Когда я без тебя… (сборник)

Подростковый бунт Мирумир разделял… дедушка, Георгий Спиридонович. Мудрец с влажными глазами цвета неба, тяжелыми руками с прижившимися со временем мозолями, грубым, но не без душевности голосом. Он жил за городом, в домике с большим садом. Вишневые, абрикосовые деревья, кусты малины под верандой, утренняя роса на траве, деревянный забор, скрипучая калитка с номером 63. «Дед не согласился переехать с бабушкой в шумный город, к дочери. Сказал: „Ты езжай, а я здесь останусь. Будете навещать меня на выходные, на каникулах“. И мы навещали. Дедушка, встречая, целовал меня в лоб – помню огуречный запах одеколона, шершавость изношенной рубашки, искреннее тепло объятий. Бабушка с мамой жаловались на меня, а он защищал. „Не мучайте внучку своим воспитанием. Она умница. Она не подведет…“ Веришь ли, Светусвет, я так ни разу и не подвела его. Эти слова оставались той самой чертой, которую я не осмелилась переступить. Любила деда больше мамы, бабушки… Он воспитывал меня своим пониманием».

Смотрим «Россию» по спутнику. Выпуск новостей. Диктор читает репортаж, посвященный Дню Победы. Война ушла в прошлое, но рубцы на судьбах тех, кому удалось выжить, остались. «Каждый год 9 Мая мы ездили к дедуле. Бабушка уезжала за два дня загодя. Готовилась к празднованию – ждали гостей из Москвы. Дочерей с внуками, бывших соседей, друзей-ветеранов. Мама заказывала торт у соседки тети Лары, покупала букет гвоздик, подарок для дедушки, из-за которого тот всегда бранился: „Ну и зачем ты тратишься, дочка?! Я уже старый, мне много не нужно. Вы – есть. Чего тут еще?..“ Я торжественно вручала дедуле цветы, он целовал в щечку, потом я пела …это праздник с сединою на висках, это радость со слезами на глазах, День Победы, День Победы! Я по-детски гордилась дедушкой, рассматривая ордена и медали на его парадном костюме». Сейчас День Победы для Мирумир – отголосок воспоминания. Георгий Спиридонович умер четыре года назад. Внезапная остановка сердца. Спустя неделю умер с тоски и его пес Банзай. Навсегда заснул в кресле покойного хозяина, так во сне и убежал в лучший мир, где теперь живет Георгий Спиридонович. «Долгое время еще утром в девятый день мая я бежала к телефонному аппарату. Позвонить тете Ларе, спросить, готов ли торт… Но выходила из спальни и понимала, что звонить некому. Ни дедушки, ни тети Лары в живых нет. Осталась только мама и бабушка. Ни одна из них так и не вернулась в дом, где умер их герой. Точнее, наш герой…»

Переключает канал, прерывая рассказ. Выходит на балкон, прихватив пачку «Кента». Выкурить тоску воспоминаний…

18

…Она носит обувь исключительно на каблуке, красит волосы в цвет солнца, кошек награждает человеческими именами и спит на подушке из сушеной айвовой кожуры. Ругает политику «Миши Саакашвили», поддерживая республиканцев Грузии. К тому же «если бы президентами становились женщины, а не заносчивые мужики, то в мире было бы спокойнее». Восхищается Катрин Денев, слушает пластинки Нины Брегвадзе, а перед сном читает рассказы Нодара Думбадзе, который «возвращает в детство».

Скучает по своему кирпичному домику на окраине Рустави [21] , где по вечерам собирались с соседками за большим столом, обсуждали мужчин, политику, кулинарию. «Мне повезло, что я выросла в Рустави: там получила настоящее грузинское воспитание, которого, кстати, лишены многие тбилисцы. Столица Грузии, несмотря на пресловутую закрытость, вечно подвергалась чужим влияниям – особенно в советское время». На четвертом десятке она перебралась в Стамбул: «Отари, мужа моего покойного, пригласили работать в местном посольстве Грузии. Переехали сюда с детьми, но я долго не могла привыкнуть. А вот сейчас считаю Стамбул второй родиной. Да и турчанки чем-то схожи с грузинками. Чисто внешне. Хотя темперамент в корне другой…» Живет в гордом одиночестве. Сыновья выросли. Оба женились на турчанках, переехали жить в Германию. Звали, зовут к себе – отказывается уезжать. «Мне одной комфортнее. Не в том уже я возрасте, чтобы с кем-то уживаться… Сказала мальчикам, чтобы похоронили меня в Рустави. Умереть хочу здесь, а упокоиться в родной земле. Рядом с Отари. Но я отходить в мир иной не тороплюсь. Бог меня любит. Пообещал, что проживу еще десяток лет. У нас с ним приятельский договор… К тому же, скажу по секрету, Бог неравнодушен к блондинкам». Громко хохочет, промакивает выступившие слезы желтой салфеткой, другой рукой теребит мордочку ленивого кота Франсуа. Типичный грузинский юмор – колкий, но добродушный…

…Ирма, 66 лет. Моя соседка по лестничной площадке. Живет в однокомнатной квартире с двумя упитанными котами. Живет воспоминаниями, а не настоящим. «Я прошлого не боюсь. Подружилась с ним еще в первые дни климакса. Поздновато, конечно, – но таким эмоциональным людям, как я, вообще сложно настроиться на волну времени. Сейчас Прошлое почти ежедневно захаживает ко мне в гости: перекидываемся картами, пьем мое любимое вино из Алазанской долины, листаем книгу воспоминаний… Я горжусь и поражениями, и – потом – победами». Ирму нельзя назвать красивой. Нос орлиным клювом, тонкие губы, большой лоб. Зато какой у нее взгляд! В нем столько любви, что ее с лихвой хватило бы всем жителям земли… «Мама ругала меня за наивность. Говорила, что человек должен быть немного эгоистичным, капельку циничным, в меру доверчивым. А в моем характере, кроме доверчивости, ничего и не было. Верила абсолютно всем. Даже одноклассникам, которые рассказывали мне, 14-летней дылде, страшилки про руку из черного пианино. Помню, наслушавшись подобной чуши, ночами спать не могла… Я родилась на рассвете. Если верить египтянам, дети солнца больше отдают, чем берут. Так и есть. Жила, живу болью чужих сердец».

Находила спасение в книгах. «Когда-то мечтала открыть типографию под названием „Счастье“. Печатать книги по низким ценам. Лично выбирать бумагу, следить за качеством переплета, вдыхать первый запах нового издания. Книги дарят людям счастье, становятся укрытием от реальности. Книги – лучшие друзья большинства женщин, а не бриллианты. Когда нам недостает любви, мы беремся за любовный роман. Когда хотим забыться, погружаемся в увлекательный детектив… Типографию так и не открыла, не получилось. Муж, дети, заботы. Сейчас для этого уже нет ни сил, ни „бумажек“. Мальчики, Бог им в помощь, обеспечивают меня, ну а просить у них деньги на такое я не стану…»

…Встречая нас в подъезде, обязательно зазывает в гости. Угощает отменным хачапури, сливовым ткемали, непременно вином. «Вы такая гармоничная пара. Смотрю на вас, вспоминаю и свою молодость. Свидания с Отари, нашу первую близость в винном погребе, прогулки вдоль Куры. Тогда времена были другие. Менталитет значил больше, чем любовь. Важно было, с кем встречаешься, из какой семьи твой суженый. Строго чтились традиции. Сейчас-то любовь получила свободу… Не бойтесь любить! Любовь побеждает и будет побеждать. Главное в борьбе друг за друга – верить друг в друга…» Ирма заваривает горький-горький кофе. По-грузински. Нарезает «вагончиками» чурчхелу с сахарным налетом, складывает в вазочку перед нами. «Родные мои, всегда найдутся люди или обстоятельства против любви. Бывает, кажется, время замерло, дороги вперед нет. Тогда надо закрыть глаза и шагнуть, не думая, куда и для чего. Если любовь сильная, волны обязательно вынесут к берегу…» Ирма закуривает трубку, выдыхая дым строго вверх. В нем читается наша с Мирумир одна на двоих мысль. «Обязательно победим».

19

… В восьмой день мая на улицах Стамбула женщин значительно больше, чем мужчин. Они лучезарно улыбаются, смущаются под пристальными взглядами, но, конечно, гордятся. Своей природой. Сегодня Турция празднует День матерей. Сидим с Мирумир в кафе на крыше одного из отелей Таксима. За столиками вокруг женщины в компании мужчин: мужей, сыновей, племянников. Через два часа еду к маме поздравлять. Любимая съездить со мной отказалась.

«Пока рано». Я не настаиваю. В любви нельзя душить свободу…

Она помешивает затейливо скрученной трубочкой гранатовой сок в стакане из розового стекла. Подперев рукой подбородок, разглядывает билборд «Sex amp; the city: the movie» на соседнем здании. Икона стиля Кэрри и вершина харизмы Биг улыбаются друг другу с красочной афиши. Мирумир ждет не дождется премьеры: «Хочется быстрее окунуться в этот мир неупущенных безграничных возможностей…» Ветер с Босфора заигрывает с ее выбившейся прядью. Она собирает волосы за ухо, но через секунду непослушная прядка снова падает на лицо.

Признается, что безумно хочет позвонить матери, поздравить. Хоть та и не турчанка, и недолюбливает Восток. Позвонить со словами: «Я люблю тебя»… Сомневается: «Нет, лучше не надо…» Она могла бы выплеснуть внутренний порыв на волю, развеять его на соленом ветру, но боится отдать мечту в руки поступку. «Хочу остаться в сказке: побыть еще немного здесь, не думая о том, кто и где меня ждет. А звонок маме стал бы погружением в реальность – в отчужденную реальность…» Мирумир знает, что туда нужно возвращаться, рано или поздно, но растягивает время. «Вдохни в меня сил, чтобы там я сумела отстоять необходимость возвращения сюда». Обида на мать по-прежнему живет в ней. Только с годами меняет оттенки – светлеет. Мирумир уже не играет роль послушной девочки. «В наших отношениях нет лицемерия. Искренни и я, и она. Нет, это не терпимость – просто-напросто мы отказались друг от друга, оставаясь на одной сцене, в одной пьесе. Но у нас честные отношения, без игры в „дочки-матери“ напоказ… Мы – люди разных жизненных платформ, хотя и связаны свыше. Такое бывает, Светусвет. Она считает, что я живу не так, как должна жить. Я считаю, что она ждет от меня того, чего не стоит ждать. Думала, что не смогу простить маме определенных поступков. Однако время многое смягчает».

Вертит мобильный в руках. Пальцы дрожат на кнопках. Не решается. «Я могу злиться, возмущаться, но стоит мне услышать мамин голос… и я готова ей все простить. Готова обнять ее крепко-крепко! Но она смыкает руки на груди, не подпуская меня к себе. Между нами – невидимое стекло разочарований. Говорит: „Я вырастила слюнтяйку, а не дочь“… Она выполняет „материнский долг“: перечисляет деньги мне на карточку, посылает ко мне домработниц, через бабушку передает подарки. Я для нее дочь согласно бумагам, а не частичка души».

Мирумир распускает волосы, закидывает заколку в сумку. «Как бы я ни говорила, что отношения с мамой меня мало волнуют, а все равно переживаю. И чем старше становлюсь, тем больше тоскую по ней. Не по ней даже, точнее, а по мной же созданному образу матери. В реальности его нет. Я нарисовала маму, о которой мечтала с детства. Маму, которая не ударит по коленке с криком: „Не мотыляй ногами!“ Маму, которая не заберет из детского сада с двухчасовым опозданием. Маму, которая не будет унижать родную дочь, сравнивая с дочерью соседки. Я ее не считаю виноватой в чем-либо, но, видимо, во мне еще живет та недолюбленная девчушка. Грусть из детства возвращается… Когда-нибудь у меня будет дочь. И я непременно исправлю ошибки мамы. Быть может, моя девочка будет обделена в дорогих игрушках, но она никогда не будет обделена любовью. Никогда…»

Мирумир неожиданно набирает номер. На том конце провода отзывается недовольный женский голос. Любимая нажимает отбой. В ее глазах дрожат невыплаканные слезы…

20

…Постигает закон счастья через собственные понятия. Злится, когда всю многогранность чувств сводят к нескольким словам. Она верит в то, что счастье Саши может быть не похоже на счастье Сани. «У нас всех всё по-разному. Хотя бы на уровне чувств. Кому-то приносит счастье внезапный поцелуй под весенним дождем, а для кого-то счастье – это пачки евро в чемодане из кожи ската… Счастье не поддается обобщению».

Мы лежим на зеленой траве парка Эминёню. Закатали красно-синий плед под головы. Не понадобился: сегодня +26. Лето приближается. Она откусывает с хрустом зеленое яблоко, я общипываю виноград – чилийский, не вполне бордовый и совершенно безвкусный. Спрашиваю: «А что для тебя счастье?» Она закладывает руку под затылок. Щурится под лучами щедрого солнца. Из тенистой глубины парка кто-то пускает солнечных зайчиков, они скачут по темным местам, одежде… «Для меня счастье – это ждать и дождаться». У счастья нет синонимов. Его можно описать только через собственные ощущения.

«…Сначала мы искали счастье в сказках, рассказанных перед сном, в своем мирке под теплым одеялом, в запахе плюшевого мишки под боком. Потом – в первой победе на Олимпиаде по литературе, в невинных школьных романах, в тревожных песнях Цоя. Затем наше поколение девочек пыталось найти счастье под бирками громких марок, в ненужных отношениях с пустыми фатами, в книжках под кричащей обложкой, которые мы демонстративно выкладывали на столики первых кофеен. Только сейчас я не ищу счастья: оно рядом, и во мне… Большинство людей счастливы настолько, насколько они решили быть счастливыми».

Жалуется на отсутствие «распродаж счастья». «А что, почему не бывает скидок на счастье? Цены на него вечно завышены, вне зависимости от сезона! Надо пожаловаться в Союз свободных потребителей… А если серьезно – мы, как правило, платим за счастье дорогую цену. Вот и лично я, за теперешнее счастье…» – «Все долги погашены, любимая. Don\'t worry, be hарру [22] …» Мирумир поднимает голову с подушки, кладет ее на мой живот. «Знать, что рядом тот, кто любит, – вот в чем счастье. Все до банального просто». Мы оба надеваем очки, погружаемся в идиллическую весеннюю полудрему…

* * *

…Она шла к счастью ложными путями. Неудивительно – ведь путеводителем был ум: прагматичный «агрегат», находящийся под давлением массовых заблуждений. Идти по Судьбе в компании ума достойно сожаления и ведет к ошибкам.

«В какой-то период я перестала верить сердцу. Мне казалось, оно обрекает на невезение. Это похоже на мороженое, съеденное в холодную погоду: идешь на поводу у желания, а в результате заболеваешь ангиной. Тяжело выздоравливаешь и зарекаешься есть эскимо на морозе… Я вот тоже в один день зареклась прислушиваться к сердцу. Махнула на него рукой, решила жить умом. Это выглядело как-то правильно. Люди, живущие по уму, многого добиваются – ну такого, общепринятого. Карьера, статус, деньги… Я же дурой была, не понимала, что те, кто доверяет исключительно своему уму, теряют сердце. А сердце – в нем жизнь…»

Дорога к счастью никогда не бывает короткой. На долгом пути, полном туманных образов и идей, важно не отступиться от цели – обрести себя. И в этом счастье. Она же шла мимо полуразрушенных заборов человеческих мечтаний. По хрупкому грунту совсем не великих, но очень важных побед обычных людей. «Всегда надо идти вперед. Вопреки усталости, боли, разочарованиям. Верная цель формируется в пути… Я с детства любила пешие прогулки, будто предчувствовала, что еще не одну пару обуви сношу по дороге к счастью. Нападала грусть – шла гулять с дождем. Переполняло счастье – шла гулять с солнцем. Нельзя замыкаться в чувствах. Конечно, бывают моменты, когда хочется запереться на все замки. Для переосмысления. Главное – выкарабкаться из водоворота прошлых обид…»

Она научилась прощать, не жалеть о допущенных ошибках. «Отпускаю боль утраты, как бы трудно ни было. Возвращаюсь на финишную прямую – и вперед, в путь. За очередной мечтой… Наша жизнь – постоянное движение, останавливаться можно только для перекура. И тут важно не забыть заказать к сигарете кусочек клубничного пудинга…»

21

…Аэропорты – параллельная реальность. Другая энергетика. За кажущимся хаосом – отработанная схема. В этой реальности ежеминутно воспаряют и приземляются надежды. Аэропорты – шумные муравейники человеческих судеб. В их полутемных залах кто-то кого-то ожидает, провожает. Десятки людей сидят рядками на прохладных одноцветных скамейках, теребя книжки билетов. Мысленно заглядывают сквозь смотровое стекло в салоны взлетающих самолетов, надеясь, что хоть один из них держит курс на счастье. Однако действительность надеждам потакать не собирается. В действительности существует конкретный рейс, и ты в ожидании посадки гадаешь, верный ли выбран путь. Получится ли найти там то, что не удалось разыскать здесь? ..

Мирумир улетала из Шереметьево с трещинами на сердце. Ехала в аэропорт со слезами, дрожащими под затемненными очками-авиаторами. Ранним утром понедельника, по сырым от дождя дорогам, в терзаниях запутанных причин. Из колонок доносилось шипение сбившейся радиоволны, на лобовом стекле дворники боролись с небесными каплями. «Автосовесть» пискляво предупреждала о превышении скорости. Об опасности Мирумир не думала – спешила убежать туда, где время не убивает веру. Добраться до аэропорта, из которого, если повезет, удастся начать путь к счастью. «Уезжала с минимальным количеством вещей. Не хотела, чтобы что-то напоминало о прошлых сомнениях… Москва разделена на два поля: территория обретения желаемого и территория захоронения несбывшейся мечты. Я хоронила. Себя прежнюю…»

Она сбежала в Стамбул, запихнув в рюкзак живописное издание «Тысяча и одной ночи». Чем дальше отдалялась от дома, тем яснее перед глазами представал Восток. Шумный, пестрый, контрастный. Никогда раньше Мирумир не мечтала оказаться в этом таинственном царстве. Возжелала и решилась неожиданно, увидев за неделю до отъезда в книжном на Тверской яркую обложку «Тысяча и одной ночи». Багдадский рынок-карнавал, переполненный заморскими торговцами. Корабль Синдбада-морехода, причаливший к неведомо-прекрасному острову. Чувственная Шехерезада у трона грозного Шахрияра услаждает слух султана, вплетая одну сказку в другую… В тот же миг в памяти Мирумир ожили грезы из детства. Когда-то мечтала вырасти такой же красивой, как Шехерезада, жить в мире восточной сказки, где все сплошь экзотические сады, роскошные гаремы, ослепительные самоцветы, драгоценная парча… С годами дети вырастают, а мечты нет. Их суть остается прежней: разыскать счастье…

…На нервной почве Мирумир проголодалась. Зашла в невзрачное кафе полупустого аэропорта, расположилась за столиком у входа. Заказала завтрак, закурила. Неподалеку кучка китайцев ждала багаж у бегущей дорожки, с драматическими паузами выкатывавшей в свет спеленатые полиэтиленом чемоданы. Мирумир окунает в чашку сморщившийся чайный пакетик и достает его тяжелым, гордо расправившимся. И ей безумно хочется, чтобы ее счастье так же выползло наружу. Она борется со странным желанием побежать к той самой бегущей дорожке: «Вдруг сейчас появится мое счастье, а я прозеваю!» Уже было вскочила со стула, как за барной стойкой громко зашипел электрический кипятильник. Официантка наливает горячую воду в кружку. Звук этот вернул Мирумир в реальность, где время ее счастья еще не наступило. Но ждать оставалось недолго… «…Странное предвкушение великих событий рождается в аэропорту. Знаешь, что произойдет через считаные часы, но при этом чего-то жутко боишься. Как-никак, все мы ходим под Богом. Он способен изменить ход игры в любой момент… В аэропорту руки пусты и свободны – готовы принять все, что придет. Из возможности выбора рождается чувство уверенности. Ты же можешь обменять билет, изменить направление и даже элементарно отказаться от поездки. Ты – волен…»

Мирумир обожает провожать взглядом самолеты. Отъезжающий трап, привычное десятиминутное затишье, легкое завывание мотора, аккуратный разгон и, наконец, долгожданный взлет. От приближения к надежде перехватывает дыхание…

«Обычно я приезжаю в аэропорт за три-четыре часа до вылета, чтобы вдоволь понаблюдать за потоком уезжающих. Смотрю на суетящийся люд: все спешат сдать багаж, преодолеть таможенный контроль, просочиться на посадку. Так хочется верить, что все они станут счастливыми там, куда уезжают. Все сразу, вместе, возьмут и станут счастливыми! В аэропортах наивность приживается лучше, чем цинизм. Начинаешь верить в то, что большинство отправившихся за счастьем достигнут его. А прибывающие возвращаются с победой, а не с поражением…»

…Училась вере у Веры, хмурой соседки этажом ниже. Жгучей брюнетки азербайджанского происхождения, второй жены местного участкового Кириллваныча. А если воспользоваться определением завистливых соседок, то у «черножопой бабенки старого пера». Два овдовевших сердца нашли друг друга в солнечном Баку. Кириллваныч ездил туда на какую-то всесоюзную конференцию. После занудной двухчасовой болтовни наконец объявили перерыв. Гостей из братских республик потчевали по-восточному щедрым фуршетом. Вера, тогда еще Валида, прислуживала у столов официанткой. С улыбкой предлагала изголодавшимся гостям попробовать запеченные куски осетра, сбрызнутые ароматным наршарабом [23] . Кириллваныч, наткнувшись взглядом на объемный бюст черноокой Валиды, мигом влюбился. Сначала в бюст, потом – в саму вдову. Так начался южный роман двух одичавших сердец.

После первой же ночи страсти влюбленный участковый предложил Валиде руку, сердце, а также переезд в Москву. Она согласилась. Продала «сталинку» на Разина [24] , доверила деньги будущему мужу и устремилась с ним под ручку прямиком в любовь. Спустя три дня любовники стали супругами. Спустя неделю Валида сменила имя на Веру. Никаких межнациональных проблем. Обычный поступок из необъяснимых…

…По мере взросления Мирумир ощущала острую нехватку женского идеала. Богини из реальности, у которых можно было бы поучиться тактике, флирту, ходам, выходам. Каждая девушка нуждается в женщине-примере. Мирумир, перешагнувшая Рубикон подросткового возраста, долго не верила в то, что сможет отвечать за себя сама.

«За моими подростковыми бунтами скрывалась растерянность. Мне казалось, что я неправильно говорю, поэтому старалась молчать. Мне казалось, что у меня ужасная фигура-„доска“, поэтому одевалась в балахоны. У мамы даже не искала понимания: слишком многое мы упустили с ней… Бабушка занималась мною чисто на бытовом уровне. Да и не успевала она. С одной стороны дедушка, с другой – вечно занятая дочь с внучкой… Вера была моей единственной подругой. Помню первый день нашего знакомства. Сразу предупредила меня своим потрескавшимся от никотина басом: „Детка, не обращайся ко мне „тетя“. Мы с тобой еще слишком молоденькие“. И я стала называть ее исключительно по имени…»

Зинаида Трофимовна, отправляясь к мужу за город, оставляла Мирумир на азербайджанку Веру – дочери девочку не доверяла. Да та и сама к Мирумир не тянулась: занята была карьерой, налаживанием личной жизни. «Раз в неделю, по пятницам, бабушка, уезжающая к деду, закидывала меня к Вере. Та безумно радовалась. У нее не было своих детей, а Кириллваныч целыми днями пропадал на службе. Всю накопившуюся любовь она обрушивала на меня… С ней я чувствовала себя прямо центром вселенной»…

…Валида с нетерпением ждала пятого дня недели. Заранее обдумывала меню для своей юной гостьи. Пекла пирожки с картошкой, покупала лимонад «Буратино», доставала через знакомых продавщиц «Мишку на севере». Она не думала о деньгах. Ей важно было проявить материнскую любовь, которая долгие годы оставалась запертой в ней.

Первое время Зинаида Трофимовна, передавая внучку соседке, непременно заносила и обед с ужином. Однако Валиде удалось уговорить ее не беспокоиться по поводу еды. «Не суетись, соседка. Жирными азербайджанскими блюдами я малышку нагружать не стану. Что попросит, то и сготовлю…» Что бы ни говорила Валида, все равно за череду пятничных дней Мирумир отведала почти все блюда азербайджанской кухни. Кутабы с зеленью, довгу с кусочками мяса, плов с сухофруктами, бозбаш и т. д. Мирумир раз и навсегда влюбилась в дюшбару, посыпанную сушеной мятой. Может, из-за того, что она напоминала пельмени?..

«…Как только я оказывалась у Веры, она усаживала меня на венский стул, пододвигала ближе низкий столик, накрывала его желтой шелковой скатертью и умудрялась накормить меня всем, что приготовила. Всего понемножку. Вера не заставляла есть. Просто давала мне ложку в руки, садилась за стол и с аппетитом кушала вместе со мной… Я смотрела на Веру, и мне так хотелось, чтобы именно эта удивительная женщина была моей мамой… После обеда шли на прогулку. Вера покупала мне пышную сладкую вату, разноцветные шарики, водила по аттракционам… Когда я стала старше, Вера научила меня тому, чему самой научиться невозможно. Вере, отваге. Часто вспоминаю ее слова: „Не бойся своих желаний и спеши жить. А знаешь, что такое жить? Жить значит любить…“ Тогда воспринимала ее слова не слишком серьезно. А сейчас понимаю, что философия моей чувственной азербайджанки была самой жизненной, без капли пафоса…»

…Валида умерла за три с половиной месяца до отъезда Мирумир в Стамбул. Диабет окончательно придавил без того слабое сердце. На похоронах, устроенных по мусульманскому обычаю, сгорбленный горем Кириллваныч передал Миру-мир конверт с надписью: «Для моей дочки с шестого этажа». «… Я вынула письмо. Оно пахло ее духами – „Шанель № 5“. На белом листе несколько строчек. „Поражения – это тоже своего рода победы… Не теряй себя. Люблю тебя… дочка…“»

Часть II Вокруг них

Есть на свете те, кто остается, и те, кто собирается в путь.

И так было всегда.

Каждый волен выбирать, покуда есть время, но после, сделав выбор, нельзя от него отступаться.

Туве Янсон

1

Харун

…Не ищет правды там, где ее нет. Не любит ветра, безжалостно разгоняющего облака. Не верит в могущество ночи, но доверяет рассветам – посланникам надежды. Слышит голоса людей, но не прислушивается к ним. Для него реальна только музыка собственного сердца…

Давно перестал стучаться в сердца людей. Отстранился от героев настоящего. Сформировал личное пространство, где нет табличек giriş и çıkış [25] . Посторонним вход запрещен – достаточно теней прошлого. Он боится ударов в сердце: знает, что оно не выдержит, – возраст не тот. Иммунитет, стойкость, вера – все поистрепалось с годами. Нет, он не доживает свой век, как считают окружающие. Он живет другой жизнью, не похожей на жизни миллионов из миллиардов… Ему достаточно солнца, Босфора, работы сторожа в компании голубей при Египетском базаре. Голуби – путеводители его привязанностей. Ухаживает за ними. Кормит, поит, очищает перья от пыли мегаполиса. Верит исключительно им. Для общения с голубями не нужно знать птичьего языка. «Если голубь пригрелся в руках, значит, доверился. Нужно лишь прислушаться, и внутри, в глубине теплого комочка, обязательно услышишь искреннее воркование…»

Не прячет голову в песок. Не бежит от реальности. Оболочка старика вполне гармонично живет в этом мире. Договаривается с работодателем, перекупщиками, ходит в маркет, покупает табак, кофе и свежевыловленный товар у рыбаков с Галатского моста. Действует по определенной схеме – совершенно рутинной, но зато адекватно воспринимаемой окружающими. Признается, что если будет жить среди людей по другой, то его упекут в дурдом. Сумасшедшие – это люди, которые не смогли доказать реальность своих миров. Обществу всегда ближе идея о том, что других миров, кроме земного и небесного, не существует…

Читает Маркеса, никогда не запоминает снов, с тревогой провожает голубей в небо. Считает правду самым ценным, что у него есть. «Я честен перед самим собой. Мне есть что скрывать и есть чем делиться. Но всё это я предпочитаю оставлять взаперти. Чтобы избавиться от пристального внимания людей, надо создать иллюзию открытости…» Он и с нами говорит так, будто заворачивает слова во вкусно пахнущую, но непрозрачную яркую обертку. Лишь угадываем истинный смысл, настоящую откровенность в его словах. В красноречивых паузах, отстраненных взглядах, ритме сигаретных затяжек. Рядом с ним понимаешь, как ценна искренность и как же сильно повредила ее современность…

Харун-бей, 68 лет. Когда-то в молодости он мечтал стать писателем. Учился на архитектора, подрабатывал курьером в кондитерской, а по ночам писал. Неплохо писал. Так, во всяком случае, говорил его преподаватель философии Тургай Чинер, которому однажды Харун отважился показать свои тексты. Ходжа [26] посоветовал продолжать творить. Ярче выписывать образы, стремиться создать нечто целостное, к примеру новеллу. Воодушевленный Харун вернулся ночью домой с твердым намерением взяться за повесть о неотправленных письмах, но до письменного стола так и не дошел. На пороге застал заплаканных сестер. Умерла мать. Отказ второй почки, оставшейся после удаления первой, прогнившей. С той самой ночи Харун понял, что жизнь совсем не похожа на книги. Бросил учебу, устроился на три работы. Нужно было вырастить двух сестер. Теперь он заменял не только отца, бросившего семью, но и мать. «…Никогда не жаловался на жизнь. В то время я как-то расслоился, отделившись от себя тогдашнего. Не думал, что должен проживать молодость, влюбляться, совершенствоваться. Для меня существовала одно – ответственность. За двух сестер, за дом и быт…» Харун-бей женился поздно. Когда выдал замуж сестер и заработал себе на «однушку» на окраине, осознал, что проехал мимо собственного счастья. Чуть позже, конечно, была любовь. Если точнее, влечение. Приглянулась девушка из соседнего дома, младше его на пять лет. Познакомился с Сюхейлой, отправил на сваты тетю. Сладкий чай. Спустя пять недель женились. А еще спустя пять месяцев начались конфликты. Харун собрал вещи и ушел с единственной утешительной мыслью: «Хорошо, не завели детей…»

Оставил по доброте душевной супруге квартиру в азиатском Стамбуле, ушел жить к другу Мехмету. Друг, как выяснилось позже, оказался совсем не другом. Подставил Харуна. Полиция, обвинение в краже, суд. Восемь лет за решеткой. «Отсидел и вышел с одним желанием: отойти подальше от людей. Вернулся в европейский Стамбул, устроился работать охранником в лавку на Египетском базаре, познакомился с голубями. С тех пор я здесь. У меня нет пенсионной книжки, зато есть совесть. Не стану называть судьбу шлюхой. Давно послал ее куда подальше…»

…Мирумир первая разговорилась с ним. На скамейке у базара. Когда увидела, что седой мужчина с пожелтевшими на кончиках усами увлеченно читает Маркеса, подсела ближе. Заглянула в книгу. Он читал ее любимый рассказ великого латиноамериканца – «Глаза голубой собаки». Мирумир заговорщицки подмигнула мне. Турок за чтением Маркеса в рабочее время – нонсенс. Я тоже заскользил по глади скамейки ближе к любимой. Она заговорила первой, и мы провели весь вечер вместе с Харун-беем. Он возвращался памятью в года минувшие, ссыпая в ямочки наших ладоней зерно для голубей. Втроем кормили пыльных ангелов Стамбула, осознавая, что жизнь контрастна, построена не только на потерях, но и на самом оправданном желании жить дальше. Даже когда жизнь – это череда поражений…

2

Назире

…Если позволяла бы площадь, она ложилась бы спать на кухне. Засыпать в окружении душистых специй, волшебных масел, неугомонных сковородок, пестрых мисок, бутонообразных венчиков – лучшей компании не придумаешь. Она не из тех поваров, которые, закончив рабочий день, хотят забыть обо всем, что только связано с приготовлением еды. Родная кухня и побережье Босфора – два райских места для нее. Готовя, изливает душу. И здесь нет нужды в людях-собеседниках. Предметы кухонной утвари – самые искренние слушатели. «Никому не рассказываю об этом. Люди стали слишком приземленными – смотрят на проявления душевности как на причуды. Улыбаются в ответ, а про себя называют сумасшедшей… Прячу свою любовь. Как можно кому-то признаваться в том, что моим лучшим советчиком является старая чугунная сковорода? Досталась мне от бабушки и хранит под своим черным налетом много историй, тайн…»

Когда атакует грусть, обращается к шафрану. «В нем столько яркости, что ею легко закрасить серые оттенки настроения…» Когда переполняет радость, достает из кладовки шарообразную колбу с граппой. Рюмочка крепкого итальянского дижестива продлевает ощущение счастья. «Если пить граппу раз в неделю по пятницам, то можно излечиться от болезненной тоски. Я излечилась…» Когда хочет уединиться в себе, покупает пучок свежей мяты. Заваривает «царицу душевности» с добавлением чайной ложки липового меда. Смакует маленькими глотками, настраиваясь на волну внутренней гармонии. «Мята такая необычная, закрытая – при всей внешней открытости. Отгорожена от окружающей жестокости. Османы считали, что дорога в рай усыпана мятными листьями…»

Колдуя на кухне, слушает оперу. Арии из «Турандот» Пуччини или «Аиды» Верди. «Если занимаюсь мясом, то обязательно под Nessun Dorma в исполнении Паваротти – и он привносит философию в блюдо, которым я занимаюсь…» На территории кухни прячется от реальности: уютное убежище, где нет разрушенных надежд. Абрикосовый пирог никогда не подгорит, если строго контролировать температуру. Запеканка никогда не высохнет, если подливать мясного бульона. Творожный крем никогда не скиснет, стоит поставить его в холодильник. «На кухне все в моих руках. Здесь нет необратимых потерь…»

…Назире, 59 лет. Седые волнистые волосы, собранные в гульку на затылке. Обаятельные морщинки на белоснежном лице, тревожные от природы глаза, губы в черешневой помаде, очаровывающая улыбка. Здоровая худоба. Обволакивающий голос с хриплой томностью. Моя тетя с великим кулинарным даром, родная сестра оптимистки Фериде. Талантливый автор многих любимых лакомств из моего детства. Булочек с изюмом, шоколадного торта с клубничным кремом и, конечно, sucuklu pide [27] .

Именно Назире-тейзе стряпала для меня то, что отказывалась готовить мама. Отрезала щедрый кусок карамельного пудинга, не пугая диатезом. Кстати, он так ни разу и не выказал себя после тетушкиных сладостей. Мама, властная Скорпионша, все равно возмущалась, а тетя, упрямая Львица, вовсю отстаивала свою позицию. «Абла [28] , не забывай, мысль материальна. Наплюй на россказни врачей. Им лишь бы побольше химии запихать в ребенка… Что может быть здоровее домашней еды, приготовленной с любовью?»

С 22 лет работает поваром. Не кончала кулинарных колледжей, курсов по кондитерскому мастерству. Талант передавался из поколения в поколение. В нашей семье почти все женщины отлично готовили и готовят. Однако только тетя занялась кулинарией всерьез, посвятив этому искусству многие годы жизни. Сначала работала кухаркой в семье известного турецкого хирурга. Потом ее пригласили шеф-поваром в ресторан. Спустя пять лет заведение закрылось. Назире переключилась на кондитерские изделия: начала печь дома на заказ. Благо от клиентов отбоя не было. Когда большинство турецких кондитеров ограничивались исключительно национальными сладостями, тейзе расширяла кругозор, пополняя свое кулинарное «портфолио» европейскими рецептами. Одна из первых в Стамбуле стала готовить фокаччу, сорбе…

…Заварив чай, курит в открытое окно. Наблюдает за нами. Мы с Мирумир заняты курицей в молочно-грибном соусе. Десертом нас дожидается малиновый пирог со сливками. Тетушка сегодня превзошла саму себя! «Малыш, ты так редко заходишь. Совсем забыл свою старушку… Когда позвонил и сказал, что забежишь, я сразу же ринулась на кухню… Знаешь ведь, мне только повод дай повозиться на кухне. Тем более для любимых людей…» Назире-тейзе до сих пор продолжает печь сразу для двух кондитерских Стамбула. Загружает себя работой, чтобы убежать от изнуряющего одиночества. Ей чаще приходится готовить для чужих людей, нежели для родных. Муж два года назад умер от инсульта. Единственная дочь вышла замуж, переехала жить с мужем в Анкару. Если бы не кухня и востребованность, Назире давно сломалась бы…

«Если когда-нибудь напишу кулинарную книгу, то назову ее „Рецепты надежды“. Не зря дело жизни в итоге стало для меня источником надежды. Я плачу, но все равно готовлю. Я смеюсь и опять же готовлю. Каждое утро благодарю Аллаха. Одарил меня талантом, вложив в него силу жизни… Вы тоже никогда не теряйте надежду, даже если она подгорела или утратила вкус. Всегда можно по-новому замесить тесто и снова испечь то, что хочется…»

3

Гюльбен

…Никогда не сбросит с плеч детство, словно мокрый плащ. Дорожит тем бесценным временем, когда тюбиком зубной пасты рисовала облака на голубом кафеле ванной, а черешни вешала сережками на оттопыренные уши. В ней живет чудесное ощущение того времени, которое, вопреки чисто фактическому расположению в картотеке прошлого, продолжает наполнять ее настоящее…

Она по-прежнему носит банановую панамку. Летом постоянно, зимой – в сухую погоду. Для нее панамка – своего рода оберег. «Мама заплетала мои рыжие кудри в толстую косу и нахлобучивала банановую панамку. Я шла по двору уверенной походкой под восторженные перешептывания соседей, называвших меня „рыжей феей“… Благодаря маме не стеснялась своей индивидуальности. Ну и что с того, что я немая и рыжая-прерыжая? Зато у меня красивое имя. Кстати, Мирумир, знаешь, как оно переводится на русский? Я – роза. Классно, да?..»

Болтает с жар-птицами, обожает апельсины, верит в жизнь за облаками, заваривает отменный яблочный чай с гвоздикой. Не умеет отпускать, не плачет по ушедшим. «Не понимаю, что значит отпустить?! Плохого в себе не держу, значит, отпускать нечего. А вот хорошее, доброе, даже светлую грусть держу в себе и не собираюсь с этим расставаться. Понимаете, это все мое. Прожитое, пережитое. Да и не верю я в то, что возможно что-либо отпустить из себя. Любые воспоминания навечно остаются в нас. Архив разума, куда помещена человеческая мемори-карта, безразмерен…» Восхищается Кортасаром, гением возможной реальности. Если была бы наделена даром сочинительства, то писала бы именно в его стиле. «Хотя – воспроизвести уникальность Хулио не смог и не сможет никто. Я – тем более…» Она тоже, как герои Кортасара, смотрит на мир сквозь запах мятных леденцов и так же любит бродить без цели по южным улицам, зная, что вот-вот окажется в объятиях мира, где «все скользит, превращается, тает, переходит само собой из одного в другое»…

Мечтает съездить в Банфилд, пригород Буэнос-Айреса. Именно там родились самые колоритные образы великого аргентинца. «Жаль, что о Кортасаре не узнала в юности. Если прочла бы его раньше, то построила бы жизнь по-другому, хотя в принципе я довольна судьбой… Познакомилась с творчеством Кортасара благодаря моему душевному другу из Баку. Он посоветовал прочесть „Игру в классики“. Помню, как в бархатные сентябрьские дни взбиралась на Чамлыджу, здоровалась с мамой, жар-птицей и Золотым Рогом, садилась на нашу с другом скамейку, открывала книгу и погружалась в мир безграничных фантазий. Душа покидала Стамбул. Уносилась туда, где Орасио и Мага едят рубленые бифштексы, рассматривают облака над Парижем, осознавая, что небо куда ценнее земли…» С ее шеи свисает желтый блокнот на оранжевом шнурке. На ласково-шершавых страницах пишет то, о чем хотела бы сказать вслух. Не относится к своей природной немоте как к недостатку. На жизнь смотрит с улыбкой на веснушчатом лице. «Правда, перевожу много бумаги, деревья жаль… Раньше писала мало, исключительно по необходимости. Теперь мысли удлинились, круг общения расширился… Исписанные блокноты не выбрасываю. Храню, перечитываю. Неплохие мысли попадаются. Круто иметь стенограмму повседневных бесед…»

…Гюльбен, 22 года. Талантливая художница с фиалковыми глазами. Небольшого роста, вздернутый носик. Носит желтый вельветовый рюкзак, на застежках которого позвякивают разноцветные брелки – смеющиеся рыбки. Больше живет в собственном настоящем, нежели в общедоступном. Возвращается в реальность с конкретной надобностью. Посетить лекцию, сдать экзамен, побыть с друзьями или поучаствовать в выставке. В остальное время находится в мире, где нет тусклых красок, а слезы рождаются только от радости.

Там она не одна. С ней многочисленные герои ее картин. Двухвостые кошки с сиреневыми языками, фиолетовые собаки без поводков и, конечно, мама. Источник ее веры, покинувший этот мир после продолжительной болезни. «Маме там хорошо. Не переживает, не болеет, не думает о заработке. Спокойно себе вышивает, вяжет, расписывает радугой крылышки купидонам, готовит для них пироги с начинкой из небесных звезд. И я с ней рядом… Хотите, открою маленький секрет? Вход в мой мир находится на Чамлыдже».

Познакомились с Гюльбен на ее первой выставке в Измире, куда нас пригласила моя родственница Шинай, редактор одной из турецких газет. «Обязательно приезжайте. Поверьте, это того стоит. Очень одаренная девушка…» Не поленились, съездили – и не пожалели. Картины Гюльбен – гирлянды из далеких воспоминаний. Смотришь на работы с одной мыслью: в моем детстве такое тоже было. Переносит на холст то, что, казалось бы, невозможно передать кистью…

«…Очень хочу нарисовать вас вместе. Давайте как-нибудь соберемся на Чамлыдже. Портрет на фоне туманного Золотого Рога. По-моему, интересно получится. В вашей любви, как и в Стамбуле, сплетаются культуры. Хотя… Все контрасты ничтожны перед силой любви, так ведь?» Согласно киваем, разглядывая новую работу Гюльбен под названием «Уничтожение сомнений одним усилием воли». Знак свыше?..

4

Халис

…Живет воспоминаниями о семи днях, шести ночах. Присутствует в настоящем с оглядкой в прошлое. Порой думает, может, произошедшее было сном наяву? Подносит запястье правой руки к носу. Все тот же аромат. Ее аромат. Цветочный. С ласковым холодком. Вдруг откуда-то из недр мужской самовлюбленности доносится гранитный голос. «Будь мужиком! Не будь слюнтяем! Ни одна баба не достойна того, чтобы ты по ней сох…» На мгновение соглашается с внутренним эго. Однако спустя минуту мужские убеждения заглушает крик сердца. Оно до сих пор ждет возвращения одной-единственной женщины, той самой недостающей половинки. Несколько лет назад, на пороге третьего месяца лета, половинка откололась, упав на дно колодца прошлого. От нее остались воспоминания в сердце и аромат на запястье…

В судьбе иногда выпадает и орел, и решка одновременно. У него был шанс удержать и причина расстаться. Он не отпустил, но не смог удержать. Незрелость чувств подвела. Не зря говорят, любовь укрепляется с годами… Мужает, держится, вроде бы двигается вперед. «Хотя, по-моему, я застыл на месте. Часы отказываются работать на запястье правой руки. Тоска по ней замораживает стрелки времени…» По настоянию родителей женился на «своей» – троюродной сестре из Урфы [29] . Чуткая девушка, прекрасная хозяйка, достойная супруга. Уважает Эбру, но не любит. «По турецким меркам, я хороший муж. Заработанное приношу в дом. Трепетно отношусь к жене, дочерям. Хожу за покупками, выходные провожу с семьей. Физически нахожусь рядом с ними. Но моя душа принадлежит той самой русской девушке без адреса… Измена мысленная – большой грех. Поэтому не совершаю намаз. Какой толк, если каждую ночь в грезах обнимаю Анну?»

Пытается забыться в работе. Большую часть времени проводит в мужской парикмахерской в центре Таксима, владельцем которой является. Когда-то он начинал помощником мастера. Уже третий год как открыл свой салон. Сам стрижет только давних клиентов. Среди них и я тоже…

…Халис, 33 года. Поджарый брюнет со скуластым лицом. Говорит быстро, шепелявит. Нос с горбинкой, сросшиеся брови, меланхоличные глаза. Носит майки ярких цветов, потертые джинсы. Длинный шрам под средним пальцем руки. Подростком был жутко драчливым. Пару раз попадал в «обезьянник». Благодаря отцу избежал скамьи подсудимых… Не смог поступить в университет. Отслужив армию, вернулся в Стамбул, подался в парикмахеры. За считаные месяцы научился профессионально орудовать ножницами. Заработал авторитет среди аксакалов: дабы не утруждать пожилое поколение, ходил по домам, стриг умело и оперативно, вежливо отзываясь на капризы седовласых клиентов…

Родители возрадовались: наконец-то младший нашел свое призвание. Халис стал мастером своего дела. За два с половиной года из провинциальных цирюлен вырос до центральных арт-салонов Стамбула. С недавних пор имеет свой kuaför [30] . Взял в аренду помещение, нанял мастеров, оборудовал кабинет специально для себя и так называемых клиентов класса VIP. Доволен: желающих постричься в «Старе» хоть отбавляй… Повезло в профессии, не повезло в любви…

Шесть лет назад на отдыхе в Кемере [31] , познакомился с русской туристкой Анной. Пухлогубая блондинка с золотистой кожей, будто светящейся изнутри. Нежный голос, волнистые волосы, доверчивый взгляд. Они нечаянно столкнулись лбами в голубой бездне Средиземного моря. Выплыв на поверхность, рассмеялись. Плыли в сторону берега вместе, улыбаясь друг другу во всплесках воды. Лучи солнца отражались от морской глади ультрамариновым блеском, а загорелый купидон в лазури летнего неба гордился удачным выстрелом…

Анна оказалась замужем, мамой двух близняшек. Приехала отдыхать в Турцию вместе с детьми и их бабушкой. Приехала за теплым солнышком, а нашла настоящую любовь. Аня была родом из Самары. Там, в незнакомом для Халиса городе, ее ждал муж. Друг детства, состоятельный человек, каменная стена. Но при этом он никогда не был любимым мужчиной…

Вышла замуж за Михаила по настоянию родителей. «Доченька, не раздумывай. Человек проверенный, хорошо зарабатывает, не пьет… Что тебе еще нужно?» Аня пять дней думала, в итоге согласилась, а спустя пять с половиной лет встретила любовь. Нежного брюнета, свободного, страстного, который настойчиво предлагал выйти за него замуж. Халис готов был и заменить отца ее детям…

Она осознавала всю масштабность своего чувства. Но ей не хватило смелости. Аня побоялась, что через пару лет пожалеет о безумном поступке. Сколько русских девушек так влюблялись, влюбляются на турецких курортах… Как правило, большинство случаев заканчиваются плачевно… Восточные сказки манят, дурманят, зовут в мир, который для многих становится клеткой страданий… Не сказав ничего Халису, наутро после страстной ночи Аня улетела в Самару…

«90 процентов наших мужчин едут на турецкие курорты, чтобы позабавиться с русскими девушками. Но есть же исключения. Я любил Анну. И она любила меня. Наши отношения разрушили стереотипы, которые независимо от нас поселились в наших разумах… Не виню ее. Наоборот, с годами больше понимаю. Отступилась от чувства во имя семьи. Все-таки двое детей… Наша семидневная история любви закончилась так же неожиданно, как и началась».

…Достригает меня. Смахивает напудренной щеткой волоски с шеи, сушит феном промокший воротник рубашки. Хлопает по плечу. «Ну всё, кардешим [32] , можешь вставать… Извини, если заморочил тебя своими воспоминаниями». Поднимаюсь с кресла, благодарю Халиса, оплачиваю его труд. Покидаю салон. Размышляю по дороге. Я никогда не откажусь от Мирумир. Никогда. Даже если ей не хватит смелости сказать «да»…

5

Галина

Таксим, центральный район Стамбула. 15:03. Один из престижных отелей. Она уверенной походкой направляется в зал уютного ресторанчика «Mario». Мне на мгновение кажется, что я оказался в Париже 60-х годов. Ко мне приближалась вылитая Анук Эме. Короткие темно-каштановые волосы взбиты по-французски небрежно, нежная кожа с бледным отливом, темно-шоколадные глаза с чувственным драматизмом. Удачная смена имиджа. Одета как всегда элегантно, достаточно сдержанно. Пальто из каракульчи нараспашку, черные лакированные перчатки, сливовое платье, темно-синяя сумка с тиснением крокодиловой кожи. Замшевые туфли с красной подошвой. Игра «Угадай марку» не актуальна. Роскошь узнаваема…

Опоздала на три минуты. Сбросила пальто на руки услужливому швейцару, подошла к столу. Чарующе улыбнулась, поздоровалась, протянув руку. Деликатно извинилась. «Обычно прихожу вовремя. Просто сегодня день суматошно начался. Мои двойняшки пошли в первый класс…» При всей внешней закрытости она оказывается общительным человеком. Уже больше семи лет в Стамбуле. Замужем за преуспевающим адвокатом Эролом Ишлером, живет в роскошном коттеджном поселке в пригороде – Сабандже.

Стамбульская буржуазия не покупает недвижимость в центральных районах Константинополя. Жить в центре загазованного города для состоятельной прослойки не только признак дурного вкуса, но и элементарно опасно. По уровню преступности Стамбул переплюнул даже такую признанную «резиденцию» криминального мира, как Нью-Йорк. «Честно говоря, я не из пугливых. Ну скажите, чем испугаешь провинциалку, выросшую на окраине Калининграда? Вы, турки, вообще в этом плане жутко изнеженные. Эрол не разрешает мне передвигаться по Стамбулу без шофера и телохранителя в одном лице. Особо не противлюсь. Мужчина должен волноваться за женщину. Да-да, именно волноваться, а не подозревать»…

…Галина, 31 год. Некогда обычная русская девушка из окраины России, а ныне светская львица одного из богатейших мегаполисов мира. Ее имя на фоне фамилии мужа почти еженедельно мелькает в «Хурриете» – самой престижной газете Турции. Пресса называет Галину Ишлер «второй принцессой Дианой». Ее благотворительный фонд спонсирует крупные проекты в сфере культуры. С недавних пор я занимаюсь организацией всех общественных мероприятий семьи Ишлер… «Народ, как видите, любит нашу семью. Неудивительно, ведь Эрол тратит огромные деньги на благотворительность. Я сначала была против этого. Потом он объяснил, что благотворительность – хорошая реклама. Вот в следующем году муж выдвигается в депутаты. Думаете, не наберет голоса? Еще как наберет… Да и мне нужно чем-то заниматься. К тому же популярность быстро засасывает. Вот завтра снимаюсь для турецкого „Elle“. Номинировали на „Женщину года“… Послезавтра лечу в Измир, там подруга открывает лечебницу для детей, больных лейкемией. Оттуда прямо в Анкару, где состоится показ новой коллекции Фаика Сёнмеза…» Закуривает, нервно затягиваясь. «Можно с тобой на „ты“? О\'кей… В последнее время мне так часто хочется выговориться… Устала от игры. Игры, у которой одно-единственное правило – деньги… Если мыслить корыстнее, популярность завтра мне понадобится. Вдруг Эрол меня бросит или умрет. У меня за спиной должна быть… маленькая история. Любую историю можно обыграть в свою пользу. Я привыкла к роскоши. Я приучила детей к роскоши. И боюсь, что завтра дольче вита может закончиться. У всех богатых женщин, выросших в бедности, один страшный сон – пустая кредитная карточка»…

Галина заказывает органический чай из аниса, кориандра, петрушки. Говорит, что обожает ежевичные пирожные, но выбирает не их, а салат из сухофруктов. Берет вторую сигарету. «Единственное, что себе позволяю, – сигареты. В остальном – строгая система питания. Я должна быть в форме. Всегда, везде. Какое бы настроение у меня ни было. Должна оставаться победительницей». У нее свой режим красоты. Фитнес, три литра минеральной воды ежедневно, пилинг, мезотерапия, сауна, здоровое питание. «В Турцию в поисках счастья приезжают сотни красивых русских девочек. То есть конкуренция большая. Поэтому мне нельзя терять форму. Хотя порой хочется послать все к черту и чисто по-русски напиться…»

Периодически посматривает на часы: в пять у нее занятие по верховой езде. У семьи Ишлер своя конюшня. «Я верю только детям и лошадям. Полчаса, проведенные в седле, – лучшее лекарство от депрессии. Пару лет назад у меня на родине была модна песенка с такими словами: „Наверно, в следующей жизни, когда я стану кошкой…“ Так вот, я бы хотела стать лошадью. У лошадей жизнь проще… Знаешь, почему женщины стареют быстрее мужчин? Мы всю жизнь боремся за счастье. За внутреннее счастье. Чисто женское, которое очень дорого достается. Я изначально не верю в малобюджетное счастье…» Ее борьба за счастье началась десять лет назад, когда она собрала одну сумку вещей и уехала покорять Турцию. Работала официанткой в Анталии, где научилась разговорному турецкому. Спустя два года перебралась в более дорогой курортный город – Бодрум. Устроилась в магазин продавщицей. Там и познакомилась с разведенным Эролом. Улыбка, флирт, утро вместе. Он влюбился в нее, она влюбилась в его статус. «Знаешь, чего мне хочется? Банальной любви. Вот влюбиться по уши, целоваться в парках, слушать признания. И влюбиться хочется в… настоящего русского мужика. Да-да, именно русского. Надоели слащавые турки, пардон за прямоту… Эта моя единственная мечта, которой не суждено сбыться. Я реалистка…»

«Значит, женское счастье – в любви?» – спрашиваю у Галины. «…Для любой умной женщины любовь важна не меньше, чем деньги. Хотя… может быть…» Зазвонил ее мобильный…

Прощается так же сдержанно, как и здоровалась. Будто между нами не было откровенного разговора. Из обычной русской женщины превращается в известную персону Турции. Этого требует статус. Этого требует история, которую, как она сказала, всегда можно обыграть в свою пользу…

6

Светлана

Ортакёй, один из живописных районов европейской части Стамбула. Отреставрированные старые особняки, окруженные могучими платанами. Прелестная пристань, где отдыхают прогулочные катера. Мечеть Меджидие, куда когда-то на весельных лодках приплывали падишахи для совершения намаза. На часах 16:32. Жду ее в самом центре площади Искеле, расположившейся прямо у Босфора. Рыбные ресторанчики Ортакёя пока пустуют – еще не вечер. Опаздывает на полчаса – договорились встретиться в четыре. Звоню ей. «Я бегу, бегу…»

Через пять минут замечаю приближающуюся ко мне полную женщину с упитанным пекинесом на поводке. Да-да, это она! Невероятно милые черты лица: бездонные голубые глаза с кукольными ресницами, пухлые губы бантиком в вишневой помаде, тонкие изломанные брови. Короткие русые волосы, детский взгляд с неподдельной искренностью. Говорит на русском с акцентом – слишком долго живет в Турции. «Русские, проживающие в Стамбуле, почти не общаются между собой. Никаких встреч, конференций, концертов. Каждый в своей конуре. Растерялись в 23-миллионном городе контрастов…» Она говорит красноречиво – видно, соскучилась по общению на родном языке. Прогуливаемся по площади, временами останавливаемся. Дожидаемся Джамбо – пекинес что-то увлеченно вынюхивает в траве. «Вы извините за опоздание – водила Джамбо к ветеринару. Потом ехали сюда, застряли в пробке. Стамбул, как и Москва, – одна сплошная пробка…» Признается, что скучает «по городу, который до сих пор не верит слезам». Возможность вернуться на родину есть. Сама не хочет. «Зачем бередить старые раны? Тем более в Москве меня никто не ждет. Родни нет, я в детском доме выросла. С подругами потеряла связь. И не хочу ее восстанавливать. Уже не та, какой была. Да и сердце шалит – возраст дает о себе знать… Сама себе удивляюсь порой: с годами научилась быть счастливой в одиночестве. Представляете, мы, женщины, и на такое способны».

Располагаемся в маленькой чайхане на террасе с чудным видом на пролив. «Обожаю Босфор. Когда мне грустно, прихожу к нему. Когда я счастлива, первым долгом делюсь с ним своим счастьем. После смерти Орхана у меня остались две радости в жизни – Джамбо и Босфор…» Вспоминает о покойном муже со слезами на глазах. Отпивает из чайного бардака [33] . «Я не могла иметь детей. А Орхан мечтал о сыне. Из-за меня отказался от мечты… Жаль только, что поздно нашли друг друга… Судьбу не перепишешь…» …Светлана, 58 лет. Мой педагог по русскому языку, с которой сдружился с первого дня частных занятий. Часто встречаемся вне уроков, общаемся, а заодно и шлифуем мое произношение. Она переехала в Стамбул в начале 90-х. Во времена смуты, инфляций, разочарований. «Я просто взяла и уехала. Мне тогда казалось, что в Москве не смогу построить то будущее, о котором с детства мечтала. Да и многих в то время тянуло на перемены. Безжалостно разрывали с настоящим. Меняли места, ракурсы, пытались иначе, по-своему, снять свое настоящее, чтобы проявить его в будущем. У многих не получилось, а некоторым повезло. Мне тогда повезло первый раз в жизни. Я нашла счастье на Востоке…» Прошу ее дать формулировку женскому счастью. «Все просто. Это любовь».

Светлана берет Джамбо на колени, гладит его светло-коричневую шерсть. Пес тянется к сахару на столе. «Тебе нельзя. Потом глазки будут слезиться». Достает из оранжевой матерчатой сумки пакет с собачьими печеньями в форме косточки: «На, лопай… Он их не очень любит. Чувствует подставу, обжора. Ведь в этих печеньях виноградный сок вместо сахара…» Просит официанта повторить заказ, отпускает Джамбо на землю. «Понимаете, для женщин любовь особенно важна. Без нее увядаем. И врут те женщины, которые говорят, что карьера для них превыше всего. Да, женщина должна непременно реализовать себя. Неважно где, на работе или в семье. Я вот никогда не была карьеристкой, хотя училась на отлично, закончила педагогический и несколько лет проработала в школе-интернате. Но для меня счастье было в другом. В настоящей семье. Чтобы любимый муж, дети, воскресные завтраки за большим столом. Свежая выпечка, домашнее варенье и собака с умными глазами… Может, это вам покажется чрезмерно сентиментальным. Но я мечтала именно об этом. Всегда мечтаем о том, чего лишены в детстве…»

Она замолкает, словно улетает туда, где яркие цвета иллюзий прошлого еще не поблекли. Тем временем тучи над Босфором темнеют, вот-вот хлынет дождь. «Иногда мечты сбываются, но немного в иной форме. У меня именно так произошло. Моей семьей стали муж, собака и Стамбул. Детей я не смогла родить. Хотела удочерить сразу двоих – Орхан не согласился. Не пошла против воли мужа. Ни о чем не жалею. Я любила, была любима. Как минимум ради этого стоило прожить жизнь… Он умер, но наша любовь жива. Ею я дышала вчера, дышу сегодня и обязательно буду дышать завтра. У настоящей любви нет прошедшего времени».

…Проливной дождь срывается с неба. Быстро расплачиваемся, бежим в сторону трассы. Успели промокнуть. Джамбо спрятал мордочку в манто Светланы. Добегаем до обочины дороги, наконец-то оказались у своих машин. Прощаемся. В спешке пожимает мне руку, целует в щеку. Что-то еще говорит, перекрикивая шум дождя, я сразу не улавливаю. «…Любовь и есть самое настоящее счастье. И для мужчин, и для женщин…»

7

Слава

…Притягивает чудеса магнитом сердца. Верит в них с детства. «Чудеса надо уметь разглядеть в повседневности…» Не верит в существование непреодолимых препятствий. Не верит в способность жизни опустить человека на дно отчаяния. «Если сильно захотеть, можно удержаться на плаву… Правильно говорят: когда палец указывает на небо, дурак смотрит на палец». Слушаешь и веришь. Веришь, обзывая себя идиотом за то, что сомневался в шансе на спасение…

Ее счастье в маленьких радостях. Обожает печь блинчики на водной глади Босфора, запускать ладошку в мешок с чечевицей, собирать сахарные песчинки со стола, придумывать незнакомцам яркие судьбы, сбегать в обеденный перерыв в киношку. А еще любит медленно подливать молоко в чай и наблюдать, как белое облако рассеивается в темно-коричневой жидкости. Ну чем не русская Амели! Впрочем, схожестей в них не так много. В отличие от Пулен, обходит стороной фотоавтоматы, не отправляет садовых гномов в путешествие и пока не отыскала друга-художника со «стеклянными костями». С чудесной француженкой их объединяет одно – твердая вера в счастье.

«…Когда дождь смывает солнце, а с неба хмурятся тучи, не впадаю в депрессию. Назло капризу природы раскрываю свой зонтик малинового цвета. Расцвечиваю серость. Закидываю в рот клубничный леденец, кутаюсь в желтый шарф и бегу в сторону метро, где быстро согреваюсь. За чтением новой главы „Шоколада на крутом кипятке“ незаметно добираюсь до своей каморки, которую снимаю на окраине Стамбула. Там нет персидского ковра под ногами и роскошной ванной с джакузи. Зато найдутся пушистый плед, теплые тапочки-зверюшки и кружка чая с шоколадным печеньем. Для счастья нужна малость…»

…Слава, 23 года. Миниатюрная девушка с ореховыми глазами. Чуть оттопыренные уши, горящий взгляд с желанием спасти мир. Милая официантка из ресторанчика «Don\'t panic» на побережье Босфора. Носит платья в цветочных принтах и тяжелые ботинки. Темные волосы, стрижка «боб» с короткой челкой. Густо подводит глаза. Забывает включать по утрам мобильный. В наушниках ее плеера часто поет Джони Митчелл…

Живет в Стамбуле второй год. Уехала из родного Питера, повинуясь порыву. Бросила учебу на журналиста в СПбГУ, оставила родителям записку, купила билет и улетела туда, где в воздух вплетены лучи солнца. «Никакого протеста, возмущения, побега. Я просто проснулась утром и сказала себе, что пора приумножить счастье. Давно мечтала о Стамбуле. Вот и решилась. Отпустила обстоятельства, начала все заново. Стала старше на жизнь…»

Не стыдится работы официантки. «Наоборот, интересно. Столько чудаков встречаю. Ко многим из них привыкла. Вот заходит к нам второй год подряд строго по пятницам старушка с кукольно-розовыми волосами и ленивым йоркширом в соломенной сумке. Заказывает одно и то же: кусочек вишневого пирога с маком, персиковое мороженое, холодную газировку с двумя дольками лайма. В ожидании заказа старушка берет салфетку, черкает на ней что-то, складывает, после чего кладет обратно в салфетницу. Когда она уходит, читаю ее очередное „письмо“. Содержание не меняется. Как думаете, что в них написано? „Солнце вернулось вовремя. Значит, и ты вернешься скоро“. Интересно, кого бедняжка ждет?..»

Познакомились со Славой в «Don\'t panic». Проходя мимо столиков, услышала, как Миру-мир беседует на русском по мобильному. Подошла под предлогом сменить пепельницу, посоветовала попробовать профитроли с апельсиновым желе, разговорилась с нами. Сдружились. Теперь гуляем, отдыхаем вместе. Слава учит нас гадать на зубочистках, варить баклажановое варенье, лепить магнитки из пластилина, слушать «в правильном ракурсе» Себастьяна Теллье и верить в победу любви.

«Моя карамельная интуиция уверяет, что вас никто не разлучит. Ваши чувства – как корочка глазури крем-брюле, которую невозможно сломать ложкой… Светусвет, запомни, русские женщины необыкновенно отважные. Мы не привыкли получать любовь даром, мы привыкли за нее бороться. Причем до победного конца. Так что поддержи Мирку в бою…»

Смеюсь, уплетая ананасовое мороженое. Весеннее солнце милостиво согревает город, переливаясь в пышно-зеленых кронах деревьев. «О\'кей, с нами разобрались… Ты лучше скажи, когда наступит твое время любви?» Слизывает мороженое с уголков рта. «Ну, я всегда люблю. За меня не волнуйтесь, идет работа в данном направлении. Скоро будут результаты… Жаль, что тестеры полагаются к косметике, а не к новым поклонникам». Слава заказывает еще одну порцию лакомства. На этот раз фисташкового. На Востоке утверждают, что тяга к фисташкам – первый признак надвигающейся любви…

8

Лада

…Боится услышать песню ветра. В нем звуки прошлых проступков, материнской тревоги, расколотого единства. Стоит задуть ветру, как она затыкает уши берушами. Не хочет слышать того, от чего ушла не по собственной воле. Скучает по сыну, большеглазому малышу с обезоруживающе чистым взглядом, который, хочется верить, никогда не помутнеет от жизни… Ветер отзывается в ее сознании задорным детским смехом. Вместе с белоснежной нежностью будоражит в сердце тоску. В такие мгновения ей хочется уничтожить себя. Обматерить, избить, искалечить. «Какая ты мать, если оставила ребенка на пожилую женщину, а сама смылась черт знает куда?!.»

Разум начинает объясняться перед совестью. «…Уехала в Стамбул не от хорошей жизни. Должна заработать денег, чтобы поставить сына на ноги». Находится не в том положении, чтобы отказываться от работы. Пусть грязной, но, главное, хорошо оплачиваемой…

Она не выбирала себе судьбу. Никогда ни на кого не надеялась, кроме себя. Особенно на представителей сильного пола. «Конечно, не все мужики козлы, но большинство точно. Принцев расхватали еще в сказках, остальные либо спились, либо переженились… Мне с юности не везло на кавалеров. Попадались конченые идиоты или жуткие уроды. Да и я особо не обольщалась на свой счет. Внешностью Боженька не наградил. Носатая выдра с выдающимися бедрами и кривыми ногами. Одним словом, ничего особенного!.. Всего один раз улыбнулась удача – подцепила красавца Леху на дне рождения подруги, от него и забеременела. Сначала хотела на аборт пойти. А потом подумала: если рожу ребенка, хоть что-нибудь правильное сделаю в жизни… Вот так Ванюша появился на свет. Сейчас понимаю, что этот карапуз моя самая большая удача».

По уик-эндам наведывается в детские магазины. Пополняет количество подарков для сына, которые «скоро, совсем скоро довезу ему». Кубики-мякиши с рожицами Шрека, радиоуправляемый пиратский парусник, машинки из серии Street Racer, мини-конструкторы Lego Creator, наборы цветных карандашей, раскрасок и пазлов. «Так успокаиваюсь. Мне кажется, будто этими покупками искупаю свои материнские грехи. Знаю, что обманываю себя. Но ложь порою спасает…»

Двадцатого числа каждого месяца спешит в ближайшее отделение банка. Пересылает через Western Union часть зарплаты в Калининград. Матери-пенсионерке и пятилетнему сынишке. «Верите, я научилась молиться. А что еще делать, когда оставляешь дитя больной женщине на другом конце света? Впрочем, я хоть спокойна, что за сыном присматривает не чужой человек. Все-таки бабушка… Звоню к ним часто. Ванюша поднимает трубку и первым делом спрашивает: „Мам, ты когда приедешь? Мне в сентябре в школу. Все на первый звонок пойдут с мамами…“ А я реву на этом конце провода и причитаю: „Скоро, сынок, скоро…“ Возненавидела слово „скоро“»…

…Лада, 36 лет. Живет этажом ниже, в однокомнатной квартире с сиреневыми стенами. Ухаживает за парализованной старушкой, украинкой из Донецка. Дочь Оксаны Захаровны, вышедшая замуж за турка и ныне руководящая сетью стамбульских ресторанов, привезла Ладу с собой из Калининграда. Специально для того, чтобы та ухаживала за слегшей матерью.

«…Сучка, с жиру бесится. Совсем не интересуется родительницей. Снимает для нас однушку, раз в месяц посылает с шофером деньги, продукты, лекарства, и всё. Ни разу не позвонила, не зашла. Уже третий год мудохаюсь с Оксаной Захаровной. Бедняжка мучается, по дочери скучает, но просит не звонить ей, мол, Леночка деньги зарабатывает, вся в делах, не беспокой попусту… Когда Лена нанимала меня в сиделки, строго-настрого запретила звонить ей. „Зарплату будешь получать без опозданий… Единственное условие: не смей тревожить меня. Если что случится, обращайся через шофера“. Вот так и живем. Оксана Захаровна скучает по единственной дочери, а я по единственному сыну…»

Временами Лада забегает к нам. Поболтать, покурить, обсудить российские новости. «Я здесь почти ни с кем не общаюсь. Вы моя отдушина…» У Лады тонкие губы с бледно-розовым отливом, короткая стрижка, плохо обесцвеченные волосы. Близко посаженные зелено-голубые глаза. Маленький рост, возрастная полнота, легкая сутулость. Ненавидит Стамбул. Приехала в город контрастов, гонимая нуждой. Предложили работу, пришлось согласиться.

«Здесь, на Востоке, понимаю, что значит быть чужой. Здесь ощущаю себя до ужаса одинокой. Все-таки родина есть родина. Знакомые, соседи, родственники. Да элементарно, народ говорит на понятном тебе языке… Конечно, Стамбул бесконечно красив. Этого не отнимешь. Однако Калининград все равно лучшее место на земле. Во всяком случае для меня»…

…Вчера зашла в приподнятом настроении, но со светлой грустью в глазах. «Время прощаться…» Сегодня утром Лада поговорила с хозяйкой, сообщила о своем решении вернуться обратно на родину. «Лена возмущалась, упрекала, неблагодарным быдлом обозвала. Представляете, ей хватило наглости сказать, что и так собиралась меня увольнять, так как нашла более достойную замену. Я промолчала. Ради Оксаны Захаровны. Эта женщина святая. С пониманием отнеслась, благословила в дорогу. „Езжай с Богом… Тебе с сыном надо быть… Не волнуйся, работу и там найдешь. У тебя золотые руки и чистая совесть“. Хотите честно? Буду скучать по Стамбулу. По вам, по Оксане Захаровне». Обняла, расцеловала нас. «Родные, а вы приезжайте в Калининград. Это, конечно, не Стамбул. Но тоже есть на что посмотреть…»

9

Шахин

…Просыпается тогда, когда все засыпают. Прячется от дневного света за тяжелой завесой бархатных гардин. Отоваривается исключительно в круглосуточных маркетах, развлекается только в ночных клубах, гуляет по Стамбулу лишь в темное время суток. Презирает свет. «Обнажает сожаления настоящего…» Убегает от солнца. «Возвращает туда, откуда уношусь изо всех сил…» Носит затемненные солнечные очки. «Не хочу видеть ярких цветов. Раздражают своей резкостью…» Обязан темноте жизнью – спрятала от боли. «Скажете, прячу голову в песок? Maybe. Для чего выныривать из темноты, если свет ослепляет сердце?..»

Он – житель ночного Стамбула. Вампир без черного плаща и потребности кого-то убивать. «Спросите, для чего живу? Не знаю… Человек ко всему привыкает. Я привык жить прошлым, не задумываясь о будущем. Наверное, должны быть и такие люди, как я…» В его крови нет ничего, кроме сожалений. Сожалений красного цвета. «Слишком многое проиграл. Проиграл свое счастье, любовь, карьеру. Спросите, кому? Кто тот везунчик, которому досталось так много чужого добра? Прошлое. Единственный пожиратель человеческих потерь… Отобранное возврату не подлежит».

Выжимает себе апельсиновый сок. Растворяет в нем порошковый витамин С. Наливает нам виски в стаканы из стекла с золотыми прожилками. Никогда не видел его понурым. Даже о самом грустном рассказывает с улыбкой на лице. Такое ощущение, будто улыбка – единственное, что у него не смогло отнять прошлое… Отпивает фреша. На бокале застывает отпечаток светло-розовой помады. Постоянно подкрашивает губы – скрывает болезненную бледность. Его жизнь одна сплошная борьба в режиме non-stop. Сейчас борьба ужесточилась – воюет с болезнью и с настоящим одновременно. Ради чего? Все жертвы ради прошлого. Потому что только в прошлом он жил…

…Шахин, 37 лет. Познакомились с ним в «Life», одном из клубов Бейоглу. Подсел к нашему столику. Культурно поздоровался, смахнув с лица челку пепельного парика. Попросил прикурить. Сказал, что угощает нас выпивкой. Разговорились. У Шахина невероятно обаятельное лицо. Пользуется декоративной косметикой, прикрывает лысину париками с густыми локонами. Не одевается в женскую одежду. Предпочитает костюмы однотонных светлых оттенков – облегающие брючки, приталенные пиджачки. Все со вкусом, никакой вульгарности. Он – гей. Не скрывает этого и давно не гордится. Принял себя таким, каким родился. Мирумир говорит, что у него невероятно наполненные глаза. Серо-зеленые, с пышными ресницами, чуть припухшими веками. «В них столько жизни!» Заливисто хохочет, обнажая белоснежные зубы. Поворачивается к барной стойке, закинув ногу на ногу. Просит повторить. Бармены «Life» знают: их постоянный клиент пьет апельсиновый сок с водкой. Подбадривает организм витаминами, одновременно разрушая его спиртным. Противоречия даже в предпочтениях. «Красотка, в них не может быть жизни, так как моя жизнь подходит к концу… СПИД у меня». Сообщает об этом не с эпатажным вызовом. Его интонация, пропитанная каким-то безразличием, больше похожа на защитную реакцию…

Мирумир не выказывает смущения. Заказывает еще бокал мартини. «Ну, с ВИЧ можно прожить много лет. Главное, беречь себя… Так что не надо подгонять конец, когда до него еще жить и жить». Щиплет за щечку любимую. «Вы мне оба очень нравитесь… Мирумир, а ваш оптимизм забавляет. Хотя, не удивляюсь: русские вообще очень стойкие. Окончательно убедился в этом, будучи в Москве». Мирумир, отметив улыбкой начавшуюся песню Шаде, спрашивает: «Давно были в России?» Прислоняет бокал к щеке, подпирая им голову. В глазах появляется грусть. «В 2004-м… Хорошее было время…»

Шахин до недавнего времени активно работал в турецком шоу-бизнесе. Был востребован. О нем писали газеты, часто появлялся в ток-шоу, писал песни для Сезен Аксу, Петек Динчоз. Однако большую часть времени посвящал Таркану. Трудился в команде его продюсеров. Занимался организацией гастрольных туров, заключал договора с саунд-студиями, следил за работой пиар-группы. Именно в составе команды Таркана в 2004 году приезжал в Москву. Концерт в Кремлевском дворце называет одним из самых удачно организованных выступлений. За все время работы в творческой среде побеждал сотни раз, ни разу не проигрывал. Звезда удачи Шахина померкла в день, когда получил анализ крови…