Помоги проекту - поделись книгой:
Но было поздно. Ни в отеле, ни у местной полиции телефона не было, так что рекомендованную Штрассером проверку провести в этот день не представлялось возможным. Да и, состоись она, результат был бы нулевой – паспорта у всех троих были сделаны на совесть.
Более того, Ганс Мюллер
Формис с Эдит остались в
Она еще не знала, что скоро умрет, а потому эта шлюха сыграла свою роль просто великолепно. Неумелое похлопывание по руке; случайное прикосновение; томный взгляд… В половине десятого вечера, когда хозяин отеля со своим семейством направился в дальнее крыло здания по своим спальням, Формис и Эдит сидели и беседовали, словно закадычные друзья.
Тем не менее, я думаю, что Формис мог все-таки что-то заподозрить; интуиция могла ему подсказать, что весь этот спектакль – не более чем фальшивка; но, вероятно, он принадлежал к тому типу мужчин, которые никогда в жизни не поднимут руку на женщину. Как бы то ни было, но в 10 вечера они собрались идти спать. Они встали, поднялись по лестнице и пошли по коридору. Эдит с любовником снимали комнату под номером три, а Формис – под номером семь, двумя дверями дальше, как уже говорилось.
О том, что в действительности произошло потом, знают только Ганс Мюллер и Герхард Шуберт. Они находились в комнате номер три.
Я изучил и план здания, и все те подробности, которые сегодня известны наверняка и думаю, что Эдит, держа Формиса под руку, отворила дверь своей комнаты, словно желая на пороге пожелать ему спокойной ночи, а затем попыталась втолкнуть его внутрь.
Тут Формис прозрел и отпрянул в коридор. Эдит буквально ногтями вцепилась в него и попыталась даже
А потом… то ли ему удалось вытащить пистолет и выстрелить в нее, то ли она поймала одну из пуль, предназначенных ему… Об этом мы никогда не узнаем, если нам не расскажут Ганс Мюллер или Герхард Шуберт. А они явно не горят желанием говорить.
Как бы то ни было, но примерно в десять вечера тот самый улыбчивый официант, спавший в этот момент в цокольном этаже, был разбужен звуками пистолетных выстрелов. Он бросился наверх, но по пути столкнулся с неизвестным ему человеком. В каждой руке тот держал по револьверу. Официант упал и скатился по лестнице. Однако он успел заметить, как Ганс Мюллер тащит по коридору тело Формиса в комнату номер семь, и услышал, как кричит от страшной боли Эдит. Неизвестный мужчина (это был Шуберт) погнал официанта и появившуюся тут же горничную в ночной рубашке и папильотках вниз, в цокольный этаж, где запер их в одной из комнат. Сидя там, они слышали какие-то удары и шум, но были настолько напуганы, что даже боялись пошевелиться. Хозяин гостиницы и члены его семьи, находившиеся в дальнем крыле, не слышали и не видели того, что творилось в этот миг.
Чуть позже, когда по цокольному этажу поползли клубы черного дыма, пленники, понимая, что они скоро просто задохнутся, выломали окно, выбрались наружу и разбудили хозяина. Вдвоем они бросились сквозь весь этот кошмар к месту трагедии. В комнате номер семь они увидели на полу тело Формиса. Оно было облито бензином. Рядом стояли две пиротехнические шашки. Однако они никак не могли разгореться из-за того, что вся комната была наполнена дымом. Шашки чадили, извергали клубы дыма, но пламени не давали. Неподалеку валялся разбитый на куски микрофон, но вот сам передатчик, спрятанный на чердаке, убийцы так и не нашли.
Для уединенной и холодной долины это была весьма непривычная история. Отель, из окон которого рвутся наружу клубы дыма. Официант, бегущий по ночной дороге в ближайшую деревню. Сонный и обалдевший деревенский полицейский, спешащий той же ночной дорогой в одинокий отель. Телефонные звонки с деревенской почты в Прагу. Бесконечное ожидание, пока найдут кого-то из полицейских в ближайшем городе и на границе. А тем временем «Мерседес» рвал фарами темноту ночи и без всяких задержек пересек государственную границу Чехословакии. Кстати, после этого чешские пограничники стали всегда держать шлагбаумы опущенными – но только после этого…
На следующий день была найдена веревочная лестница, свисавшая из окна комнаты Эдит. Именно с ее помощью неизвестный стрелок, Герхард Шуберт, забрался внутрь отеля. В голове убитого Формиса была найдена пуля, в груди – еще две. Было установлено, что тело облили бензином, но поджечь не сумели. На веревочной лестнице были обнаружены следы крови. Двое мужчин спускали по ней раненую Эдит. В реке, протекавшей перед этой небольшой гостиницей, они промыли ей рану – там нашли окровавленный платок.
По странному стечению обстоятельств бешено мчавшийся «Мерседес» был остановлен в городке Лобошиц около часа ночи за превышение скорости. Документы у водителя были в порядке, и машину отпустили. Полицейский по фамилии Беем говорит, что в салоне было только два человека, двое мужчин, сидевших спереди. На заднем сиденье была навалена «куча пледов и пальто». Под ними была Эдит.
Впоследствии расследование показало, что «Мерседес» пересек границу Германии между 4 и 5 часами утра. В саксонском городке Кенигсштайн мужчины отвезли Эдит в больницу. Доктора осмотрели ее и заявили, что женщину нужно срочно везти на операцию в Дрезден. По дороге туда она скончалась. (Все эти факты были установлены по тайным каналам Отто Штрассера.)
Я прошу прощения у всех настоящих проституток за то, что назвал эту женщину шлюхой. Я знаю много разных слов, но для этого создания у меня слов нет – для Эдит Керсбах, молодой, красивой, спортивной, с роскошными волосами.
Мюллер и Шуберт получили вознаграждение в размере 10 000 марок, которые гестапо назначило за голову Формиса (об этом Штрассеру сообщили его люди из Германии), попав, таким образом, на первые места списка персонажей, с кем обязательно будут сведены счеты после падения режима Гитлера.
Будет небезынтересно рассмотреть те методы, которые использовала в данной ситуации немецкая пропаганда и гестаповская машина. Точно так же, как вторжения и аннексии Гитлера всегда предварялись обширной кампанией в СМИ с жалобами на провокации, которые якобы осуществляла страна, на которую предстояло напасть (неважно, как она называлась – Австрия, Чехословакия или Польша), так и перед убийством одного человека на территории другой страны в немецких газетах сначала появлялись жалобные статьи о нетерпимости провокаций.
Страсть немца к предваряющему события самооправданию вне зависимости от того, кто будет жертвой – государство или один человек – неискоренима. Странно, что Отто Штрассер и Рудольф Формис, сами бывшие немцами и знавшие людей, которых надлежало бояться, и методику их действий, не услышали предостережения. Я говорю о тех бешеных нападках на самого Штрассера и его «невыносимый тайный передатчик», которые появились в газете
И когда впоследствии чешские власти сообщили всю информацию о номере этого автомобиля, о том, кто там находился, и даже привели данные о персональных документах, германское правительство вежливо заявило, что оно никогда не слышало об этой машине, об этих людях, их паспортах да и вообще, обо всей этой троице. Когда же правительство Чехословакии повторило протест, оно получило ответ, что все поиски оказались безрезультатны. Не удалось найти ни следов этой машины, ни какой-либо информации о пассажирах, которые, как заявляли чехи, ехали в ней.
Однако через четыре с половиной года, когда уже началась нынешняя война и в Мюнхене была взорвана бомба,
На самом деле передатчик уничтожен не был. Его конфисковала чешская полиция. В лице Формиса Штрассер потерял одного из своих самых ценных и отважных помощников, равно как и оружие против Гитлера, которое к тому моменту уже было предметом разговоров в Германии.
Несмотря на то, что гестапо в очередной раз не смогло убить Штрассера, оно, тем не менее, нанесло ему сильнейший удар. Кроме того, Формис просто был одним из самых близких друзей Штрассера. И снова ему пришлось начинать войну одиночки с самого начала. Истории с доктором Поллаком и доктором Хебрью показали ему, что доверять нельзя абсолютно никому, а убийство Формиса наглядно продемонстрировало, насколько близко подобралось к нему гестапо.
В Праге советник посольства Германии периодически запрашивал правительство Чехословакии, «когда же доктор Отто Штрассер будет допрошен по вопросу функционирования тайного радиопередатчика». Замученное подобным нажимом руководство Праги вынуждено было расплачиваться за гостеприимство, которое оно оказало беглецам от тирании Гитлера типа доктора Хебрью.
6 января 1936 года Штрассер был приговорен к четырем месяцам исправительных работ. И, хотя приговор смягчению не подлежал, он, тем не менее, подал апелляцию. Она так и не была рассмотрена, потому что, согласно чешским законам, если иск на отмену приговора подавался на каких-то действительных юридических основаниях, то приговор должен был подтвердить или отменить президент государства. При этом закон не устанавливал временной лимит для принятия этого решения, поэтому президент Эдуард Бенеш просто откладывал этот документ в папку для повторного рассмотрения каждый раз, как этот приговор попадался ему на глаза.
Штрассеру оставалось жить в Чехословакии всего два года, и он использовал их на все сто. Он продолжал выпускать свою газету до тех пор, пока находившееся под тяжелым давлением правительство Чехословакии не закрыло ее. Он продолжал вести войну листовок, переправляя их через границу. К сожалению, сейчас мы, по ряду причин, не можем рассказать о самых волнующих эпизодах этой войны одиночки – от этого могли бы пострадать люди, которые в настоящий момент еще живы. Кто-то был схвачен, предстал перед народным судом и приговорен к смерти. Кто-то был просто убит. Было спланировано и проведено множество героических акций, подсчитать которые пока невозможно.
Штрассер не щадил ни себя, ни своих сил, ни тех, кого он любил. Он использовал все это не оглядываясь, как и должен поступать настоящий мужчина. И при этом он оставался жизнерадостным другом, гражданином мира, настоящим немцем и европейцем, и еще – революционером-социалистом.
Затем были мюнхенские соглашения и британский ультиматум Чехословакии, призывавший эту страну подчиниться требованиям Германии. И снова преследователи едва не схватили Отто Штрассера. Если бы он остался в Чехословакии, то через полгода он просто попался, как мышь в мышеловку, 15 марта 1939 года, когда гитлеровские войска вошли в Прагу. Тогда бы уж точно пришлось ломать голову над тем, как вызволять его из этой ситуации. Поэтому когда немецкая армия проглотила первый кусок Чехословакии – Судеты – он, вместе с руководителем социалистов из числа судетских немцев, Венцелем Якшем улетел из страны, пронесясь буквально над головами захватчиков.
А в покинутой им стране продолжалась трагедия Захори. Она не закончилась тогда, не завершилась она и сегодня. Жизнь Формиса была не единственной, которую она забрала. Хозяин отеля, уже тогда сильно болевший, вскорости скончался – его свели в могилу события той январской ночи и последовавшая затем шумиха. Его жена уехала с дочерью в Прагу. Там они взяли в аренду небольшую гостиницу. Когда пришли гитлеровцы, гестапо разыскало их. Дочь, верный друг и поклонница Штрассера, была отправлена в концлагерь. А гостиницу заминировали и взорвали.
Отто Штрассер, потерявший к тому моменту почти все, поселился вместе с женой и детьми в небольшой деревушке Херрлиберг[55] возле Цюриха. До границы с Германией было буквально рукой подать. Красоты Швейцарии произвели на него сильное впечатление, и Штрассеру пришлось, в знак благодарности местным властям, значительно сократить свою войну одиночки, хотя его друзья в Германии продолжали тайком поставлять ему информацию и всякого рода сообщения. Однако эта война продолжалась, пусть и в более скромных масштабах, с территории Дании, где одному из главных помощников Штрассера удалось собрать все нити управления «Черным фронтом» и рассылать указания членам фронта, находящимся в Германии.
Находясь в Швейцарии, Отто Штрассер пытался перебраться во Францию или в Англию. Но – напрасно. Никто не хотел принимать его. «Беглецов от гитлеровского гнета» принимали и встречали с распростертыми объятиями везде. А вот для таких людей двери были закрыты. Его считали «красным», человеком, который был настроен «слишком антигитлеровски». Никто даже и не пытался рассматривать этого человека как «жертву преследований». Он и правда был жертвой, но ему и в голову не приходило заявлять о себе в таком качестве. Повторюсь, он был настоящим человеком.
Но вот началась война. Буквально через несколько недель после ее начала, 8 ноября 1939 года, когда, по традиции, «старая гвардия» национал-социалистов отмечала в мюнхенской пивной «Бюргербраукеллер» годовщину гитлеровского путча 1923 года, в зале этого заведения прогремел взрыв. То ли эта бомба была нацелена на Гитлера, то ли это была акция его же людей наподобие поджога рейхстага, акция-допинг для массового сознания немцев, которые просто не могли жить, не осознавая, что они окружены невидимыми и зловещими врагами, которые строят против них заговоры. Подобно Тартарену из Тараскона, немцы любят говорить, что «они» прячутся в темноте, выжидая момента, когда можно будет напрыгнуть на жертву[56].
Буквально через несколько часов после этого взрыва немецкая полиция сообщила властям Швейцарии, что организатором заговора был Отто Штрассер (в заявлении Гиммлера, увидевшем свет 21 ноября, говорилось, что Георг Эльзер, человек, арестованный за участие в событиях ночи 8 – 9 ноября, «признался» в содеянном после шести дней упорных запирательств, а именно 14-го числа, и обвинил в преступлении Штрассера. Возможно, что Гиммлер уже 9 ноября знал, в чем Эльзер должен будет признаться шесть дней спустя.)
И по сей день это темное дело до конца не раскрыто. Немецкая тайная полиция объявила, что виновны в нем следующие персоны: Георг Эльзер, никому не известный человек, арестованный в Мюнхене; Отто Штрассер, вдохновитель этого дела и орудие «в руках британских секретных служб»; и, наконец, сами «британские секретные службы», которые, как было заявлено, отдали Штрассеру приказ организовать и осуществить этот взрыв, а также снабдили его деньгами. 9 ноября 1939 года, на следующий день после взрыва в Мюнхене, двоих сотрудников британского консульства в Голландии, Ричарда Генри Стивенса и Сигизмунда Пэйна Беста выманили к голландско-немецкой границе, где их схватили агенты гестапо и вывезли на территорию Германии. Именно Эльзер и Штрассер должны были стать главными обвиняемыми в грядущем процессе по делу о взрыве в Мюнхене. Во всяком случае, так было заявлено официально.
Изучив материалы дела о поджоге рейхстага, закончившегося откровенным фарсом, хочу привлечь внимание читателя к необычайному совпадению между тем фальшивым процессом и делом о взрыве в Мюнхене, которое планирует инициировать немецкое правительство. Но состоится ли этот процесс на самом деле, мы еще увидим. В деле о поджоге рейхстага настоящим поджигателем был полувменяемый голландский безработный Ван дер Люббе[57]. Думаю, что и в этом весьма сомнительном деле настоящим подрывником является никому неизвестный Георг Эльзер. В деле о поджоге рейхстага лидер коммунистической фракции в парламенте Эрнст Тоглер был назван немецким орудием в руках злобного иностранного врага, который стремится разрушить Германию, – международного большевизма. В нашем же случае таким же немецким оружием в руках злобного иностранного врага, алчущего разрушения Германии – то есть Британии и ее секретных служб, будет Отто Штрассер. В деле о поджоге рейхстага на скамью подсудимых в качестве живых иностранных представителей того самого злобного зарубежного врага, большевизма, попали трое болгарских эмигрантов-коммунистов, которые оказались в это время в Берлине и которым отвели эту самую роль. В мюнхенском же деле роль живых представителей злобного иностранного врага, Британии, должны будут сыграть господа Стивенс и Бест.
Это весьма своеобразное миросозерцание, которое любит действовать по наработанным схемам. Оно чрезвычайно изощренно до решающего момента и совершенно беспомощно после него. Подобно тому, как при убийстве Формиса Германия использовала ту же самую модель, как и при вторжении в Чехословакию, так, полагаю, и в деле о мюнхенском заговоре будет использована старая сказка о привидении.
Должен добавить, что я не верю в то, что процесс по мюнхенскому взрыву вообще когда-либо состоится. После непристойного завершения дела о поджоге рейхстага, когда один слабоумный был обезглавлен, а четверо остальных были оправданы из соображения, что мировое сообщество не заметит всей этой операции якобы антифашистской направленности («ведь мы же освободили невинных»), никаких подобных этому дел в Германии больше не было. Вместо этого был создан Народный суд, в состав которого вошли военные, представители командования штурмовиков, высшие чины тайной полиции. И теперь уже подобные дела рассматривались тайно, так что номер с публичным освобождением невиновных уже не проходил. Может, это и к лучшему. Я, например, не могу поверить после всего случившегося, что немцы снова будут дружно гоготать, наблюдая постановку нового, аналогичного якобы судебного фарса.
Однако сам по себе взрыв в Мюнхене оставляет много вопросов. Отто Штрассеру с сожалением пришлось опровергнуть все сообщения о своей причастности к взрыву, который он, думаю, с удовольствием бы устроил.
Мне удалось узнать – ибо примерно в то же время я очень много общался с ним, задумав написать эту книгу – что его финансовое положение на тот момент было просто отчаянным. Никто, и менее всего британские секретные службы, выказывали беспокойство и желание помочь ему. Я также знаю, что ему неоднократно отказывали в просьбе приехать в Англию, и хотя в обоснование отказов никаких доводов чиновники не приводили, думаю, что это делалось из желания не задеть самолюбия немецкого правительства и лично фюрера, о котором наши лидеры продолжали, как и раньше, думать, что он хочет только мира. Это еще одна яркая иллюстрация состояния нашего мира и всей нашей жизни – когда такому человеку упорно не дают въехать на территорию Англии в то время как тысячи нежелательных элементов получают разрешения, их тепло встречают и даже дают им определенные привилегии в ущерб коренному населению Британских островов.
Сам Штрассер убежден, что взрыв бомбы организовали нацисты по тем же самым мотивам, почему они подожгли рейхстаг – им нужно было дать немцам материальное доказательство существования и наличия неискоренимой злобы у того самого врага, которого они обвиняли в начале войны – Британии.
Похищение двух британских чиновников – дело также очень мутное и странное. Сам ход его разработки и исполнения один в один напоминает методы работы гестапо, как я уже показал на примере постоянных попыток схватить Штрассера и на случае с Формисом. Но здесь есть один важный момент.
Эти два человека, как сообщили наши власти, были приглашены к границе для проведения переговоров по вопросу о мире, инициаторами которых выступил ряд важных лиц или даже целой группы лиц фашистской Германии. Это настолько совпадает с уловками, направленными на то, чтобы усыпить подозрения Штрассера (например, предложения по финансовой или иной поддержке его антигитлеровской кампании), что я убежден, что все это – дело рук гестапо. Тем не менее, остается и второй, хотя и малореальный вариант – то, что предложение встретиться и переговорить о мире действительно
Но я не верю в эту гипотезу. Все детали прежних похищений указывают на то, что первое из моих предположений все-таки ближе к истине. В этом случае для нас не составит труда понять, кто стоит за взрывом бомбы в Мюнхене. Это было дело рук гестапо, которое смогло устроить похищение двух британцев сразу же на следующий день после события – им предстояло сыграть роль преступников.
Для Штрассера это означало лишь одно: после взрыва в Мюнхене ядовитые щупальца гестапо снова приблизились к нему. Он находился всего в нескольких километрах от немецкой границы. Война разгоралась все больше и больше. Гестапо назначило его подсудимым номер четыре, а потому требовало от Швейцарии его выдачи. Однако ему удалось (пока не могу открыть как) в этот крайне опасный момент пробить брешь в стене отказов на его просьбы уехать во Францию. Он получил разрешение на въезд и в мгновение ока оставил Швейцарию, перебравшись через еще одну границу.
Он прибыл в Париж в полной уверенности, что конец гитлеровского режима уже приближается и что потихоньку подходит время, когда он должен вернуться в Германию, чтобы построить там Четвертый рейх. Жил он в это время очень скромно, да и арсенал средств, необходимых для возобновления войны одиночки, был весьма ограничен. Однако, как и прежде, преисполнившись решимостью, он принялся за работу. Он писал, проводил переговоры, брал интервью и сам давал их, пытался уговорить других эмигрантов, в которых он видел хоть капельку веры, организовать Немецкий национальный совет – нечто вроде теневого правительства, которое придет к власти в решающий момент. Он даже находил время для личной жизни, от которой он, собственно, никогда не отказывался. Как я говорил, это был человек необычайной энергии и неизбывного энтузиазма.
Вот в таких обстоятельствах мы и встретились с ним. Он прошел безумную Одиссею – вполне соответствующую нашей ярмарке безумия[58].
Глава 9
Немезида в тени
Весной 1939 года, находясь в своем убежище в Швейцарии, Отто Штрассер почувствовал приближение войны, о которой он говорил уже много лет. Он говорил, что эта война станет неизбежным результатом политики Гитлера, который откажется от каких-либо мер в сфере социальной, полностью погрузившись в сферу милитаристскую. Снова в его жизни настал момент, когда он чувствовал, что орудия вот-вот заговорят снова. Когда началась Первая мировая война, он был молод, он хотел быть первым на поле брани. Но постепенно война спутала все его стройные планы, он понял, что окончательно запутался и что выхода нет. К началу же Второй мировой он уже был просто изгнанником, человеком, объявленным вне закона, за голову которого была назначена определенная награда. Но он также чувствовал, что эта война даст ему возможность вернуться домой и, пусть и с запозданием, исполнить свои задумки в отношении Германии.
Поэтому весной 1939 года он решил провести аудит своей тайной организации на территории Германии. Находясь в Копенгагене, он составил и направил соответствующие инструкции своим затаившимся сторонникам, в которых говорил, что и как они должны будут делать, когда начнется война. Приказ заключался в простых словах: «Приготовиться к бою!» Вот только капитан стоял далеко на берегу, а у экипажа не было билетов…
На страницах этой книги я лишь могу намекнуть, кто из людей, остающихся в Германии, предан Отто Штрассеру, работает с ним. Мне известны их имена, я видел письма, которые они присылают ему, и я могу сказать, что настанет день (притом, что противники Германии будут достаточно грамотно вести войну), когда Гитлер и его приспешники получат весьма чувствительный пинок.
А сейчас, полагаю, настал момент, когда мне нужно показать, как работал «Черный фронт», когда угроза войны стала более чем реальной.
В Великобритании общественное мнение было введено в заблуждение вплоть до самого последнего момента. Вполне вероятно, что многие интуитивно чувствовали, что война стоит на пороге, но они не могли понять, почему так происходит, либо же
Конечно, все это было лживо, непатриотично и крайне вредно. Люди, в обязанности которых входило кропотливое изучение политических реалий, знали или должны были знать, причем еще задолго до описываемых событий, то,
Война началась (по крайней мере, для англичан) 3 сентября 1939 года. И вот с этого самого дня и по сию минуту британцы, не знающие того,
«Начиная с 15 марта 1939 года [с момента вторжения в Прагу], весь ход развития событий ясно показывает, что наш давний прогноз – «Гитлер – это война» – сбывается с угрожающей быстротой. Ряд важных моментов, в частности, вопрос о поставках продовольствия, позволяет говорить, что война вряд ли начнется раньше конца лета. Возможно, она разразится чуть раньше или чуть позже, но это уже совершенно не связано с основным течением событий.
Похоже – насколько в данных обстоятельствах можно предвидеть течение этой войны, – что она будет носить оборонительный характер на Западном фронте и наступательный – на Восточном. Иначе говоря, против Франции и Англии боевые действия будут вестись только на море и в воздухе, а вот против Польши будут вестись наземные операции. Вопреки надеждам поляков, уже сегодня можно с уверенностью предположить, что действия Германии на востоке будут стремительны и успешны, а польские войска, после тяжелых боев и многочисленных потерь с обеих сторон, в течение 6 – 8 недель будут оттеснены за линию, которая во время Первой мировой войны на протяжении многих месяцев была линией Восточного фронта. Возможно, это удовлетворит военные и политические амбиции сегодняшнего Берлина. С другой стороны, война в воздухе может привести – для Германии – к весьма тяжелым последствиям, что повлечет за собой значительное снижение мощи и эффективности германских ВВС в целом, в то время как западные державы, используя в том числе и помощь со стороны Америки, смогут в кратчайшие сроки оправиться от понесенных потерь. Так что с окончанием польской кампании состояние немецких ВВС изменится, причем явно не в пользу Германии, и этот фактор окажет весьма серьезное влияние на грядущие события».
Последние два предложения демонстрируют одну из немногих ошибок Штрассера, которые содержались в данном документе. Он допускал – а в это, как говорят, не верил Риббентроп – что Британия и Франция незамедлительно придут на помощь Польше, из чего он делал следующий вывод: эти страны могут помочь Польше только одним путем – напасть на Германию с воздуха. Это, полагал он, нанесет серьезный удар по германским ВВС, а потому последующее развитие войны будет проходить под знаком ослабления позиций Германии в воздухе. В действительности же и Англия, и Франция, объявив войну Германии и выступив на стороне Польши, не нанесли ни одного удара с воздуха, так что по завершении польской кампании, из которой ВВС Третьего рейха вышли в целости и сохранности, Германия оказалась в куда как лучшем положении, чем предполагал ранее Отто Штрассер.
В этом майском документе говорилось также следующее: «Даже если Италия вступит в войну на стороне Германии, можно с уверенностью предположить, что французский и британский флот быстро обеспечит себе господствующие позиции в Средиземном море. После падения Польши начнется новый политический и военный этап. Гитлер не сможет достичь большего, чем достиг в 1917 году Людендорф – я имею в виду столь желанный для него сепаратный мир, а потому, хочет он того или нет, но ему придется готовиться к войне с Западом. И неважно, по какому пути он пойдет – нанесет прямой удар по линии Мажино, или осуществит свою давнюю мечту и высадит десант в Англии, или атакует не напрямую, а через территории нейтральных государств севера Европы, либо же ударит со всех этих направлений. Главное здесь – это то, что после разгрома Польши (а, возможно, и Румынии) он не сможет избежать столкновения с Западом в отличие от Людендорфа, который смог избежать этого после разгрома России и Румынии. И вот это столкновение явно будет обречено на неудачу».
В отличие от Штрассера я не уверен, что Гитлер начнет великий поход на Запад. Будучи в Германии, я всегда думал, что Западный вал как раз и был построен для такого типа войны, войны, в которой Германия так и не найдет себе мощного союзника и не сможет разбить союз Англии и Франции. А потому и смысл этого проекта как раз и заключается в том, чтобы сидеть за этим Западным валом, сохраняя в целости и сохранности свои сухопутные и военно-воздушные силы и выжидая, когда державы Запада, если захотят, начнут свой поход против Германии. Однако, думали немцы, Запад на это не решится. Скорее всего, рано или поздно они пойдут на переговоры, а следовательно, у Германии останется ее могучая, не ослабленная войной армия, так что страна, переведя дух и выдержав паузу, сможет спокойно начать новые завоевания. Возможно, конечно, что Штрассер и прав; мы это скоро увидим (даже если и не увидели к моменту выхода этой книги).
Далее Штрассер пишет:
«В этот момент [то есть между падением Польши и нападением на Запад] наша задача переходит от стадии подготовки к стадии непосредственного действия: мы должны свергнуть Гитлера с помощью внутригерманской революции. Только так мы спасем Германию. Стратегия нашей кампании, начиная с первого часа войны и до последнего мига, должна подчиняться одному принципе: «Только скорейшее низвержение Гитлера может спасти Германию от расчленения». Ибо если немецкая армия по-прежнему сильна и может вести оборонительную войну на протяжении нескольких лет, то есть шанс на то, что мы можем расстроить планы и остановить растущее желание некоторых сил разрушить Германию. Нашей самой актуальной задачей является распространение этой точки зрения, причем всеми доступными средствами, среди солдат и офицеров, членов национал-социалистической партии, всего германского народа».
Продолжая свою мысль, Отто Штрассер говорит:
«Наши тактические действия должны в некоторой степени учитывать текущие обстоятельства. Мы должны быть нацелены на следующее: создание за рубежом, причем как можно раньше, Немецкого национального совета, в который войдут представители разных политических партий, находящихся «между фашизмом и большевизмом»; подразделения «Черного фронта», находящиеся в Германии, должны объединить свои усилия с другими врагами режима, поставив перед собой общую цель – свержение его; кроме того, они должны проводить в жизнь следующий лозунг: «Ни фашизм, ни большевизм, но союз армии, рабочих и молодежи».
Наша первейшая задача – это свержение Гитлера, возможно, это может произойти между поражением Польши и его нападением на страны Запада. Мы знаем, что только сильная армия спасет нас от второго Версаля. Однако наряду с этой сохраненной армией, нашим главным оружием против излишней страсти к империалистическим завоеваниям станет создание германского социализма. Это необходимый элемент для нашего самосохранения в постгитлеровской Германии. Это также важно и в плане решения вопроса по Австрии и Судетам. Справедливое решение, в пользу которого мы выступаем, а именно – право этих территорий на свободное самоопределение крайне положительно сыграет нам на руку, если мы изменим экономический и общественный строй в Германии. Мир будет относиться к нам подозрительно, а потому мы должны использовать следующий аргумент: «Не разделяйте Германию и не сохраняйте Пруссию, как вы делали до этого. Разделите Пруссию, но сохраните Германию». Это неизбежно повлечет за собой крах прусской административной системы, крупных землевладений, прусской армии, а также федеральной системы во всех сферах немецкой жизни.
Мы должны быть готовы сказать «нет» требованиям Антанты, даже если из-за этого нас на некоторое время отстранят в Германии от власти. Развитие общественной ситуации в Германии и других странах в этом случае даже ускорит формирование нужной для нас атмосферы».
Я привел столь длинные выдержки из данного документа потому, что он увидел свет задолго до начала войны и что в нем весьма ясно и четко видно, насколько Отто Штрассер и его сторонники предвидели грядущие перспективы. С людьми, которые столь хорошо информированы, нужно считаться.
В подтверждение этого я приведу еще одну цитату, но уже из другого документа. Но на этот раз это уже будет не циркуляр Штрассера своим соратникам, а доклад о ситуации в Германии, подготовленный его соратниками, которые находились в рейхе, после чего тайно переданный Штрассеру за рубеж. Он в чем-то даже значимее предыдущего – благодаря точным прогнозам предстоящих событий и еще ряду вещей, которые там звучат. И он великолепно иллюстрирует то взаимодействие между находившимся в изгнании Штрассером и его людьми в Германии, которое продолжалось до самого начала войны, да и в настоящий момент не прекратилось.
В этом документе нет ровно никаких колебаний, напоминающих те, что в этот момент – 28 июля 1939 года, когда до начала войны оставалось всего пять недель – терзали британскую прессу и членов парламента, размышлявших, а что же такое предпримет Гитлер. Запугивает он нас или нет? Возьмет ли он Данциг или не возьмет? Остановится он на этом или не остановится? В общем, снова повторялись зады аж шестилетней давности.
В документе говорилось, что намерение Гитлера так или иначе, «по образцу Мюнхена, либо просто военными действиями», разгромить и расчленить Польшу непоколебимо. «Ни у кого, кто хоть немного знает его самого и его политику, нет ни малейшего сомнения, что в 1939 году он исполнит свое торжественное обещание включить Данциг в состав рейха[59]. Совершенно очевидно, что он сделает это – потому что таким образом он сможет приступить к уничтожению Польши, каковое является обязательным условием его внешней политики в будущем. Конечно, методика Мюнхена максимально бы подошла ему, однако если такой ход действий окажется невозможным, он готов и к «небольшой войне» с Польшей, равно как и к «большой войне» с государствами Запада».
Далее в документе изложен удивительно точный прогноз хода польской кампании – концентрические удары четырех немецких армий, следствием которых станет истощение польских сил, в результате чего немцы смогут захватить Варшаву в течение трех недель. Это позволит Гитлеру, уже после укрепления новой границы, перекинуть основную часть немецкой армии на запад. Примерно летом 1940 года, говорит автор документа, начнется уже «большая война» – с молниеносной оккупации Румынии и Дании как источников нефти и продовольствия, а также с нападения на Голландию.
«Внутренняя обстановка в Германии, – говорится в документе, – поначалу выкажет в данный момент некоторое оживление и может быстро превратиться в нечто, что в ходе войны станет реальным фактором влияния. Нет сомнений, что немецкое общество поначалу поддержит гитлеровский режим в его войне против Польши. На это сработает не только ностальгия по Данцигу и неприязнь к полякам, но также и ожидание того, что Англия сохранит нейтралитет. Подобные ожидания могут оказаться иллюзорными, однако не следует забывать, что и слова, и поступки правительства Чемберлена до самого последнего момента именно такие иллюзии и питали. Моментальное же вступление Англии в войну в первое время только придаст новый импульс старой песне о коварном Альбионе, хотя, безусловно, это событие станет для немцев серьезным ударом. Однако произведенное потрясение будет иметь по-настоящему глубокий и продолжительный эффект только в том случае, если английские и французские ВВС начнут бомбардировки немецких городов. Совершенно справедливо, что люди с хорошей нервной системой и четким сознанием этих воздушных атак не испугаются, а, наоборот, начнут еще упорнее сопротивляться, однако точно так же справедливо утверждение, что люди с истощенной нервной системой и находящиеся в неустойчивом душевном состоянии начнут сеять семена паники. В 1939 году нервы у немцев были не в самом лучшем состоянии, в большинстве случаев над ними довлело чувство вины, поскольку им долгое время приходилось подавлять в себе лучшие поползновения и мысли из боязни государственного террора. Пока с фронта будут приходить победные реляции, все эти настроения – ненависть к Гитлеру, сочувствие его противникам, панические состояния – будут нейтрализованы. Но когда станет ясно, что наступательная война против государств Запада стоит у дверей, в Германии тут же начнет складываться революционная ситуация, которая будет лишь усугубляться при попытках удушить ее. Судьба Гитлера, исход войны, судьба мира и Европы зависят от того, как будет использована эта революционная ситуация в Германии».
В этом документе, как и в циркуляре Отто Штрассера, содержится предположение о том, что против стран Запада развернутся серьезные наступательные действия. Я в этом сомневаюсь. Если что-то и начнется, то все будет гораздо проще.
Однако во всех остальных отношениях эти два документа, написанные задолго до начала войны, кажутся мне весьма вероятными и, более того, подходящими для моего повествования. Они показывают нам зародыш революции. Младенец может появиться на свет мертвым, а может и наоборот, эдаким крепышом, но сам зародыш – вот он, и вы видите его на страницах этой книги. Мы видим, насколько верно и, в общем-то, со сколь небольшими поправками эти неизвестные нам люди смогли проникнуть в мозг Гитлера, разглядев будущее Германии, будущую войну и разработав, в соответствии со всем этим, свои планы. Именно так и работает «Черный фронт».
Именно так Немезида невидимо стала выходить из тени. И эти два документа являются живой иллюстрацией всему тому, что делали Отто Штрассер и его «Черный фронт».
Глава 10
Четвертый рейх?
Я рассказал о жизни немца Отто Штрассера вплоть до самого последнего момента и так, как он ее прожил. Она привела его в Париж, где он жил в бедности, но так и не прекратил своей борьбы, не считаясь ни с какими затратами и жертвами. Возможно, его время скоро настанет.
Солнце Гитлера начинает понемногу закатываться. Он уже становится объектом изучения для историков; в тиши последних дней они смогут вполне спокойно поизучать его. Для нас же, кто еще живет сегодня, он – уже герой вчерашнего дня, хотя и будет досаждать нам еще какое-то время.
Он был разрушителем; как говорит Отто Штрассер, его роль в наше время – роль разрушителя, и он с блеском выполнил ее до конца. Он уже уничтожил дома и погубил жизни миллионов людей, и может и впредь погубить жизни миллионов.
Но его время уже истекает, и для нас, живущих сегодня, важным становится следующий вопрос: кто придет после него; какая Германия заступит место Германии Гитлера; сможем мы, наконец, мирно сосуществовать с той Германией; сможем мы, наконец, планировать свое будущее и жить для своей страны, вместо того, чтобы по призыву кучки стареющих господ идти в атаку и умирать за них; и, самое главное, есть ли надежда на то, что после этой войны наступит более справедливый социальный строй, что надежды, с которыми шло на войну поколение 1914 года, наконец, будут оправданны. Или и поколение 1939 года тоже будет зачислено в разряд потерянных?
Надежды на лучшее общественное устройство, как я полагаю, тщетны, если на последней стадии войны не появятся новые люди и новые идеи. Однако на этих стадиях люди могут еще хуже понимать, за что они сражаются, нежели в начале войны. Г-н Чемберлен за все время своих выступлений по поводу войны (а выступал он с речами на сей счет каждую неделю) лишь однажды сказал то, под чем бы подписался любой простой человек. Это была фраза, состоящая из четырех французских слов:
И это правда; с таким утверждением может согласиться каждый; это то, что нам подсказывает наш внутренний голос; мы должны покончить с этим кошмаром. Но после этого г-н Чемберлен всегда говорил по-английски, заявляя, что, конечно же, мы не хотим передвигать «старые пограничные посты» (то есть те посты, которые поставил Гитлер после четырех вторжений – старые?), что мы не хотим «мира через отмщение», и так далее, и вот уже война в разгаре, а мы все попустительствуем агрессору.
И тут перед нами маячит страшная опасность, заключающаяся в том, что после этой войны процесс размывания всех человеческих норм, относящихся к правде, справедливости и человечности, будет продолжаться и продолжаться. И что время будет использовано не на то, чтобы уничтожить реальное зло, выросшее между 1933 и 1939 годами, и отрегулировать те колебания в обществе, которые породило девятнадцатое столетие и которые так и будут продолжаться, никем не сдерживаемые, а на то, чтобы найти новые источники топлива и создать новую форму зависимости, зависимости от машин.
Этот период разрушения, в котором Гитлер сыграл самую важную роль, продолжается уже тридцать пять лет. Все это время Европа шла от кризиса к кризису, от войны к войне: марокканский кризис, война в Триполи, Балканский кризис, Балканские войны, мировая война, оставившая пол-Европы в развалинах, затем революция, анархия, инфляция, путчи, затем уже войны более мелкого масштаба – турецко-греческие, Абиссинская война, Рейнский кризис, бескровные войны с Австрией, Чехословакией, в Судетах; албанская война, польская война и, наконец, теперь уже и большая война.
Если все так и будет продолжаться, то мы, в Европе, получим «китайский вариант», о чем я писал в одной аналитической записке еще в 1936 году – война скоро придет в Европу, если не преградить ей путь, говорил я тогда, и эта война либо закончится быстрой победой Германии, либо выльется в затяжную борьбу, которая затянет Европу в нечто похожее на тот хаос, который царит сейчас в Китае.
Если мы принципиально хотим пережить все это, то мы
Именно это и является самой серьезной опасностью в этой войне – я, по крайней мере, так полагаю. А именно то, что наши правители, пусть и не испытывая уже иллюзий в отношении Гитлера, постараются установить в Германии такой режим, представители которого будут максимально похожи на них, не принимая во внимание те стремления к лучшему, более справедливому и стабильному общественному устройству¸ которые живут в душе каждого человека. Если подобные надежды все время разочаровывать, то неизбежно наступает отчаяние и анархия.
Вот почему я вздрагиваю, когда вижу, как на втором плане передвигается фигура Геринга. Геринг это символ огня и меча – поджога рейхстага и нынешней войны.
Человек, привыкший думать, что Гитлер есть нечто хорошее для человечества, ну или, по крайней мере, хотя бы для представителей своего класса, теперь обращает свой взор на Геринга. Нам нужно было получше знать, кто такой Гитлер, думают они; разве он не был художником-самоучкой? А вот Геринг… о-о-о… вот это мужчина, вот это вождь. Как жаль, что он не стал фюрером. Ну, может, еще станет.
Поэтому мы и читаем 14 января 1940 года следующие слова маркиза Лондондерри. Теперь, уже зная о «неуравновешенности» Гитлера, он говорит, что «он точно и верно оценивает особенности характера Геринга». Оценка эта такова: «Геринг надежен, он заслуживает доверия во время кризиса. Он настоящий немец; он может быть жестоким и безжалостным, может быть неразборчивым в средствах, но я лучше буду иметь дело с фельдмаршалом Герингом, чем с каким-либо немцем из виденных мною до сих пор».
Точно так же обстоит дело с сэром Невилом Хендерсоном, который долго упорствовал в своих заблуждениях относительно Гитлера и его национал-социализма («этого великого социального эксперимента»). Он очень плохо знал Германию, когда был назначен сюда послом Англии. Было это за пару лет до вторжения, но и изучать эту страну он особо не торопился[62]. «Геринг может быть мерзавцем, – сказал он в январе 1940-го, – но все-таки он не законченный негодяй». Подобная градация может показаться весьма интересной людям неосведомленным. А вот для более пытливого ума в этих терминах кроется большая разница. Мерзавец – это всего лишь человек, который мог отправить на тот свет своих товарищей по службе вместе с семьями, бросить тысячи соотечественников в концлагеря, поджечь рейхстаг и т.д. – все это, возможно, и нехорошие дела, но никак не грязные. А законченный негодяй – это, по-видимому, тот человек, который заключает союз с большевиками.
И вот мы возвращаемся на круги своя – те же слова, те же мысли. Те же иллюзии или, скорее, то же желание быть обманутым. Та же угроза для Англии, угроза Европе и нашему общему будущему. Геринг, этот поджигатель рейхстага, человек, отдававший «расстрельные» приказы, палач генерала Шлейхера, фрау Шлейхер, Грегора Штрассера и бесчисленного количества беззащитных людей; автор тайного перевооружения немецкой армии; человек, который в первой своей речи после окончания войны заявил, что «если моя солдатская душа добьется своего, то я покажу этим
Я упомянул об этом потому, что хочу сказать, причем заблаговременно, что любая сделка с Герингом будет иметь для нас самые негативные последствия. Как раз именно Геринг, а не Гитлер и привел нас на тот путь, по которому мы сегодня идем. Именно он заявил в декабре1934-го корреспонденту Рейтера: «Опасения англичан по поводу нападения с воздуха лишены всякого основания, потому что у Германии нет технической возможности, чтобы осуществить подобного рода атаку. Конечно, у нас есть несколько опытных образцов, но говорить, что у нас есть сотни боевых самолетов – просто нелепо». И тогда же, в декабре1934-го, г-н Болдуин заявил: «Дело не в том, что Германия очень быстро идет вперед и скоро сравняется с нами. Если Германия будет продолжать выполнять свою программу без ускорения и если мы будем продолжать выполнять нашу программу в установленных ныне пределах, то, по нашим оценкам, через год разрыв между нами в Европе – только в Европе – составит примерно 50 процентов». Буквально через 12 недель, 12 марта 1935 года, Геринг, чьи тщательно скрываемые ВВС к тому моменту достигли желаемого уровня превосходства, с иронией ответил корреспонденту одного из британских изданий: «Переоснащение германских военно-воздушных сил в настоящий момент завершено, и мы создали независимое министерство авиации, которое возглавил я». Прошло еще несколько дней, и Гитлер заявил Джону Саймону и Энтони Идену, что германские ВВС так же сильны, или даже сильнее, чем британская авиация на всей территории Британской империи[63].
Доверять человеку, который, посмеиваясь, обманывал наших лидеров, общаться с ним, исходя из того, что он якобы вменяемый и ему можно доверять, означает пригласить в свой дом катастрофу. И это только один пример насчет Геринга, который должен заставить любого британского государственного деятеля отпрянуть, подобно напуганному жеребенку, в сторону, когда ему предлагают хоть какую-то сделку с Герингом. Я вспомнил об этой истории потому, что Габсбурги и Бурбоны показали нам, что некоторые люди так ничему и не научились.
До тех пор пока неинформированный или упрямый и просто упертый человек будет определять политику Англии, мы будем проигрывать эту войну. То есть я имею в виду, что если мы не совершим никаких грубых ошибок, то на поле битвы мы не проиграем, но мы снова не сможем повлиять на мирный договор.
Я пишу эту книгу в феврале 1940 года, и положение дел на сегодня таково:
Мы не можем – при отсутствии грубейших промахов – проиграть эту войну на поле битвы, потому что 1) Германия не смогла вбить клин между нами и Францией или между Францией и нами, после чего напасть на каждого в отдельности; и 2) Германия не нашла союзника, чей военный потенциал, объединенный с ее мощью, был бы достаточен, чтобы союзно напасть одновременно на Францию и Британию и разгромить эти страны.
Союзник, с которым она могла бы сделать это – и именно поэтому я всегда очень боялся, что наши руководители с тупым упорством воплощают в жизнь позорную политическую линию, ошибочно названную политикой умиротворения, которая привела к договоренностям между Германией и большевиками – так вот, этот союзник Советская Россия. Но ей нужно было это делать, если она вообще намеревалась делать это, сразу же в первые дни войны. Полноценный нацистско-большевистский военный альянс, совместное наступление всей мощью обеих армий, было бы ужасной опасностью для нас, но, по крайней мере, мы можем сказать, что мы находимся (и будем находиться) в гораздо лучшем положении, чтобы встретить врага, чем полгода назад.
Существует две опасности, между которыми нам надо проскочить. Первая заключается в том, что Германия будет разбита и истощена до такой степени, что в итоге она будет ввергнута в хаос и попадет в объятия коммунизма. Но это маловозможный вариант.
Другой вариант – и наиболее опасный – состоит в том, что, ослепленные перспективой
Поделиться книгой: