господин Агишин собирался открыть колбасный цех.
– Вы были там?
– Нет. Если бы он хотел – сказал бы. Я никому не собираюсь навязываться! Даже Борису. К тому же надо учитывать, в каком состоянии он находился после смерти жены. Это его решение, и я его уважаю.
– А как же дети? Неужели вы не скучаете и вам не хочется их увидеть?
– Хочется. Но, повторяю, я не хочу никому навязываться. Я уже думала об этом, и не раз. Посудите сами. Вот я приезжаю, к примеру, в Иловатск, вижу Бориса, и что он подумает обо мне? О молодой женщине, незамужней, одинокой, которая нагрянула к нему туда, где он спрятался от своей прежней жизни? Подумал бы, что я влюбилась в него без памяти и вдруг приехала – мол, смотри, как я тебя люблю!
– А вы не любили его?
– Нет, я просто относилась к нему, как к хорошему человеку, нуждавшемуся в помощи. Мы с ним отлично ладили, но не более. Я не испытывала к нему никаких чувств, кроме дружеских, честно! И у нас с ним никогда и ничего не было, хотя ситуации, при которых это было возможно, возникали часто, уж поверьте. Мне даже приходилось неоднократно ночевать в их доме, особенно когда болели дети. Я и еду готовила, если это требовалось. И убиралась. И стирала, если, конечно, это можно назвать работой – машинка-то сама крутится. А вот на глажку времени совсем не оставалось.– Я поняла вас. И еще вопрос, Света. После того как они исчезли, вы не обращались в милицию?
– Нет. Понимаете, такого не может быть, чтобы семья из четырех человек исчезла каким-либо криминальным образом! Я сразу поняла, что они куда-то уехали.
– Вы поняли это по тому, в каком состоянии они оставили квартиру? Ну, там, к примеру, отсутствие вещей, чемоданов, документов?
– И потому тоже. Квартира не выглядела разгромленной. Видно было, что люди собирались, укладывались… Меня единственно, что удивило, – Борис не продавал квартиру и даже не пытался этого сделать. Откуда у него деньги на то, чтобы начать новую жизнь? Ведь там, куда он уехал, нет господина Агишина, я имею в виду хозяина ресторана, который помогал Борису все последние месяцы после смерти его жены. И еду на блюдечке ему тоже никто там не принесет. Где и каким образом он раздобыл деньги на первое время? В голову мне приходила только одна мысль на этот счет – предположим, он сдал квартиру на длительный срок и получил с жильцов плату. Я ждала, что вот-вот в квартире кто-то поселится, и тогда я узнаю правду! Но прошло полгода, а квартира так и стоит пустая. Представляете, даже ко мне приходили и спрашивали – не могла бы я дать ключи от этой квартиры и пустить туда постояльцев. Люди же знают, в каких отношениях мы были с Борисом, они могут предположить, что у меня остались ключи…
– А разве нет?
– Да, вы правы. У меня есть ключи, но квартирантов я туда не имею права пускать, это же понятно. Вот если бы, к примеру, Борис позвонил мне и сказал, что он находится в затруднительном положении, мол, не могла бы я ему помочь найти жильцов и взять с них за несколько месяцев вперед, – вот тогда бы я начала действовать, из кожи вылезла бы, но исполнила его просьбу. Но таких звонков, как вы понимаете, не было. Борис исчез.
У Глафиры зазвонил мобильник. Это оказался Сергей Мирошкин.
– Привет, Глафира, – услышала Глаша его бодрый голос.
– Ну что, есть новости?
– Есть. Целый список пропавших без вести. Но мне думается, что будет лучше, если я перешлю тебе все по почте. Это не телефонный разговор.
– Хорошо. Скажи, этот список перед тобой?
– Ну да, а что?
– Нет ли там фамилии Трубников? Борис.
– …Андреевич, – подсказала Светлана.
– Борис Андреевич Трубников, – повторила Глаша.
– Нет. Трубникова там нет. Это точно. А он тоже пропал?
– Сам же говоришь – не телефонный разговор, – улыбнулась Глафира в предвкушении новых событий, касающихся ее дела. Она почувствовала, что нечто начинает сдвигаться с мертвой точки, однако Трубников к исчезновению Веры Нечаевой не имеет никакого отношения.
Она поблагодарила Мирошкина и снова обратилась к Светлане:
– Кстати! Фамилия Нечаева вам ни о чем не говорит?
– Нечаева?
– Да, Вера Нечаева. Дело в том, что примерно в то же самое время, когда исчез Борис Трубников с детьми, пропала и эта женщина. День в день, шестнадцатого июня две тысячи восьмого года. Сами понимаете, связь между этими исчезновениями так и напрашивается. Особенно если учесть образ жизни этой женщины.
– Не поняла… О каком образе жизни вы говорите? – Светлана нахмурилась.
– Сожитель бил ее, унижал. К тому же она, педагог по образованию, мыла полы в офисе. Так что ей было от чего сбежать и попытаться начать новую жизнь.
– Вы намекаете на то, что они могли быть знакомы, два эти несчастных человека? И сговорились, сбежали? Но ведь это же бред! Он не мог ей ничего предложить, кроме того, чтобы вместе нищенствовать и заботиться о его детях! Нет, нет, это невозможно. Он рассказал бы мне об этом. Он не такой уж и скрытный. Вернее, я хотела сказать, что он мне доверял, понимаете? И я сделала для него немало, то есть вполне заслужила его доверие, – возразила Света.
– Светлана, пожалуйста, не воспринимайте мои слова буквально. Может, между ними и нет никакой связи. Абсолютно никакой. И общее только одно – дата их исчезновения.
– Ой, чайник! Я же поставила чайник! – вдруг воскликнула Светлана.Светлана выбежала из комнаты, и Глафира наконец-то осмотрелась. Скромная квартира, очень чистая. Она представила себе, как здесь, на толстом ковре, играли дети, как их голоса заполняли все пространство вокруг. Как пахло едой и кипяченым молоком, свежевыстиранным бельем и зубной пастой. Пока Бориса не было дома, пока он встречал в ресторане посетителей, Светлана за какие-то гроши воспитывала его детей, учила их умываться и чистить зубы, аккуратно складывать свои вещи и игрушки. Еще она наверняка учила их читать и писать. И все это она проделывала с любовью, мечтая скорее всего о собственных детях. Она, по сути, заменила им на какое-то время мать!
– Вот, пожалуйста. Чай, конфеты. Угощайтесь. Извините, что я так разнервничалась. Я не ревную Бориса, нет, говорю же, я никогда не видела в нем… не то чтобы мужчину… Как бы это сказать… Я не верила, что между нами может быть что-то серьезное или тем более обычная интрижка. Ему нужна была другая женщина, такая, которая полюбила бы его без памяти и приняла бы вместе с детьми. Вы не представляете себе, какая это ответственность – воспитывать сразу троих детей! К тому же детей хороших, с чудесными задатками.
– Да вы просто не любили его, вот и вся причина, почему вы не стали жить вместе. Светлана, вы тогда встречались с кем-то? – осторожно спросила Глафира.
– Да, у меня был мужчина. Но потом выяснилось, что он женат, – вздохнула она. – И у него тоже есть дети. Словом, после отъезда Бориса и его детей я осталась совсем одна. И, честно говоря, до сих пор не могу прийти в себя. Время от времени хожу в их квартиру, вспоминаю все, что было. Иногда мне кажется даже, что я слышу их голоса. Не может быть, чтобы с ними что-нибудь случилось… – И она внезапно разрыдалась. – Вы вот поверили мне, что они могли поехать в деревню или еще куда-то. Но я все это просто придумала, чтобы как-то успокоить саму себя! Да, теплые вещи детей и Бориса действительно отсутствовали. И чемоданы тоже. И квартира как будто была в порядке. Но само их исчезновение выглядело неестественным. Он не мог, не должен был так поступать со мной. Я не заслужила того, чтобы он не поделился со мной своими планами! С ними всеми что-то произошло, понимаете? Но вот что, что?! Я даже думала о том, что он мог что-то вдруг увидеть и это явилось причиной его…
– Убийства?
– Да. Я так думала. Потому что прошло полгода, а он не дал о себе знать! Что мешало ему позвонить мне? Написать хотя бы пару строк? Он не такой человек, чтобы забывать своих друзей. И если он молчит, значит, его просто нет. Ну, вот я вам все и сказала.
– Успокойтесь, Светлана. Все, может быть, и не так трагично. Мне жаль, что я своим визитом так вас расстроила. Давайте лучше еще раз осмотрим квартиру, хорошо?8 Июнь 2008 г.
– Что с тобой? Ты куда? Что-нибудь случилось?
– Что-то попало в глаз… О-ой… как щиплет, Кира, такое впечатление, будто в глаз попало бревно! Где у тебя ванная комната?
Кира, поддерживая подругу под локоть, провела ее в ванную комнату, включила воду.
– Промой глаз. Непонятно только, что могло тебе туда попасть? Может, тополиный пух? Или паутина? Но у меня нет паутины. Может, мошка? Оля, ты почему молчишь?
Оля вдруг замерла, отняла ладонь от больного покрасневшего глаза и замотала головой:
– Подожди… Сейчас я поморгаю, может, эта дрянь выскочит из-под века, а там уж я ее подцеплю.
Они познакомились в магазине, где двадцатипятилетняя Оля работала продавщицей в отделе шуб, а Кира отвечала за бухгалтерию всех магазинов, принадлежавших Раисе Халимовой, своей хозяйке. Оля встречала покупательниц, улыбалась им, показывая свои чудесные зубки и предлагая дамам новые шубки и шапки, а Кира сидела в самой глубине подсобки, в крохотной комнатке, перед компьютером, и составляла бухгалтерские документы и все считала, считала… Сначала у Киры был маленький офис в другом районе города, но потом и его тоже превратили в склад, и вот теперь она вынуждена была все свое рабочее время проводить в этой тесной, душной комнате с маленьким оконцем под самым потолком. Единственное, что ее спасало от возможной слепоты, – яркая настольная лампа.
Кира, привыкшая к тому, что люди, увидевшие ее в первый раз, отворачиваются, смущаясь, или же, напротив, рассматривают ее нахально, пытаясь понять, в чем же дело и откуда взялись на этом лице такие странные пропорции – этот непомерно длинный, крупный нос, толстые губы, почти сросшиеся с ноздрями, – впервые оценила такт человека, испытавшего к ней, как ей показалось, искреннюю симпатию. Оля, увидев ее впервые, улыбнулась ей, но не как очередной посетительнице магазина, а как коллеге, которая будет теперь работать по соседству, и пригласила Киру выпить чаю вместе с ней.
– И как только могла наша грымза посадить тебя в эту маленькую клетушку? – возмущалась Оля действиями своей хозяйки. – Как ей не стыдно заставлять первоклассного специалиста работать в таких условиях?
– Первоклассного? Ну, уж ты скажешь… – залилась краской Кира. – Ты же меня совсем не знаешь.
– Я знаю, что ты каждый раз вытаскиваешь Райку за уши из очередной финансовой авантюры с кредитами! И помогаешь ей получить эти самые кредиты. Даже моя мама сказала – мол, эх, был бы у меня такой бухгалтер-финансист, и я бы пустилась в бизнес…
– А мама у нас кто?
– Парикмахер. Всю жизнь мечтает открыть свой салон, да у нее все духу не хватает. Она многое умеет в жизни и сумела бы организовать все так, чтобы и место выбрать хорошее, и клиентами обзавестись, но вот что касается финансов, отчетов разных – в этом она пасует. Ну ничего не понимает! Говорит, что это ей не дано.
– Так я помогу ей! – радостно предложила Кира. – Могу даже бесплатно. Объясню все на пальцах. Пошагово, как теперь говорят.
– Я ей скажу, конечно, но не думаю, что ей это поможет справиться с ее страхами. Вот если бы ты согласилась вести наши дела…
Кира посмотрела на Ольгу. Как-то уж совсем неожиданно поступило это предложение! А что, если Ольга проверяет ее по просьбе Райки? Что, если этот разговор сейчас записывается на диктофон? С Райки станется! Она еще и не так издевается над своими работниками. По-всякому их проверяет.
Но Оля смотрела на Киру такими глазами, и взгляд ее был таким чистым, что ей хотелось верить беспредельно. В сущности, ну и что, если она согласится? Ведь речь идет о том, чтобы помочь женщине открыть парикмахерский салон. Дело в простой консультации. Во всяком случае, поначалу. И о деньгах можно пока не говорить. А если Ольга настоятельно потребует – обговорить условия, здесь и сейчас, – вот тогда это Киру по-настоящему насторожит! Ведь это будет означать, что запись их беседы – если она ведется – представляет собой настоящую улику, текст, который поможет Райке изобличить своего главного бухгалтера, собирающегося подработать на стороне в ущерб основной работе.
И Кира, вдруг представив себе, как ее увольняют, внезапно почувствовала какую-то внутреннюю свободу и желание порвать со своей старой жизнью, полной унижений и грубостей со стороны хозяйки, и начать другую. С другим начальником, хозяином, владельцем. Она – хороший специалист, это все знают. И связи кое-какие у нее есть! Может, ей стоит попробовать все-таки бросить Райку и устроиться на другое место? Ну и плевать, что внешность ее подвела! Для бухгалтера это неважно. Главное – ее возраст. А она еще молода и полна сил!
– Хорошо, Оля, – сказала она с вызовом, о котором знала лишь сама, а потому и собственную дерзость ответа могла оценить тоже только сама. – Скажи маме, что я согласна.
– Кира, господи, как же я рада! Сегодня же я устрою вам встречу. Ты приедешь к нам домой, и мы все обсудим. Кира!!! Мне говорили, что у тебя золотое сердце!
Надо же, кто-то еще считает ее хорошим человеком! Интересно, кто? Кто мог ее оценить, ведь она практически ни с кем не подружилась за последние годы своей работы у Раисы Халимовой.
– Одна моя подружка работает в банке, и ты с ней часто общаешься. Ее Оксаной зовут, ты знаешь ее хорошо, – объяснила Оля.
Оксана? Да, это еще один человечек, явно симпатизирующий ей. Смекалистая тихая девушка, принимающая у нее документы и так старательно все оформляющая. Как ее собственный банковский оператор. Старается даже пропустить ее бумаги на зарплату без очереди.
– Да, я знаю ее. Очень милая девушка.
– Вот и она тоже просто влюблена в тебя! Кира… Ну почему у тебя такое печальное лицо? У тебя какие-то проблемы дома? С мужем поссорилась?
С мужем?! Оля считает, что у нее может быть муж? Что нашелся человек, мужчина, который обратил бы на нее внимание? Или Оля продолжает тонко издеваться над ней?
– Оля… – Кира вдруг решила расставить все точки над «i». – Посмотри на меня! Неужели ты думаешь, что я со своей внешностью смогу когда-нибудь выйти замуж?!
Оля покраснела:
– Это смотря как ты сама будешь себя ощущать.
– В смысле? – не поняла Кира. – Что ты имеешь в виду?
– Кира… Ты думаешь, что у меня всегда было такое лицо?
Кира была совершенно сбита с толку. Она видела перед собой просто идеальное личико молоденькой девушки. Ни одного изъяна или следа исправлений какого-либо недостатка. Может, у Оли прежде уши торчали?
– У меня был от рождения кривой длинный нос. Прямо как у Буратино! Я когда-нибудь покажу тебе фотки, и ты меня не узнаешь. И плюс к этому хозяйству заячья губа, представляешь?! В школе меня разве что ногами не пинали. Сама же знаешь, наверное, какие дети жестокие!
Кира знала. И родители ее хорошо об этом знали, поэтому добились, чтобы учителя ходили к ней домой. И они это делали. Причем с удовольствием. Мало того, что Кира прекрасно училась и все схватывала на лету, родители им еще и приплачивали.
– Оля, я не верю тебе. Так не бывает! У тебя на лице нет ни одного шрама. Ни одного сколько-нибудь заметного следа!
– У меня хирург был – волшебник. Когда ты созреешь, я обязательно тебя с ним познакомлю.
Кире показалось, что в слово «созреешь» Оля вложила чисто финансовый смысл. Ведь известно же, как дорого стоят пластические операции.
– Меня оперировали в Москве. В одной клинике, – сказала Оля.
– Ты не шутишь? Не издеваешься надо мной? – Кира крепко схватила Олю за руку.
– Нет, – ответила она, и Кира увидела, как по щеке Оли, по ее гладкой, как фарфор, розовой щеке покатилась прозрачная слеза. И Кира поняла, что даже по прошествии значительного времени душевная рана Оли, не в пример ранам на ее лице, еще не зарубцевалась.
– Ты пойми! Просто во время родов, к примеру, с твоей головой, с лицом что-то произошло. Это не ошибка природы. Это просто несчастный случай! Так и надо к этому относиться. Ты не говорила с мамой на эту тему? – спросила Оля.Кира не говорила. Не могла она беседовать об этом с мамой, потому что мама испытывает чувство вины перед дочерью за то, что стало с ее лицом. И дело может быть вовсе не в родах, но все равно это же мать родила ее такой! А мама у Киры – настоящая красавица. И папа у нее тоже нормальный, без каких-либо патологий внешности. И как это могло получиться, что в семье, состоявшей из вполне красивых и здоровых людей, родилась такая уродливая девочка?
– Сколько стоит операция? – Кира пришла в себя и после всего услышанного воспринимала Олю уже не просто как человека, сочувственно относящегося к ней, а как подругу по несчастью. К тому же Оля вселила в Киру надежду, что ее жизнь может измениться в лучшую сторону. Причем кардинально!
– Ты же должна понимать, что это зависит от сложности и объема работы. Но, чтобы ты немного воспряла духом, тебе просто необходимо встретиться с доктором, показаться ему и услышать сумму. У тебя появится шанс, понимаешь? И ты, я уверена, накопишь деньги, тебе сделают пластическую операцию. Ты станешь другим человеком! Как я! – И Оля осторожно провела пальчиками по своим щекам и носу.
– Знаешь, со мной никто и никогда не решался говорить открыто о таких вещах, – призналась Кира.
– А как же твоя мама? Неужели ей не приходило в голову что-то изменить в твоей внешности? – удивилась Ольга.
– Не знаю… Нет, наверное.
– Ну и ладно. Никого ни в чем не вини. Будем действовать так. Я завтра же сообщу тебе адрес клиники, скажу, как зовут хирурга, и, как только у тебя появится такая возможность, ты поедешь в Москву. Ты выяснишь, сколько приблизительно может стоить такая операция. Начнешь собирать деньги. Договорились?Вернувшись домой, Кира засела за компьютер и, преодолев себя (раньше ей на это не хватало духа), принялась искать сайты клиник пластической хирургии. Если бы ее спросили, застав за этим занятием, почему она не поинтересовалась этим важнейшим для нее вопросом раньше, она ответила бы, что просто не верила в возможность превращения ее запущенного уродливого лица в нормальное и даже красивое. Но теперь, после того как Кира увидела Олю с ее ангельским личиком, совершенно без видимых швов, она поняла, что потеряла время. Больше того, она разозлилась и на родителей, которые абсолютно ничего не предпринимали для того, чтобы как-то помочь ей избавиться от этого уродства.
Из всего прочитанного она поняла главное, что ей предстоит. «
Теперь – о более важном. О том – чем, каким веществом, какой субстанцией будет заполнен ее новый нос.
Да, одной ей не справиться, потребуется помощь родителей. Они могут продать дачу, машину. Пусть уж расстараются ради дочери…
– Ну что, Оля, выплыло твое бревно из глаза?
Кира впервые за время их знакомства (а с того памятного разговора прошел почти месяц) пригласила подругу к себе домой.
– Да, выплыло. Кажется, это был кусочек штукатурки. – Оля подняла к Кире мокрое от воды лицо с припухшим глазом: – А у тебя неплохо дома. Уютненько.
– Сейчас будем пить чай.
– Послушай, я обошла почти всю квартиру и не нашла ни одного зеркала, почему? – Оля кружилась на одном месте, разглядывая стены. – В чем дело?
– Это по моей просьбе, еще давно, мама убрала все зеркала.
– Глупая! Зачем? Себя же нужно любить. Любую!
– Хочешь сказать, что ты себя любила – такую… до операции? Неужели тебе доставляло удовольствие рассматривать себя в зеркале?
Оля смутилась:
– Нет, я себя не разглядывала, конечно, но и своих домашних не терроризировала. Ведь мама-то наверняка хочет увидеть себя в зеркале. К тому же ведь это временно. Все устроится, вот увидишь! И машину вашу купят. И дачу. Такие сделки быстро не совершаются.
– Но все равно мне не хватит на операцию. Я же называла тебе сумму.
– Я тоже тебе помогу. Отдам все свои накопления. – Оля улыбнулась, и выглядела она в эту минуту такой красивой и счастливой, что и Кира немного воспряла духом.Кира накрыла столик в гостиной, принесла чашки и заварочный чайник, вазочку с конфетами и печеньем.
– Знаешь, они так легко согласились на все это! И машину продать, и дачу. Мама как-то даже повеселела.
– А я удивляюсь, почему они не занялись этим вопросом раньше? – спросила Оля.
– Мама сказала, что операции на носу можно делать лишь после семнадцати лет. Что это связано с проблемами дыхания.
– Но тебе уже гораздо больше!
В дверь позвонили. Кира бросилась в прихожую. Она была уверена, что это либо родители, либо потенциальные покупатели машины или дачи, которые явились с явным намерением сбить цену чуть ли не вдвое.
На пороге действительно стояли незнакомые люди. Но – в милицейской форме.
А через мгновение ей стало известно, что ее родители погибли в автомобильной катастрофе. На переходе их сбил грузовик.9
– Боже мой, как же я устала, устала, устала!.. – Глафира буквально рухнула в кресло перед Лизой и закрыла глаза. – Уф…
– Глаша, ты что? Никогда я не видела тебя такой вымотанной, – Лиза подмигнула ей. – Ну, давай выкладывай, я же вижу, что у тебя полно новостей.
В отличие от Глафиры, машинально разматывавшей шарф и нервно кутавшейся в него снова, Лиза казалась вполне отдохнувшей, спокойной и какой-то светящейся.
– А ты, я вижу, выглядишь просто превосходно! Такое впечатление, что ты вместо того, чтобы биться за правду в судах, несколько часов крепко спала в теплой постели, настолько у тебя отдохнувший и свежий вид.
– Да нет, что ты, Глашенька, просто я выиграла все дела, представляешь! И все это, заметь, без взяток!
– Приятно слышать, – улыбнулась Глафира.
– Ну, давай, что там у нас по Вере Нечаевой? Неужели ты нашла ее?
– Ты слишком многого от меня хочешь. Остановимся для начала на списке людей, пропавших после шестнадцатого июня две тысячи восьмого года. Итак:
1. Вера Нечаева, ее ищут двое, как ты знаешь, – Валерий Наумов, ее приятель, и Геннадий Халин.
2. Кира Одина – ее ищет подруга, Ольга Колосова.
3. Алиса Петровских – заявление написано от имени ее матери, Нины Петровских.
4. Катя и Полина Гудковы – бывшие воспитанницы детского дома, они тоже пропали шестнадцатого июня, и их разыскивает воспитательница, Стаканова Эльвира Борисовна.
5. Анна Ледникова – ее ищет подруга, Варвара Горохова.
6. Валентина Ступникова – поиски инициировала Софья Ненарокова, подруга.
7. Дина Андреева – заявление написано от имени Князева Сергея.
8. Борис Трубников и трое его маленьких детей: Петя, Маша и Савва, – оказывается, заявление написал знакомый нам Михаил Агишин, владелец ресторана «Ностальжи».
– И все пропали именно шестнадцатого июня?
– Некоторые пишут в своих заявлениях шестнадцатое и семнадцатое, кто-то восемнадцатое июня. То есть не когда именно пропал человек, а когда он перестал подавать признаки своего существования, прекратил отвечать на звонки.
– И что конкретно тебе удалось узнать?
– Во-первых: Трубников Борис. Гардеробщик-швейцар в «Ностальжи».
Поделиться книгой: